Глава 24. Возрождение
7 февраля 2016 г., 18:29
Пьер шёл на поправку.
Он выздоравливал быстро; жажда жить буйным пламенем разгоралось в юноше, а молодой здоровый организм помогал хозяину возвращаться в строй жизни. Но несколько дней Пьера преследовала горячка, не опускала дрожь, острые боли, первые дни не было аппетита. Упорно Пьер пытался встать с кровати, но юноша, как только ногами касался пола, тут же падал на землю. "Я смогу, смогу!" — тут же говорил он. Никто не видел горькой боли на лице у Пьера, не слышал он него стона. Когда Пьер проснулся после операции, первым делом он спросил:
— Кто-нибудь, прочтите мне Сэмюэля Кольриджа!
В тот самый первый день, когда Пьер открыл глаза, случилось неслыханное — к нему на кровать сел Коу. Юноша молча посидел несколько минут с Пьером, оставил на столе гостинцев и ушёл, прошептав:
— Выздоравливай... брат.
Небывалое людское внимание преследовало Пьера, такого не было даже тогда, когда он только начал жить в Тинуваку, был приметной, любопытной и белой вороной среди соплеменников. На сей раз в юноше видели лишь героя. Те, кто презирал лжеца Уэйта, проникся уважением к Пьеру. В первый день, сразу после ухода Коу, к больному пришёл Азубуик. Неуверенно и боязно вождь пробубнил:
— Спасибо, что пошёл к гаапи, ты помог установить мир с нашими врагами.
Пьер только усмехнулся по-доброму, без злорадства:
— С нашими врагами... Я же не тинуваку, почему нашими? — Азубуик взволновано поник. — Мне вспоминается, — продолжил Пьер, — однажды ты не хотел договариваться о выкупе за своих соплеменников, моих самых близких друзей.
Мужчина опустил глаза и метнул взгляд на дверь, ему хотелось уйти, но совесть не позволяла. Пьер улыбнулся, давно он не общался с Азубуиком, совсем недавно вождь тинуваку и видеть его не хотел.
— Я прощаю тебя, Азубуик, за тот день, — сказал Пьер, заставив вождя вздрогнуть. — Лично мне добра ты принёс больше, чем зла. Ты разрешил мне жить в Тинуваку, не раз вытаскивал нас с Экене из передряг, забрал Марани, нашу сестру, из рук нотцаев. Я предпочитаю видеть в людях хорошее.
"Только вперёд без обид и зависти", — так повторял изо дня в день, от часа в час Пьер, борясь с мучительной болью, которая окутывала остаток его руки, но казалось, поглотила всё тело. Он поднялся на ноги лишь на седьмой день, когда сжигали тело Бохлейна. Пьеру, единственному человеку из всех собравшихся, разрешили присесть на землю или стул. Но юноша отказался.
— У меня нет руки, но ноги остались, — звонко сказал он.
По традициям Тинуваку Бохлейн предавался огню, считалось, жизнь пришла с солнца, на солнце она и должна вернуться. А как туда попасть, разве не в ярком красном огне, которое подобно солнечным лучам окутывает всё живое и мёртво, к чему прикасается? Проводить Бохлейна в последний путь пришли из нотцая, Нолошо. Провожали его и гаапи. Дождь в этот день остановился, ветер затих. Мирным шлейфом поднималось пламя от костра к небу. Душа старейшины покидала своё племя. Тело его исчезало также быстро, как и душа. Бохлейн возвращается домой, говорили тинуваку.
Сразу после похорон старейшины домой отправились гаапи во главе с новым вождём — Нмачи. Женщина выглядела болезненно, она иссохла за несколько дней, смерть единственного сына может сломить любого, даже мать и жену вождей. Но в сердце Нмачи жила мечта — поменять племена, восстановить всё то, что разрушил её муж, не смог вновь создать сын. Эта мечта пьянила женщину и наполняла тело силой.
