Черновик моей бессонницы

Белый сигаретный дым скатывается по гортани. Но, почему-то, не в лёгкие, а в желудок. Он заселяется туда глухой болью. Смотрю на тонкие пальцы, держащие такую толстую сигарету – подрагивают. Нервно трепещет занавеска от раскрытого окна, впускающего слякотный бриз потускневшего на ночь города. Хочется пить, а, лучше, напиться. Придушить алкоголем сердце, ставшее мне врагом. Иссушить спиртом разгорячённую кровь. Сорокоградусной влагой раскрасить хрусталик глаза, чтобы смотреть через все цвета радуги на серую хмарь жизни. Ты задерживаешься и не берёшь трубку. Снова друзья, да? Каждый Божий день оставляет на мне ссадины. Нет, не на теле. В душе. Маленькие рубцы опоясывают её, словно тысяча пут разной прочности. Они держат меня, не дают рассыпаться на части. Самое страшное: они не отпускают от тебя. Я такая трусиха: до сих пор пишу слово «Бог» с большой буквы, как будто он что-то да значит. Седовласый старик, которого даже нет на моём крестике, наверное, вышел за сигаретами и не видит, что творится у людей. - Сволочь. - Господи, прости! Прости меня! Не берёшь трубку, не отвечаешь на звонки. Я так тебя достала, да? Гудки бьют по барабанным перепонкам и заставляют тело трястись в приступе безумной безысходности. Смотрю на своё призрачное отражение в холодном стекле окна – кажется, что я и в реальности стала прозрачной и ломкой. Сквозь меня проходят время, люди, снежинки, оставляя вкрапления горечи где-то внутри меня. Там, где могла бы зародиться нежность или ласка… – Нет, теперь мне этого не дано, я обречена всю жизнь быть угловатой и грубой. Тьма отрешённо комкает мой облик, оставляя только некрасивые круги под глазами. Наверное, стоит включить свет, поставить чайник на плиту, почитать книжку. Но я не могу отойти от окна. Ноги пустили корни, колени прикипели к батарее, лоб приклеился к стеклу. Я жду. Жду тебя, моя жизнь. Пока тебя нет – нет и меня. Словно кукла, пока ей не начнёт играть ребёнок, я бездвижно стою и пялюсь пластмассовым взглядом. Мой кукловод не спешит меня растормошить. Шаги на лестничной клетке. Дважды щёлкнул замок. Нагулялся? Ты заходишь домой. Я заискивающе вглядываюсь тебе в глаза. Счастье от долгожданной встречи горечью падает чуть ниже печени, разливается склизким теплом. Твои тонкие губы, которые так сильно люблю, пахнут травой и алкоголем. Во мне кровь закипает и заливает лёгкие – я захлёбываюсь ей. Крик рвётся наружу, душит моё горло, разъедает нёбо, но я сдерживаю его. Господи, как же мне страшно за тебя. Господи, пусть вся эта гадость, которую ты сегодня принял, отравит меня, а не тебя. Ты видишь, что со мной творится и снисходительно кривишься. Бросаешься презрением. Это так больно. Ты выкручиваешь мне руки одним только выражением лица. Мои сухожилия с треском рвутся от твоего недовольства. Я же просто волнуюсь за тебя. Я же просто люблю тебя. Пока я ничего не успела сказать, ты нападаешь на меня едкими замечаниями. Наверное, это правильно – иначе я снова доведу тебя до бешенства. Уж лучше сразу меня заткни, чтобы я потом не отмывала полы от сукровицы. Мою тебя. Укладываю спать. Сама ложусь рядом и обнимаю крепко-крепко. Это самое лучшее, что может быть в жизни: просто обхватить тебя слабыми руками и спать. Я готова ради этого вытерпеть всё. Пусть я каждый день умираю бессчётное количество раз, пусть изломанные кости болят и ноют, пусть моё лицо заходится в нервом тике. – Пускай так и будет. Самое главное то, что я могу дотронуться до тебя. Могу смотреть на тебя сонного, тяжело дышащего. Могу водить пальцами по вискам, по лицу, по глубокой складочке, залёгшей между бровями. Я постараюсь спасти тебя от тебя самого же либо просто погибну вместе с тобой. Третьего не дано. Ты во сне поворачиваешься ко мне и утыкаешься в шею. Моё сердце заходится в бешенном ритме. Болезненное счастье от твоей близости – это самое лучшее, что может быть на свете. В мире. Во вселенной. Твоя рука легла в изгиб талии – такая сладкая истома. Душа трепещет и разгорается ярче, чем солнце. Любимый, спасибо тебе за то, что ты есть... Я молюсь за тебя, милый.