Последнее слово

Русе Болтон не боится старых богов и их гнева: судя по тому, что происходит вокруг, те уже давно утратили всякий интерес к судьбам людей. Если же после смерти есть некий суд — что ж, Русе готов принять это. Он все сделал правильно, и стыдиться ему нечего. В богороще безлюдно. Остальным, кажется, неуютно находиться здесь — или просто слишком холодно. Но Русе любит мороз: в такую погоду воздух становится словно бы свежее, и оттого дышать легче. Русе бродит между покрытых снегом темных деревьев, погруженный в свои мысли, — и вдруг чувствует близкое присутствие другого человека. Это острое, почти физическое ощущение выводит из задумчивости. Оглядевшись, Русе почти сразу замечает Барбри Дастин. Высокая, в темных одеждах, она стоит у сердце-древа и медленно гладит белую кору покрасневшими от мороза пальцами. Ее глаза закрыты, а губы шепчут неслышные слова. Снег скрипит под ногами, и Барбри мгновенно оборачивается на звук. Ее лицо выражает тревожное недовольство. — Добрый вечер, миледи. Извините, что помешал, — Русе чувствует смутную досаду, оттого что она так скоро его заметила. — Ну что вы, — Барбри ехидно улыбается. — Как вы могли мне помешать? Это ведь ваш замок. Я вас оставлю, пожалуй. Подобрав подол простого черного платья, она шагает через небольшой сугроб, и Русе очень хочется задержать ее, схватив за руку. Просто чтобы не позволить оставить последнее слово за собой, как это обычно бывало. — Я не просил вас уходить, — тихо говорит Русе. — Вы вовсе не мешаете мне. Останьтесь, пожалуйста. Барбри резко застывает, будто она только и ждала этих слов. Ее осанка кажется неестественно прямой. — Что ж, как прикажете. Они молчат. Русе смотрит перед собой, на темные воды незамерзающего пруда. Барбри глядит вверх, на тусклое черно-серое небо. Чуть склонив голову, Русе замечает, как снежинки путаются в ее густых каштановых волосах. Вечер, тихий и беззвездный, кажется ненастоящим. — Не жалеете, миледи? Это звучит продолжением однажды начатого разговора, но Барбри совсем не удивляется. — О чем именно прикажете жалеть, милорд? Я прожила долгую жизнь, полную самых разных сожалений. Она ухмыляется, и сеточка мелких морщин вокруг ее глаз становится заметнее. Русе нравится это: со странным для себя злорадством он выискивает в Барбри несовершенства — седые волосы, скорбные складки у рта, чрезмерная худоба. Напрасный труд — Барбри все еще красива. Русе вынужден признать, что в его глазах она, очевидно, останется таковой до самой смерти. — Вы могли бы стать хозяйкой этого замка, — равнодушно замечает он. Барбри кривит тонкие губы. — Я хотела этого когда-то, — она делает долгую, мучительную паузу. — Но хозяином в этом случае стали бы не вы. Невдалеке громко каркают вороны. — Будьте осторожны, милорд. Не следует говорить о подобном, особенно здесь, — строго произносит Барбри. — И вспоминать не нужно. «Не нужно — и нечего», — мысленно прибавляет Русе. Нечего вспоминать. *** Бетани Рисвелл была очаровательной юной леди. Скромная, легко краснеющая, тихая, с миловидными ямочками на щеках — Русе не мог пожелать себе жены лучше. Но будь на то его воля, он выбрал бы другую — ее младшую сестру, Барбри. О ней болтали всякое: что более наглой и самодовольной девицы не сыскать на всем Севере, что втайне она любит наряжаться в мужскую одежду, что отдала свое девичество Брандону Старку без малейшего сожаления и раскаяния. Зато Барбри не прятала взгляд, когда Русе смотрел на нее, и не заливалась краской от любого слова. Втайне ему всегда нравились смелые и яркие. Вот только жениться на младшей сестре в обход старшей значило оскорбить лорда Рисвелла. Такого Русе не мог себе позволить. — Вы ведь будете добры к нашей Бетани, милорд? — строго спросила Барбри за неделю до свадьбы. — Не в моих привычках обижать