Ни один тинуваку не задерживал гаапи, не заикался о мести и соблюдении законов старого перемирия. Путь гаапи преградила лишь стихия: моста отныне не было никакого, чтобы пересечь реку, кишащую крокодилами. Дорога домой закрылась. Но гаапи не остались на чужой земле, тинуваку вместе с ними стали строить мост. Настоящий, крепкий, долговечный.
А пока над жестокой рекой строился мост, в деревне тинуваку рождались два дома. Их возводил Экене — один себе и Токи, второй брату и сёстрам. Их старая хижина залилась кровью Пьера, поэтому решено было её снести и отстроить всё заново. Пьер помогал брату в постройке домов. С одной рукой работалось тяжело, но для него это не стало помехой. Правда, как-то раз вылетел у него топор и пролетел над головой Коу, вторым помощником Экене. Мальчишка завопил:
— Смерти моей хочешь? Я боюсь возле тебя стоять. Пьер, тебе неудобно работать одной левой рукой, не напрягайся, я выполню твою работу.
— Мне не нужны няньки. Если не смогу научиться работать левой рукой, то научусь рубить деревья ногами, — без обиды ответил Пьер и засмеялся. — Я ещё молод, чтобы меня боялись. Вся жизнь впереди, успею людей попугать.
Строительство шло полным ходом. В деревне взамен старой гнилой к этому времени хижины появилось два новых дома, над рекой возвышался мост. Быстрее, шумнее, дружнее... стройка вселялась в сердца людей. Неструганными оставались лишь отношения двух племён, всеобщее и отдельное будущее народов. Как только после возведения моста домой вернулись все тинуваку, состоялось всеобщее собрание тинуваку. Его открывал Азубуик. Азубуика не посвящали повторно в вожди, но все эти дни к нему обращались как к главе племени. Рядом со старым товарищем стоял Джеро. Он выглядел как сама смерть. Неудивительно, единственный сын умер, жена ушла тут же, как узнала о гибели Этераямы; гаапи были так близки, но отомстить им за смерть родителей и братьев нельзя, — жизнь палачей, которые забрали у него самых близких людей, давно оборвал Пьер. Собрание начиналось с гаапи, что никого не удивило. Говорили про начало дружбы двух племён, про мир.
— Кому нужно это перемирие? По нему нас всех положено убить, раз мы бродили по земле гаапи, вбивая столбы для моста, — задорный смех доносился от тинуваку.
— Знаете, они вроде ребята неплохие. Не виноваты же дети за грехи отцов.
— На наших стариках крови не меньше, чем на их.
Находились противники такого быстро мира с давними врагами, но это не изменить: всегда есть недовольные, в любом вопросе. Но теперь они остались неуслышанными и непонятыми, люди слушали приверженцев новой дружной жизни, которых когда-то так легко выгнали с племенного собрания двадцать восемь лет назад. В конце собрания, когда люди надумали уходить, Азубуик остановил соплеменников:
— Братья и сестры, мы о многом поговорили. Но не затронули главное — судьбу нашего народа. Гаапи уже выбрали нового вождя, а у нас его до сих пор нет, — Азубуик замолк. Молчал он долго, обдумывая свои мысли и проглатывая неприятный осадок, который воцарился во рту, а потом произнёс. — Экенечидисинпу, я от имени всего племени прошу тебя стать вождём тинуваку.
— Я подумаю, — многозначно ответил Экене.
Экене не стал советоваться с соплеменниками, друзьями, сёстрами, даже с Пьером и Коу он не говорил. Этот вопрос Экене хотел обсудить только с Токи.
