Полицейский роман

— Ваша, — Жавер смотрел на Фантину в упор, — дочь, возможно, связалась с плохой компанией. — Вы говорите о тех активистах? — громко переспросила она, испуганно озираясь, словно дом вдруг перестал быть ей знакомым. — Но они хорошие молодые люди. Очень приятные. Очень образованные. — Я говорю о... — тут он запнулся: выдавать девушку не хотелось — кто знает, почему она скрывает свою подружку от матери, — об одной девушке из этой компании активистов, как вы их назвали. У меня есть основания подозревать, что она связана с преступниками. Конечно, она изменилась за прошедшие годы — теперь она не была болезненно худой и бледной, стриженые волосы отросли до плеч и были уложены в аккуратную причёску. Одета в джинсы и простой свитер, за ворот которого убегала тонкая серебряная цепочка. Она носит этот якорёк. Украшение, которое, вероятно, уже давно переходит от одного преступника к другому. Но Фантина, во всяком случае, на свободе по праву. Согласно невероятно снисходительному решению суда, она прошла курс лечения и реабилитации, а затем получила возможность жить так, как ей хочется. Дочь её тогда — после исчезновения из приюта — так и не нашли, хотя, надо признать, искали её не особенно старательно. Удалось выйти на шайку Бабета — не без участия Жавера — и оттого стало не до девочки. Вероятно, та вернулась к матери после окончания её лечения. И всё же кое-что в этой женщине не изменилось. Жавер помнил, как у неё — тогда, годы назад, избитой, испуганной до смерти, рыдающей — на короткое мгновение вспыхнула непонятная внутренняя сила, которая, наверное, теперь помогала ей жить с неизлечимой болезнью. И эта же внутренняя сила вдруг засветилась в её глаза снова. — Вы всё время называете преступниками не тех людей, инспектор, — громко проговорила Фантина. — Я доверяю дочери. Если она считает кого-то своими друзьями, то я верю, что это хорошие и достойные люди. А вам я не верю. Ей не нужно было повышать голос, чтобы её слова звучали убедительно. Она говорила громко не от страха. Она звала на помощь таким образом. И прежде чем Жавер успел окончательно понять это, в холле появился Мадлен. Которого теперь, конечно, следовало называть Вальжаном. — Фантина, — сказал он тихо, — я разберусь. И она, уже нормальным тоном, в котором, правда, таился прежний вызов, ответила: — Я поищу Козетту. Инспектор сказал, что кто-то из её друзей, возможно, связан с преступниками. Я хочу узнать, кто это. Не исключено, что это очень хороший человек. Вальжан легко улыбнулся и кивнул. Когда Фантина ушла, он сказал, не глядя Жаверу в глаза: — Вы правда пришли из-за Козетты? — Да. Я не… выслеживал никого специально. Сейчас не до вас. — А, — с горечью ответил Вальжан, — всё-таки есть более важные и менее важные преступления? Это напоминало дурной сон или, скорее, плохой фильм — из тех, где герои встречаются в самый неожиданный для обоих момент. Но в фильмах они быстро переходят к выяснению отношений, Жавер же не мог и слова сказать. А молчать было нельзя. — Я не знал, что ваше преступление «менее важное». Вы это прекрасно понимаете. Он не изменился. Поседел — да, но не постарел, казалось, ни на день. — Может быть, пройдём ко мне в комнату? — спросил Вальжан, всё ещё глядя мимо Жавера. — Чтобы рассказать вам о моих беспочвенных подозрениях насчёт какого-нибудь очень хорошего человека, хотя в прошлом и вора-карманника? — Жавер старался дышать как можно размеренней и глубже. Накатывала головная боль; он чувствовал, что начинает краснеть лицо. — Я могу вам это здесь рассказать. Девчонка — дочка преступника. Я предполагал, что её отец заинтересован в вашем доме. Почему, кстати, он двухэтажный и так красиво обставлен? — Что?.. — Когда мы с вами виделись в последний раз, вы жили в халупе, где из мебели были только стол и кровать. — Вы помните… — Впрочем, это не важно. Насчёт девчонки. — Жавер! — Не смейте меня называть иначе, чем «инспектор»! — Да вам же плохо! Фантина! — Чушь собачья! — закричал Жавер, но тут почувствовал, что становится совсем жарко, и сдался. — Ладно, дайте мне воды. И пойдём поговорим у вас. Комната Вальжана не слишком отличалась от дома успешного бизнесмена Мадлена: стол с компьютером, деревянный раскладной стул, два стеллажа с книгами, простые занавески, простые обои. И только одно изменилось. Три полки на одном из стеллажей были полностью отданы — и на мгновение Жавер даже забыл о своём гневе — книгам со знакомыми обложками, романам того самого В.