женщин, если они ведут себя подобающе, — сухо ответил Русе. — Моя сестра будет вам хорошей женой, — Барбри смотрела на него не слишком дружелюбно. — Она очень милая. Надеюсь, и вы станете ей хорошим мужем. Я буду навещать ее, с вашего позволенья. Русе мысленно отдал должное нахальству этой девицы. — Навещайте, если отец отпустит вас. Не знаю, что вам рассказывали о Болтонах, миледи, но мы не запираем своих жен в темницах. На остроносом лице Барбри мелькнуло ехидное выражение. — Что, неужели и шкуры с врагов не сдираете? — Увы, миледи. В последнее время не доводилось. — Вот оно что, — она изобразила ужасное огорчение. — Если вы скажете, что у вас нет комнаты, где вместо гобеленов развешана человеческая кожа, я буду страшно разочарована. Русе не удержался от усмешки. — Приезжайте и посмотрите сами, миледи. Барбри неожиданно тепло улыбнулась в ответ: — Я приеду. *** Бетани дрожала, когда Русе впервые поцеловал ее, стоя под раскидистой кроной чардрева. Она дрожала и в спальне, когда Русе лишал ее невинности. Дрожала и молчала, точно боялась, что ее растерзают за один вырвавшийся стон. Все это время Русе никак не мог перестать думать о том, как бы вела себя Барбри. Пожалуй, она не стала бы смущаться и робеть. Она бы поцеловала его первой, горячо и страстно, и не пыталась бы изобразить холодность, присущую девицам. Если верить сплетням, она уже и не была ею. Эти мысли были совершенно бесполезными и оттого ненужными. Русе не стоило большого труда избавиться от них. *** Барбри приезжала редко — очевидно, отец решил держать ее в строгости. Каждый раз после ее визита Бетани словно бы оттаивала: становилась разговорчивой, почти веселой. Русе знал, что жена боится его, но не понимал отчего. Он не обижал Бетани, ни словом, ни делом. Откровенно говоря, Русе едва замечал ее. Говорить с молодой женой было решительно не о чем, а для исполнения супружеского долга слова были не нужны. Впрочем, нельзя сказать, что эта близость была приятна: иной раз Русе казалось, что с тем же удовольствием можно было бы отыметь мертвеца. — Отчего Бетани так грустна? — спросила как-то Барбри, дожидаясь, когда сестра спустится к ней для прогулки. — Не я тому причиной, миледи, — спокойно отозвался Русе. — Правда? — Барбри склонила голову вбок. — Про вас говорят, будто вы совершенно бесчувственный человек. — Вот как. Взаимный обмен неявными подколками, в который превращалась любая их беседа, изрядно забавлял Русе. — Ваша прошлая жена умерла совсем юной, — Барбри повернулась к нему спиной и отошла к окну. Игра света сделала ее скулы острыми, точно ножи. — Лихорадка никого не щадит. — Да уж, — Барбри прикрыла глаза от бьющего в лицо солнца. — Как и равнодушие супруга. А правду говорят, что пиявки, которых вы так любите, высасывают все чувства? Кажется, эти подколки зашли слишком далеко. — Только дурную кровь, — Русе помолчал. — И то, что чувствовать не следует. — Вот отчего вы так к ним привязаны. Барбри хотела было сказать что-то еще, но тут ее окликнула Бетани. Взявшись за руки, сестры ушли на прогулку. Провожая их взглядом, Русе привычно подумал, что выбрал совсем не ту сестру. Не то чтобы это огорчало всерьез — просто вызывало легкое сожаление. *** Шли годы. Бетани наконец-то родила здорового сына, Домерика, и заботы о ребенке увлекли ее. Барбри вышла замуж за Виллама Дастина, но вскоре потеряла его на войне. Кажется, она не слишком сильно горевала, — скорее, снова злилась на Старков. Иногда, наблюдая за тем, как Барбри возится с подросшим племянником, Русе снова думал о выборе, сделанном когда-то. Ему нравилось, как Барбри смеялась — громко, не сдерживаясь. Нравилось, как она смотрела на него — с вызовом, точно испытывая. Нравилась ее язвительность, которую некоторые считали проявлением дурного характера. Впрочем, Русе