***
В хижине было тихо и светло, сквозь щели и большую дыру, называемую тинуваку окном, проникал свежий ветерок, сверху барабанил лёгкий дождь. "Звезды необычно ярки", — заметил Экене. Он перевёл взгляд на Токи, готовившуюся ко сну. — Токи, — голос Экене был тих и осторожен — я ни с кем не разговаривал об этом. Этот вопрос касается не моих сестёр, не Пьера, не самих тинуваку, а в первую очередь тебя и меня. Как ты думаешь, становиться мне вождём? Я, честно, не знаю. Но вместо ответа Экене получил лишь растерянные объятия Токи. — Ты же мечтал в детстве уехать во Францию. — Да, мечтал, но в детстве, — медленно проговорил Экене. — В те годы я мечтал и о мире тинуваку с гаапи. — И он наступил благодаря тебе, — Токи поцеловала его в нос. Лицо Экене, на котором в последние дни редко можно встретит было улыбку, стало ещё задумчивее и даже печальнее. — Даже не верится, — хмуро пробурчал он. — Думал, мир настанет очень не скоро. При моих детях, если только. Токи тихонько засмеялась и погладила живот. — Наш малыш помогал папе. Экене положил руки ей на плечи. Его каменное лицо ничего не говорил Токи. Не видно даже было замешательства, растерянности, которые бурлили в Экене. — Я не знаю, что мне выбирать: вождя тинуваку либо жизнь в Европе. Эти два пути равнозначны для меня. Стать вождём тинуваку — о таком я, балбес, не мог даже заикаться! Растить дружбу между нашими племенами и гаапи, стать опорой соплеменникам... Это моя мечта. Мои молитвы быстрее будут доходить до алуани и Сюолуна. Я, как Азубуик, смогу спасти невинных детей от нотцаев. Такова моя жизнь здесь. Экене задумчиво провёл рукой по животу Токи, своему будущему ребёнку. — Если мы с тобой уедет во Францию, самое главное не изменится. Пьер, конечно же, поможет нам с домом, мне с работой, но простым обывателем и гражданином я не смогу стать. Мне необходимо в чём-то быть замешанным, жить не только для себя. Токи, этот малыш, которого я ощущаю в тебе, другие наши дети не станут для меня единственным смыслом жизни. Ты видела, что здесь я в последние года всё и помогал соплеменникам, там буду помогать кому-то другому. Взгляд Пьера, его вялые и неуверенные движения начали говорить, и говорили они лишь одно — сомнение. — Я обо всём думал сегодня, даже с кем мне придётся общаться. Конечно, в Тинуваку живут друзья моего детства, а в Париже лишь один приятель — Денис, про которого рассказывал я. Но дело не в них, с главными людьми я всё равно буду разлучён. Останусь в Тинуваку — с Пьером и Шарлем буду видеться раз в несколько лет; уеду в Париж — придётся расстаться с Коу и тремя сёстрами. Экене вздохнув, ощущая на себе тяжесть выбора, который пал на его плечи. За свою короткую жизнь Экене часто приходилось вставать на сторону одного, жертвуя другим. Но никогда это не давалось с таким трудом, как сейчас. Два места, два дома, окружающие его люди были равнозначны. — Токи, твоё слово решающее. Где ты хочешь создать будущее нашей семьи? Токи смотрела на Экене и просто молчала, она обдумывала каждое слово, которое услышала. Экене не вытерпел и затормошил её. — Перестань! — закричала Токи. — У тебя был день, чтобы подумать, но ты ничего не решил. А от меня требуешь мгновенного ответа? Мучительно Токи потёрла голова, которой начала болеть. — Мне очень хочется побывать за океаном, посмотреть на тот мир, о котором ты столько рассказывал! Но могу ли я там жить? — она пожала плечами. — Ты сможешь, а вот я… Экене, я бы хотела остаться в Тинуваку. Экене улыбнулся и поцеловал Токи в лоб. — В таком случае я исполню просьбу соплеменников.***