Г.: «В овечьей шкуре», «Между собакой и волком», «Бросок змеи». И не только на французском, но и на других языках тоже. Жавер помнил, что Мадлен предпочитал более серьёзную литературу. Но даже если с возрастом он перешёл на детективы, зачем ему те же романы, но на английском? — По-прежнему читаете детективы, инспектор? Жавер обернулся и внимательно посмотрел на Вальжана, тот впервые ответил на взгляд, и Жаверу показалось, что ответил как-то лукаво. — Читаю, — после недолгой паузы ответил он. — Значит, вам может быть знаком этот автор? — Я всё это читал, — задумчиво подтвердил Жавер, не спуская глаз с лица Вальжана, — но вы-то не любите детективы… Не любили. Или это тоже вранье было? — Эти люблю, — Вальжан несмело улыбнулся, — а вы? Вам они нравятся? — Слушайте, — задохнулся Жавер, — что вы вообще несёте? — Ну… — опустил глаза Вальжан, но потом вновь взглянул на Жавера, уже без улыбки, — пожалуйста, ответьте на вопрос. — Это безумие какое-то, — хмуро сказал Жавер. — Я же попросил, — устало вздохнул Вальжан, — Сейчас вы мне скажете всё, что собирались, я вам — хотите? — сдамся даже, но на вопрос ответьте: как вам эти романы? — Я и ответил. — Когда? — Безумие, говорю же. Бред полный. Так в жизни не бывает. Много я романов перечитал, но чтобы такие сюжетные коллизии, вечные невинные страдающие барышни, да в придачу идиотский главный герой следователь с тяжёлым прошлым марсельского гамена… Жавер осёкся, потому что Вальжан вдруг рассмеялся. Весело, громко, совершенно неуместно. — И даже следователь не нравится? — спросил он сквозь смех. — Особенно он. — Сослуживцы дразнят? — спросил Вальжан, вытирая слёзы, которые выступили от смеха. — Сослуживцы… Как вы догадались? — Вы же меня простите за эту невинную шутку? — вдруг успокоившись, сказал Вальжан. — Я на это и рассчитывал. Вы же понимаете? Когда называл так Леона. Жавер некоторое время молча рассматривал Вальжана с ног до головы, пытаясь справиться с собой. Потом проговорил: — Без вранья вы не можете, да? Последние следы веселья исчезли с лица Вальжана: — Вы мне хотели рассказать о дочери. — А, она и ваша дочь. Ладно, это не важно. Это просто предупреждение: она, возможно, связалась с преступниками, но вполне доверяет им. И они знают, где находится ваш дом. И, полагаю, знают, что вы презираете дверные замки. И… Я сейчас говорю не о тех идеалистичных молодых людях. Я только об одной из них. Скорей всего, её друзья и не знают, что она… — Я понял, — кивнул Вальжан. — Я поговорю с Козеттой. Жавер направился к двери: — И вы хотя бы калитку запирайте. С этими словами он вышел из комнаты, спустился по лестнице и вышел в сад. Где-то в темноте, справа, ворковали на скамейке Козетта и Эпонина. И как только их не отвлекли крики из дома? Впрочем, они и появления Жавера не заметили. Он услышал едва разборчивое: — Нет, не проси, вегетарианкой я не стану, Козетта. За ночь температура понизилась до минуса. Плитка садовых дорожек побелела от инея. Жавер поднял голову, больше не слушая чужие голоса. Над садом сверкали далёкие зимние звезды, будто подёрнутые дымкой. Почему летом они кажутся ближе? Самообман даже здесь. Изо рта шёл пар. Жавер сунул руку в карман — перчаток там не было, обронил где-то в саду или в доме. Ничего, переживёт без перчаток теперь. — Жавер! — услышал он за спиной. И, не оборачиваясь, зашагал в темноту, к калитке. — Да постойте