вовсе не терзался тяжелыми мыслями, и его сердце не билось чаще, когда Барбри легко обнимала его на прощание. *** Бетани умерла, едва Домерику исполнилось пять. — Вот и все, — тихо сказала Барбри, выйдя из крипты, где ее сестра осталась лежать навечно. — Вы когда-то сказали, милорд, будто Болтоны не запирают своих жен в темницах. Врали, выходит? Ее губы дрожали. Русе вспомнил, что Барбри очень любила сестру и, наверное, ей больнее, чем ему. Откровенно говоря, он сам не испытывал ничего. — Врали, — ответила Барбри сама себе. — Бесчувственный вы человек. Она казалась слишком бледной, и Русе взял ее под локоть. Вырываться Барбри не стала: с удивительной покорностью она позволила проводить себя в спальню и налить вина. — Выпейте, станет легче, — неискренне пообещал Русе. — Не станет, — Барбри пристально посмотрела на него. — Не от вина, по крайней мере. Глаза у нее были усталыми, покрасневшими от слез, и это показалось вдруг до странности привлекательным. — Не смотри на меня этим взглядом, — Барбри подошла совсем близко. — Целую вечность уже смотришь. Она целовалась ровно так, как Русе и представлял себе давно — страстно, горячо, чуть прикусывая губы. Потом она села на стол и, задрав юбку, приглашающе раздвинула колени. — Давай прямо здесь. Русе всегда считал, что он не из тех дураков, что покупаются на дешевые женские трюки. Но, очевидно, прежде ему просто не встречались такие, как Барбри. Первый раз в жизни Русе не смог сдержаться по-настоящему, а не оттого, что на самом деле позволил себе это. Так было с мельничихой — Русе был в ярости, однако точно знал, что делает, — и позволил себе довести все до конца. Сейчас было совсем не так. Русе никогда не интересовался, сколько у Барбри было мужчин до мужа и после. Судя по тому, как легко он вошел в нее, немало, и это отчего-то злило. Как будто Барбри была обязана хранить ему верность. Как будто он сам хранил. Забывшись, Русе стиснул правое запястье Барбри так крепко, словно та хотела вырваться. Но она даже не пыталась: она обнимала его коленями, точно боялась, что Русе опомнится и отстранится. Но оказалось слишком поздно, чтобы опомниться. И чтобы врать себе — тоже. Барбри всегда нравилась Русе слишком сильно. Особенно сейчас. Нравились ее затуманенные карие глаза. Нравились ее тонкие щиколотки, что скрестились за его спиной. Нравилось, как она стонет, прикусив ладонь. Нравилось, как сладко пахнет ее разгоряченная кожа. Удивительно, что Русе не сказал ничего из это вслух, особенно когда перед глазами потемнело от предвкушения близкой разрядки. Когда все закончилось, Барбри резко поднялась со стола. Ее лицо было до странности сосредоточенным. — Только не упрямься сейчас, хорошо? — Русе скользнул мутным взглядом по узкой спине и чуть выступающим лопаткам. Слова слетели с языка сами. — Не упрямься и выходи за меня. Правда, для приличия придется выдержать траур, но это неважно. — Нет, — Барбри покачала головой, поправляя платье. На ее запястье расцветал свежий синяк. — Я не пойду за тебя. В моей жизни хватило мужчин, которые считали, будто могут сделать со мной что угодно. Больше такого не повторится. Да и ты на самом деле этого не хочешь. Отказ был унизителен еще и тем, что голос у Барбри не дрогнул. Как, впрочем, и у Русе, когда он делал это ненужное, глупое предложение. Утро следующего дня вышло тяжелым. — Почему ты не останешься, тетя? — глаза у Домерика были припухшими от слез. Мальчик только потерял мать, ему было простительно, но Русе все равно посмотрел на него строго. — Не уезжай, пожалуйста. Не боясь запачкать платье, Барбри опустилась перед Домериком на колени, так, чтобы смотреть в глаза. Она любила племянника совсем как сына, и на миг Русе показалось, будто она передумает и останется. Не ради него, но все же рядом с ним. — Я не