Церемония посвящения состоялась совсем скоро. Она была ещё страшнее, чем церемония взросления. Но что хуже, второго шанса её пройти у человека просто не было. Или он станет вождём или нет. Старейшины кормили и поили Экене какими-то мерзкими снадобьями, которые за считанные минуты отбирали у человека все силы, нагоняли на него сон, отрешение от жизни и, самое ужасное, тоску, которая сводила с ума, вызывала два желание — умереть самому, избавившись от стараний, и убить остальных, в Экене пробуждалась давно забытая ненависть. Он не понимал — откуда? Но зелье сводило его с ума. В одночасье вернулась злоба на брата, ревность к Токи, обида на тинуваку, гаапи, появилось отвращение к Коу и сестрам. Но Экене, невзирая на боль, усталость, чувства, обязан был отправиться на охоту, ввести вперёд соплеменников и остаться человеком. Одна жалоба на боль, один укор в сторону тинуваку равнялся провалу. Вождя, главу целого народа, не должно сломить ни что. Но для Экене адское зелье, вновь бессонные ночи, голодные ночи не стали камнем преткновения на пути к цели. Месяцами, живя во власти ненависти и желания отомстить, Экене изучил насквозь эмоции демонов. "Никогда я им не поддамся", — твердил он ежеминутно. Охота завершилась удачей, мало того, на пути тинуваку попалось крупное животное — будущий вождь не показал своей слабости, он был бодр и готов к бою, хотя на самом деле его тело было истощён, он не поддался холодному голосу яда, который призывал наброситься на соплеменников с ножом. Экене видел себя на грани смерти, чувствовал опустошённым, вывернутым, но между с этим — заново рождённым. Когда главная часть церемонии закончилась, как было принято у тинуваку, племя начало выбирать новому вождю новое имя. Но, посовещавшись и поспорив, для Экене решено было сохранить его имя, подаренное матерью и отцом — "данный нам небесами". — Это духи подарили нам его! — воскликнул Баако. — Несколько лет они через балбеса Экене наказывали нас за грехи той войны, а потом Экене оказался самым большим подарком небес. — Мне тебе в лоб двинуть за наказание небес или поблагодарить за тёплые слова? — посмеялся Экене. Через семь дней, когда Экене полегчало, у него с Токи состоялась свадьба. Она была не менее яркой и торжественной, чем церемония посвящения. Но Экене и Токи, как только закрепили перед духами свои души, сердца и тела, ушли со своей же свадьбы. В деревне веселье было в самом разгаре, но пусть этим занимаются соплеменники, Экене и Токи хотели тишину. Много шума было в последнее время у них. Молодожёны и двое их друзей Пьер и Софи стояли на поляне за деревней и наблюдали за пляшущими тинуваку. — Как всё у тебя, брат, быстро, — подметил Пьер. — Если не ты, то этой свадьбы не было никогда. Спасибо, Пьер, — Экене вздохнул, не скрывая чувства вины, — ради нашего с Токи счастья тебе пришлось стать калекой, лишиться руки. — Какой руки? А, ты про эту! — оторвался от танца тинуваку Пьер. — Я даже рад, что её нет. Вместе с рукой я избавился от шрама, полученного на революции. Шрама, который день и ночь мне говорил: "Пьер, твоя жизнь заключается в постоянных метаниях туда-сюда, поиске своего места в мире и счастья. Прозябания дней в иллюзиях". Пьер потрогал рукав рубашки, где ничего не было, и усмехнулся. Прошёл месяц, но он не замечал отсутствия руки. Нет, не из-за фантома конечности. Просто у Пьера были руки, готовые поддержать его и помочь встать на ноги: Экене и Токи, Коу и Софи, мечта отправиться в путешествие по миру и недавно поставленная цель — вернуть старое имя. Ему приходилось нелегко. Он заново учился писать, одеваться, ест, учился мыться, как учатся маленькие дети, освободившиеся от заботливых материнских рук. Но для Пьера