же! Я вовсе не… Жавер почувствовал, как рука Вальжана легла ему на плечо: — Я вовсе не хотел издеваться над вами или усложнять вам жизнь. Когда я перестал злиться, я понял, что скучаю, поэтому придумал Леона Веража. Жавер обернулся и сбросил руку со своего плеча. — Нечего фамильярничать. Вы можете писать, о чём хотите и как считаете нужным. Но не трогайте меня. — Что? — в темноте его лицо было едва видно, а в голосе слышалось раздражение. — Почему вы не можете нормально говорить? Просто поговорить сейчас? Вы же не хотите отправить меня в тюрьму, верно? Значит, мы могли бы поговорить. — Не представляю, о чём можно говорить с человеком, который врал настолько убедительно, что я поверил, вопреки очевидным фактам, вопреки моей интуиции, которая орала, что вы… вы не тот, за кого себя выдаёте. На что он только рассчитывал? Зачем задержал Жавера сейчас, а заодно всполошил девушек в саду? И о чём им теперь говорить? Это всё не имело смысла. — Я вам врал, да? Хорошо, мне пришлось. Но вы-то тоже хороши. Явились ко мне, шпионили. Всё время шпионили! Каждую секунду! Господи, даже в постели! — Говорите тише! — прервал его Жавер: — Здесь ваша дочь! — Какая дочь? — повысил голос Вальжан. — Что вы мне зубы заговариваете! Нечего притворяться, что вы единственный пострадавший. Серьёзно, я иногда хотел попросить вас стараться поменьше. Вы же лгать не умеете совсем. Вообще. И чем больше вы прикидывались… тем заметней было. — Ваша дочь… — Жавер обернулся в сторону, где сидели девушки, но их там уже не было. — Хотя забудьте. Я имел право за вами следить, вы это учитываете? Вы жили по поддельным документам. — И по ним исправно платил налоги. — Кто знает, откуда у вас вообще были деньги! — Я их заработал, и вы прекрасно знаете как. И мне жаль, что фирма закрылась. Может, вернёмся всё-таки в дом? Я скажу Фантине, что вы не будете меня арестовывать. Ей лучше не нервничать сверх меры. От одного имени Фантины Жаверу захотелось придушить Вальжана. — И это ещё! Вы притворялись, что едва помните эту женщину. А теперь она живёт в вашем доме! Вы женаты? Козетта — ваша дочь? Родная дочь? Вальжан несколько мгновений молчал. И сейчас Жавер предпочёл бы, чтобы они были в доме — в темноте он не видел лица собеседника, а молчание могло означать что угодно. — Да вы ревнуете, — тихо и удивлённо сказал Вальжан. — Вы меня ревнуете к Фантине, как ревновали тогда? — Знаете, что… — задохнулся Жавер. — Вы передёргиваете! — Я предупрежу Фантину, с которой мы, между прочим, не женаты, а просто живём в одном доме. Потому что я, как там в тех брошюрках, что Козетта мне тайно подсовывала, гомосексуал. А вы идите в дом, в мою комнату. Найдёте? Идите, идите. Договорим там. Нам обоим не полезен холодный воздух, которым мы уже порядком надышались. И Козетта не родная моя дочь, кстати. Вальжан осторожно положил руки на плечи Жавера, который всё ещё молчал, глядя куда-то мимо, и немного подтолкнул его в сторону крыльца. Жавер сделал шаг, потом остановился и обернулся, но не на Вальжана, а на сад и ночное небо над ним. Здесь, на окраине большого города, в глубине улицы, которой отчаянно не хватало фонарей, в глубине сада, заросшего можжевельником, сухой сейчас лавандой и ёлками, звёзды, даже подёрнутые дымкой, были видны особенно хорошо. И он всматривался в их мерцающий узор, пытаясь понять, как случилось так, что его, полумёртвого, будто выкинуло на берег? И что теперь делать? Разве можно переписать даже дурацкую, но трагедию и сделать из неё любовный роман со счастливым концом? Вальжан тихо стоял рядом, боясь пошевелиться, руки он давно опустил и просто ждал теперь, не мешая Жаверу приходить в себя. — Я слишком старый, — сказал Жавер, — чтобы начинать жить и понимать жизнь заново. Десять лет назад всё ещё могло получиться, но не сейчас. — Десять лет назад ничего не могло получиться, — просто ответил Вальжан. — Вы это и сам знаете. И знаете, почему. А сейчас — может.