могу, мой дорогой, — Барбри крепко прижала Домерика к груди. — Но мы скоро увидимся, обещаю. Я очень тебя люблю. *** Домерик рос и постепенно становился все больше похожим на Барбри, на всю их ринсвелловскую породу. Оттого Русе отпустил сына в Барроутон почти с радостью: каждый день видеть перед собой острое скуластое лицо было отчего-то неприятно. Как будто это напоминало о чем-то неслучившемся. Впрочем, когда Домерик улыбался, легкомысленно и чуть ехидно, совсем как Барбри, Русе хотелось никогда не отпускать его от себя. Но это было темное, плохое желание. *** Домерик умер дождливой темной ночью, и Барбри горько плакала, уткнувшись Русе в плечо. Ее растрепанные волосы мягко щекотали шею, и хотелось, чтобы это прикосновение длилось как можно дольше. Русе никогда не умел утешать плачущих женщин, и оттого сказал только тихое: — Оставайся. Барбри подняла взгляд, удивленный и будто испуганный. — Оставайся на ночь, — пояснил он. — Завтра уедешь. Барбри резко, будто стыдливо опустила глаза, и Русе понял вдруг, что упустил свой шанс. Сейчас она бы не отказала. Сейчас она бы осталась с ним. От этой мысли сердце забилось чуть чаще. — Останусь, — хрипло проговорила Барбри. — Но спать я буду одна. *** С годами время словно бы шло быстрее, и от воспоминаний оставались одни обрывки. Барбри больше не приезжала — в Дредфорте не осталось тех, кого она любила. Русе не вспоминал о ней — пиявки высасывают дурную кровь и плохие мысли. Они встречались иногда, но говорили друг с другом, словно чужие. Впрочем, такими они и были. *** …Снег идет сильнее, и красные листья чардрева кажутся белыми. — Нет, мне не о чем жалеть, мил… Русе, — уверенно говорит Барбри. — О чем мне жалеть, об одной ночи? Ты утопил весь север в крови. То, что творит твой отвратительный бастард, — дикость. Я видела этого мальчишку, Грейджоя, и… Это неправильно. Так не поступают уже давно. Ты же сам говорил мне тогда, помнишь? .. Русе слушает эти обвинения с холодной незаинтересованностью. Впрочем, ему всегда нравилось смотреть на Барбри, когда та злилась. — Иногда я думаю, что в этом есть и моя вина. В том, что твой бастрад и ты… — она молчит. — Я могла остаться тогда, у нас могли быть дети. А может, я бы умерла рядом с тобой, как и моя сестра. Да, так бы и вышло, скорее всего. Барбри вдруг улыбается, ядовито и злобно: — Надеюсь, твоя новая жена проживет дольше. Судя по ее виду, она весьма… живучая. А ты, — она смахивает снежинку со щеки, — ты, боюсь, пожалеешь однажды. И это не угроза, нет. Просто предчувствие. Север помнит, тебе ли не знать. Русе не отвечает. Да и что говорить, эта вздорная женщина сама все сказала. Становится холоднее. Ночь входит в свои права. Вздрогнув, Барбри пристально смотрит на Русе, а потом делает шаг навстречу. — Для тебя все это было игрой, — шепчет она, ледяными пальцами касаясь его ладони. — Любовь, ненависть, горе, радость… Ты ведь бесчувственный, Русе. — Не с тобой. Барбри ухмыляется. — О да, не со мной. Но я все равно не жалею. А теперь хватит, дай мне уйти. — Уходи, — Русе возвращает ухмылку, слегка торжествующую. — Я не держу тебя. Никогда не держал. — А следовало бы, — в сердцах бросает Барбри и отворачивается. Снег валит все гуще. — О чем ты просила старых богов, когда я пришел? — поддавшись моменту, Русе ловит ее за запястье и крепко сжимает. — Какая тебе разница, — шипит Барбри. — Не о твоей смерти. В этом-то Русе не сомневается. Нахмурившись, она смотрит на него — и вдруг быстро, точно испуганная девчонка, целует в губы. Поцелуй, хоть и совсем короткий, кажется горьким и соленым. — Все, хватит этого. Достаточно. Едва отстранившись, Барбри уходит, и Русе, как это было не единожды, смотрит ей вслед. Наверное, ему и в самом деле стоило выбрать другую сестру в тот раз. Впрочем, какая теперь разница.