потеря части тела была временной трудностью, преградой, с которой со временем надо научиться жить. "У меня были гораздо большие потери", — говорил он. — Ребята, — сказал с прискорбием Пьер, — были времена, когда я верил, что счастья нет. Счастье — всего лишь миф потому, что счастье заключается в покое. А в жизни лишь только на несколько мгновений может возникнуть столь желанный покой, когда мы осуществим нашу мечту, а дальше снова суета, снова поиск новой цели в жизни. Опять поиск нового счастья. Он оглядел своих близких, их улыбки, как вино опьяняли Пьера, за их спинами на солнце сверкала зелёная сочная трава, недалеко виднелся лес, в котором трещали, кричали на все лада разноцветные птицы, мелкие зверки, крупные хищники. А краски… даже серые блеклые камни сияли в лучах рассыпного солнца. — Нет, — заговорил Пьер с воодушевлением. — Нет, счастье существует. И оно заключается не в покое. Покой невозможен. Покой — смерть, забвение. Жизнь — движение. Наше счастье в самой жизни, в каждом её моменте, каждом миге, будь оно радостное или печальное. Нет на свете большей благодати, чем возможности жить. И самое главное — уметь наслаждаться этой жизнью, уметь быть счастливым не в определённом месте в определённых условиях, а находить счастье во всём, что тебе окружает: в друзьях и врагах, в красивом и безобразном, в великом и незначительном. Пьер встал лицом перед Токи, Экене, Софи и объявил: — Перед вами я торжественно клянусь соблюдать всю жизнь три закона! Первый: если меня что-то будет не устраивать, что-то мешать, то не жаловаться, а стараться это изменить. Второй: смотреть на жизнь через свет, а не тьму. Третий: благодарить жизнь за хорошие дни и благодарить жизнь за плохие дни; беды нам никогда не даются нам просто-то так, мы извлекаем из них свои ошибки, становимся мудрее. Пьер посмотрел в сторону племени. Тинуваку веселились, вместе с ними бегали ручные кошки, собаки, кто-то шуршал в траве, Риго, отправившийся от смерти друга, мурлыкал на коленях Филиппа. — Человек должен уметь жить, а не существовать, — сказал Пьер. — Только человеку из всех тварей небесных дано прекрасное свойство: умение радоваться жизни, а не жить только ради своих инстинктов по воле этих же инстинктов. Там, на революции, в погоне за великим, ослеплённый чужой страстью и яростью, я задался вопросом: "Выбирай, что ты хочешь? Существовать хуже, чем зверь, ведь зверь по своей мере счастлив, или жить, как человек?" Я выбрал второе. Тёплая рука взяла его рука. Софи нежно улыбнулась и кивнула головой. Пьер погладил её пальцы и отпустил. Нельзя заставлять людей плакать на свадьбе. Время для разговора будет чуть позже.***
Прошла всего неделя. Экене с головой ушёл в дела племени, в его новую с Токи семью. Пьеру это было на руку, никто хоть не помешает ему построить свою жизнь. Софи не предчувствовала беды, за этот месяц Пьер стал прежним — милым и общительным с ней другом. Решение Пьера заставило её врасплох, когда они гуляли за деревней вдвоём. — Софи, нам надо расстаться, — холодно и резко прозвучал голос Пьера. Софи хмуро подняла глаза на него. "Эта шутка! Мне просто послышалось из-за сильного ветра! " — подумала она, это было так не похоже на поведение Пьера, который кричал, выдумывал глупости, но никогда не переходил к делу. И тут же содрогнулась, вернувшись в реальность. На глаза навернулись непрошеные слёзы. — П-почему? — вырвалось у неё и Софи сразу же нашла ответ на свой вопрос, едва задала его. Ревность к Жерару. — Жерар показал, что мы не сможет быть вместе, — подтвердил Пьер её мысли, но на ревнивого Отелло он не смахивал — У нас не может получиться