Битва за солнце

Я хочу видеть всё покрашенным, покрашенным в черный цвет, Черный, как ночь, черный, как уголь. Я хочу видеть солнце стертым с неба, Я хочу видеть всё окрашенным в черный цвет... The Rolling Stones

       То, как всё сложилось, как резко мир вокруг погрузился во тьму — не лучшая сторона медали. Сидя на кованых стульях, глотая чёрное вино, никто из них не имел права выбора. Собеседник, сидящий напротив, всегда прятался в тени. Он был, как её лучшая часть, верх наслаждения, крошечная вишенка на маревных сливках. Лучший среди лучших и худший среди них. Злее него были, разве что, демоны, сидящие в людях.        Руки, прикованные к железным подлокотникам, практически горели. Что-то внутри все чесалось, рвалось наружу, заставляло их говорить то, что, казалось бы, никогда бы не вылезло из глотки даже под страхом смерти. Маленький червь в голове, такой же тёмный, как и вино, которым они давились, прогрызал всё больше стен, взбирался туда, где были самые тёмные, самые далекие мысли, которые их хозяева старались спрятать ото всех.        — Сколько человек ты убил за свою жизнь?        Вопрос ребром встает в голове. Ты не имеешь права выбора, чтобы решить, о чём тебе думать. Лишь рычишь, уклоняешь голову от ненавистного бокала, который будто бы по велению мысли парит в воздухе и сам поит гостей, коими им не посчастливилось стать.        Он никогда не смотрел на свои большие победы как на убийства. Всегда применялся термин «уничтожение», «стирание с лица земли», но никак не «убийство». Нацу нравилось думать, что он избавил мир от зла, отстраняя любые мысли о том, что убил в ком-то жизнь. Или вообще предпочитал не думать об этом. После очередной победы главным было вовремя сбежать с места боя, пока в голове не всплыл факт того, что он отобрал чью-то жизнь.        — Камелия, убери вино. Наш гость не может говорить.        Бокал, точно повинуясь, снова исчезает в темноте. Нацу счастлив, что его избавили от тошнотворно-сладкого напитка, но вместе с этим уходит и последний рассудок. Теперь в висках стучит лишь одно слово: "правда". Горькая правда, от которой хочется пить, - что ж, пропажа вина уже не кажется такой удачной.        Ещё одна «не та» сторона медали.        — Ну же… давай, говори.        — Тридцать семь…        — Сколько? Я не слышу.        — Тридцать… семь…        — Сколько? Громче!        — Тридцать семь!        Некто, сидящий напротив, громко смеётся. Ему, безусловно, весело. Нацу не видит его лица. Только мерцающие в слабом свете зубы, так удачно вписанные в широкую улыбку, что та кажется улыбкой Дьявола, и он, если не был им, то наверняка стал бы. В скором времени.        — Забавно, забавно… девушка, которая была вместе с тобой, как будто твоя противоположность. Её душа чиста: ни одного человека, ни одного существа, ни одного демона... Камелия, дорогая, приведи этого ангела. Нам втроём будет веселее.        Как они оказались в подобной ситуации? — спрашивал себя Нацу. Ответ не находился. Вернее, он был, но сейчас, когда в его голове прочно засела мысль о чёрной ненависти ко всему вокруг, она казалась слишком страшной.        Задание выглядело до нельзя простым. «Вы нам сосуд, мы вам — три миллиона», — был короток заказчик. Он дал им указание, они пришли на место. Старый театр кукол, да и всё, вроде бы как, нормально. Там они нашли вазу размером со льва, взяли её и уже собирались отнести, как по стараниям его дорогой напарницы ваза разбилась.        Нацу был зол на Люси, зол нечеловечески. Раньше мысль о том, чтобы обвинить её в этой беде, даже и мелькнуть не смела в его голове. Теперь она уже казалась корнем зла. Нацу не знал, что случилось, почему она упустила вазу. Было это из-за их вздора, или потому, что ей не хватило сил донести сосуд, теперь уже не имело значения.        Хлопнула дверь, отодвинулся стул. Некто, до этого сидящий напротив, встал, а на его место посадили напарницу Нацу. Но её лицо не было в тени, как лицо его прежнего собеседника, а состояние оставляло желать лучшего: до смерти перепуганные покрасневшие глаза, отвратительная, почти смертельная бледность, синеватые следы и синяки, как будто кто-то слишком сильно сжимал её хрупкое тело. Ох, как его сейчас бесила эта хрупкость… казалось бы, раз коснись, и она сломается, подобно фарфоровой кукле.        Некто собирался уже начать свою речь. Он прочистил горло, гордо прогнул спину, схватил бокал с нескончаемым вином. Сначала посмотрел на парня, потом на девушку, отметил между ними разницу. Но так и не заговорил: Нацу начал первым.        — Это ты! Ты во всём виновата! Зачем было брать на себя вазу, если твоих сил недостаточно, чтобы её удержать?!        Упрёк в его голосе Люси почувствовала как никогда раньше. Это не было похоже на злобное замечание со стороны друга, вместе с которым ты вдруг оказался в беде. Это было самое что ни есть настоящее обвинение, вместе с которым в её голове поселилась мысль о том, что если бы ей сейчас дали пистолет всего с одной пулей, она бы приложила его к своему виску и неминуемо застрелилась. Как можно было терпеть подобное?        — Почему ты так зол на меня, Нацу?! Разве не по твоей вине она разбилась? Да, несла её я, но ведь толкнул меня ты!        — Вот только не надо переводить на меня стрелки, мы ведь оба отлично знаем, что во всём виновата твоя слабость, Люси. Ты ведь сама об этом думала, не так ли? Сколько раз ты закрывалась у себя в квартирке, оплакивая проигрыш, в то время как мы праздновали победу? Ну же, Люси, давай. Вспоминай.        — Ты… ты ошибаешься…        — Нет. Из нас двоих ошибаешься именно ты, Люси. Я ведь прав. Согласись: ты слабая. И ты же всегда становишься нашей проблемой. Сколько раз всем приходилось спасать тебя?        Люси прикусила губу, всё ещё стараясь избавиться от тошнотворного желания расплакаться. Словно невидимый кат, стоящий рядом с ней в тени, попытался отрубить ей голову слишком тупым мечом. Её шея надорвалась, голова, болтаясь, опустилась вниз, сердце практически разорвалось от боли. Это было состояние, когда ты не можешь ни кричать, ни молчать, ни умереть, ни-че-го, что помогло бы заглушить боль.        — Что? Почему вы перестали говорить? Камелия, вина! Вина моему ангелу, вина! Быстро!        Бокал на сей раз оказался у Люси. Она медленно подняла голову, но захотела опустить её обратно, встретившись с невероятно злым взглядом своего напарника. Она отказывалась пить, отворачивала голову, искала пути отступления, но их, конечно же, не было. Всё это с каждым мигом всё больше становилось похожим на ночной кошмар.        Когда у её рта оказалось вино со столь сладким запахом и вкусом, мир медленно остановился. Она осмотрелась кругом одним только взглядом, не шевелясь, и поняла, что все замерло. Время остановилось, силы медленно покидали её. Люси засыпала, но странным сном, неспешно опадая на стол. Только это, наверное, и было тем, что спасло её, но стало самым переломным моментом, который Люси только могла себе представить.        Он послужил точкой невозврата, и всё никогда больше не вернётся на свои места. Начиналась битва за солнце, после которой оно неминуемо окрасилось бы в чёрный.