будущее. — Пьер... Софи пыталась взять себя в руки, казаться сильной, но слёзы предательски выдавали её. Она могла только смотреть на Пьера и изучать его, пытаясь понять любимого. В манерах, в голосе, в походке Пьера не было ни капли жалости, намёка на розыгрыш; жестокая правда поселилилась на лице Пьера. — Когда ж ты забудешь про Жерара? Я люблю тебя, а не его! Разве не видно?! — прокричала Софи. — Я вижу, ты любишь меня, — вздохнул Пьер. — Но так... не сильно. Щёки Софи вспыхнули от гнева. — Что ты несёшь? Я весь Париж обошла, когда ты по баррикадам ползал! Я ночами не спала, за тобой смотрела после ампутации, кормила с ложки и мыла тебя первые дни! У тебя есть весы, в которых измеряется любовь? Скажи, в чём она измеряется! В дюймах, литрах, градусах? Софи потемнела на глазах, вся задрожала. — Ты меня разлюбил? — невнятно пробормотала она. Пьер покачал головой. Его голос опустился вниз, потускнел. — Нет, я тебя люблю. Но я не уверен в завтрашнем дне с тобой. Мы, конечно, можем снова вернуться в квартиру твоего отца, снова гулять по паркам и лесам... цветочки, поцелуйчики, обнимашки... мне это надоело. Я хочу большего. А у тебя... Вчера Жерар, завтра Эдгар. А я так, запасной вариант, — Пьер прищурил глаза. — В 1816 году развод запретили, мы оба повесим себе хомут на шею. Пьер замолчал. Он не хотел молчать, боялся, что Софи переговорит и, возможно, отговорит его. Однако она стояла замертво, не в силах открыть рот. — Ты отправишься домой завтра, — сказал Пьер. — Поплывёшь на "Лахесис". Я отправлюсь домой через месяц-другой, хочу пожить немного в Тинуваку. Я поеду на другом корабле, потому что доверяю тебя лишь людям на "Лахесис" и больше никому. Они молчали. Софи не выходила из оцепенения. Пьер отвёл потрясённую девушку домой к Экене, бегло всё объяснил, и, чтобы брат не напал на него с упрёками, поспешил в Нолошо собирать вещи Софи. Софи не приехала в дом Пьера ночевать. Всю ночь она стояла возле хижины Экене, не в силах переступить порог, и не отрываясь от тёмного неба смотрела на безжизненный полумесяц, чей свет тускло окутал землю. Несколько раз Экене и Токи заботливо отводили Софи домой и предлагали выспаться, но спустя время Софи выходила на улицу и продолжала пристально смотреть вдаль, не видя вокруг ничего. Софи поняла, что такое быть "не мертвой и не живой". В порт она приехала утром вместе с Экене и Токи. Молча она взяла свои чемоданы, отказавшись от помощи Пьера и Экене, и села на корабль. — Спасибо за этот прекрасный год с тобой, — улыбнулся Пьер на прощание. Корабль тронулся молча. Шумные чайки, обычно кричащие над суднами, почти что не летали, в порту случайные люди перебрасывались лишь парой слов. Молча и уныло проходило прощание двух любящих сердец. — Ты дурак! — стукнул Пьера по спине Экене, когда "Лахесис" скрылась с горизонта. — А я считаю, что Пьер правильно поступил, — заступилась за нового родственника Токи. — Если чувствуешь, что надо расстаться, то нечего мучать себя и Софи. На её слова Пьер ничего не ответил. Молча и тихо он оставил молодожёнов, Экене с Токи и не заметили, что Пьер покинул их. Он шёл в местную церквушку. Церковь Нолошо не блистала величием и красотой соборов, в которых бывал Пьер. Но он не замечал разницы. Пьер присел на скамейку в уголок и так маленькой церквушки, скрестил пальцы и погрузился в себя. Кроме него в церкви не было ни души, с незакрытого окна дул аромат свежих цветов. — Спасибо Тебе за всё, — сказал Пьер несколько слов. Пьер не уходил. Но он не просил помощи. Пьер перечислял всё то, за что благодарил небеса.***
Раньше морской болезни у Софи не было, она проявилась лишь сейчас. Софи почти не выходила из своей каюты, лежа на койке и прикрыв голову подушкой. Перед глазами на соседней стене висел мерзкий календарь. Каждый день Софи отрывала лист, взирая на всё новые и новые цифры. Листиков оставалось совсем ничего, не за горами был новый 1831 год. А "Лахесис" всё плыла и плыла... Софи похудела, под глазами появились тёмные от бессонных ночей круги — всё это было последствием бесконечных дум о Пьере, гаданий о том, что она сделала не так. Софи постоянно спрашивала у команды судна, когда же они приплывут-то? Но "Лахесис" не прошла и половины пути. Как же медленно ползли дни! — Да вы скисли совсем! — порой восклицали моряки. — Мадемуазель, что вы чахнете зря по Уэйту Бар... то есть Пьеру Лоре? Найдёте себе другого жениха, у которого не будет чертей в голове. А с ним вы всё равно не увидите тихой жизни, месье Лоре не может стоять на месте. — А я и не хочу тишину и застоя, — ответила как-то Софи. Но как быть, как дальше жить, она не имела понятия. Софи не думала о своём будущем, она копалась в прошлом, рассматривая словно ювелир под увеличительным стеклом каждый свой шаг и слово. Но вокруг она видела лишь ревность Пьера к её любовнику Жерару, который и любовником не был, и не строил даже в мыслях планов о ней. Постепенно Софи стала забывать Жерара, на ум приходили другие мысли. Как прыщавая маленькая девчонка, которую отверг юнец-мальчишка, Софи изучала каждое утро себя в зеркало, ища недостатки в своём лице, фигуре. Она видела растрёпанную кикимору с проваленными щеками, но понимала, что дело не во внешности. Раньше такой она не была. Необъяснимое и страшное для Софи чувство обиды подкатывалось к горлу. — Что я тебе сделала не так, козёл? — однажды выкрикнула она. На двадцать второй день плавания Софи выбрасывала Пьера из мыслей, хотя он так и норовил туда залезть, чтобы его невидимый образ снова мучил её. Софи начала рассуждать о будущем. "Сперва в Марселе надо будет навестить его отца, — прикидывала она, закрыв лицо руками. — Сказать, что Пьер задержится на неопределённый срок. Что потом? Навестить бабушку и родителей в Лионе, потом в Париж..." Голос сомнений появился в Софи. "А зачем мне в Париж? Что меня там держит? Работать в больнице я и в Лионе смогу. Зачем мне возвращаться туда? Меня больше никто не держит". "Как так всё случилось?" — снова заиграл безжалостный ураган в душе. Жена и сын, революция, друг детства, расправа над ним, его оскорбления... Жерар. Софи пыталась разобраться во всей своей жизни, чтобы понять Пьера. Жерар только повод, причина их разлада кроется глубже, понимала она. Ревность? От неё не осталось ни следа с последнего разговора. "Что не так со мной? Что не так с этим чёртом Пьером? — со злостью вспыхнула Софи. — Из-за своей руки что ли бросил меня? Да мне плевать есть у него руки или ноги, лишь бы голова на плечах оставалась, в чём начинаю сомневаться!". — Как он мне надоел! — закричала Софи в пустой и тёмной каюте. — Надоел, понял ты меня?! Если бы я не поехала на этот бал! И вообще в Марсель! — взвизгнула Софи. — Жила бы себе спокойно и не знала никакого Пьера Лоре. Угораздило послушаться Изабелль! И вдруг Софи дёрнулась. Она посмела обвинить в своей беде другого человека! "Что за мысли у меня? При чём тут кузина или кто-то другой? Есть только я и Пьера!" Всё для Софи стало проясняться. Казалось, она пробуждается от какого-то страшного сна, который носил её имя. Нет Жерара, нет его жены, в их ссорах виноваты лишь они двое. На неё смотрел перед отправлением "Лахесис" Пьер, с ней хотел он построить будущее и с ней он его разрушил последним разговором. "Разговор, — задумалась Софи. — Был ли он вообще?" Разговор — беседа двух и более человек. Но тогда говорил Пьер, она плакала и мямлила. И так все дни после июльских событий. Софи ясно видела вдалеке себя — скрученная, несчастная, забитая, с невысыхающими от слёз глазами. Да, тогда она следила за собой, но разве Пьеру нужна была внешность? Мямлящую женщину видел перед собой Пьер, женщину с постоянными оправданиями. А до революции упрямицу, которая то и дело бегала от него к родственникам или к другу. Это был всего лишь друг, но стало ли лучше Пьеру, когда он узнал правду? Первый в жизни скандал решался обидами и слезами... слезами, постоянными слезами, беготнёй с жалобами к родственникам и подругам. Последний так называемый разговор, Софи не помнила, что она объясняла Пьеру. Она сначала слушала его обвинения, а потом слушала утешения заботливого Экене. "Находила в себе смелость говорить с солдатами, бунтовщиками, с вооружёнными каби, а тут? Я жалкий трус", — нахмурилась Софи. Корабль вдруг зашатало. Все думы быстро испарились, морская болезнь вернулась. Софи выбежала на палубу. — Что случилось? — спросила она у матроса. — Нам навстречу корабль другой идёт, сбавили ход, чтобы не стукнуться. Софи припала к борту, грустно смотря на воду и корабль. — Британский флаг, — сказала нехотя она, когда ей дали подзорную трубу. Матрос взял у неё трубу. — Да я знаю этот корабль! "Голубь". Он в Нолошо плывёт! Нолошо! Софи вскочила. Нет, не может быть! Первый встречный корабль и... Нолошо? Там, где Пьер? Круговорот мыслей заплясал в голове. Цветные картинки замелькали перед глазами. Бал, рука, посиделки у костра, ссоры, суд, расставание. Всё перемешалось, в сознании царил лишь перевёрнутый неподдающийся порядку хаос из воспоминаний и больше нечего. — Остановитесь! — закричала Софи. — Скажите им, чтобы остановились! Мне нужно на тот корабль! — Не положено нам пассажиров пересаживать с корабля на корабль, как из повозки с лошадью, — буркнул матрос. — Мне очень нужно! — взмолилась Софи. Команда "Лахесис" оставалась глуха к её мольбам. "Сейчас или никогда", — дошло до Софи. Она осмотрела корабль, выискивая место на палубе, где не толпились матросы, ловко залезла на борт, отмахнулась от рук матросов, которые тут же подскочили за ней, и спрыгнула вниз. Ещё не раздались звуки шлепка об воду, как тело пронзила боль, которую Софи не испытывала никогда. Солёная вода поглотила её с головой. Софи поплыла вверх, к свету, к воздуху, не обращая внимания на холод, на скрутившееся болью тело, на голову, которая трещала как после удара молотком. Она вынырнула и направилась к английскому кораблю. Тяжёлая морская вода билась об лицо, жгла глаза, забивалась в рот — волны сегодня разыгрались на славу. Но Софи плыла к кораблю. На "Лахесис" крутились и бегали матросы, готовя спасательный круг, шлюпку и бросая якорь. Спасательный круг шлёпнулся прямо возле глаз Софи, но она откинула его прочь, ей не нужна была помощь. Помощь, мешающая её счастью. С "Голубя" раздался английский голос: — Человек за бортом!***
Ясное голубое небо отражалось в лазоревой глади воды, на море стоял штиль. В порт Нолошо зашёл корабль и остановился, спустив трап. Пьер возвращался с гостей от знакомых, что жили возле порта. Он собирался домой. — Пьер! Этот голос! Это невозможно! Пьер повернул голову. Нет! Она переместилась по воздуху? Она должна быть на пути к Марселю, если уже не в городе! Софи стояла возле Пьера и смотрела на него чистыми храбрыми глазами. В её них читалась то ли грусть, то ли радость. Софи не понимала, что сейчас она чувствует. Но знала точно — плакать она не собирается. — Давай поговорим, Пьер. В последний раз.
