Полицейский роман

Крыльцо освещено не было. На двери звонка тоже не оказалось, вместо него — старинный молоток в форме головы тигра. Жавер постучал, прогоняя дурное предчувствие. Мало ли дураков, которые считают окраину Парижа подходящим местом для незапертых калиток. Из-за двери донёсся звук шагов, женский голос, а затем дверь отворилась. На пороге стояла высокая светловолосая женщина. — Добрый вечер, мсьё… — Я инспектор полиции, — Жавер показал удостоверение. — Мне нужно поговорить с хозяевами по вопросу, который касается их личной и имущественной безопасности. — Да, — сказала женщина, а затем посторонилась, пропуская Жавера в дом. — Проходите, пожалуйста. В её голосе, до сих пор вежливом и безразличном, вдруг появилось непонятное напряжение. Жавер даже подумал, что она сейчас его просто вытолкает. — Ваша дочь дома? — спросил он. — Вы из-за неё пришли? — с тревогой отозвалась женщина. — Она дома, да, минут десять назад я слышала, как она играет на пианино. Но Козетта… — Необходимо поговорить сначала с вами, а потом с ней. Мадам, простите за личный вопрос, вы вдвоём с дочерью живёте? — Нет… — Вы… — Жавер бросил беглый взгляд на её руки, но кольца там не было. — Вы хозяйка дома? — Да, — в голосе её прозвучал вызов. — Что случилось? Жавер взглянул ей в лицо — страх и растерянность, конечно, что же ещё ожидать от человека в такой ситуации? Но не простые страх и растерянность, которые вполне объяснимы. Она была охвачена ужасом, и боялась она не новостей, которые мог бы принести неизвестный ей жандарм. Она боялась его самого, Жавера. Распахнутые глаза, сжимающиеся руки, попытки сдержать дрожь, попытки вести себя словно хозяйка положения. И имя, имя её дочери. Эта женщина, конечно. Это она. Живая, не призрак. * — …по его словам, он сейчас под вымышленным именем живёт в нашем городе. Так что, Жавер, выходит, всё это время мы искали не в том направлении. Этот тип всё-таки преступник, но совсем не того полёта. Хотя сейчас, может, уже и того. Теперь-то у нас есть основания проверить. Жавер слушал шефа, не поворачиваясь к нему. Какой-то месяц назад он бы искренне назвал эту новость хорошей, но не теперь. — Это обнадёживающие известия, — механически проговорил он. — Если этот Тенардье знает… его, то не исключено, что знают и другие. В том числе и Бабет. — Тенардье, кстати, и Бабета знает, — подтвердил шеф. Тут раздался телефонный звонок. Шеф взял трубку, выслушал и дал отбой. — И ещё кое-что, Жавер. Мы нашли дочку Фантины. Она не так давно была — у кого бы вы думали! — у жены Тенардье. Сейчас, правда, уже нет. Неделю назад кто-то натравил на эту семейку проверку, и девочку у них забрали, как и остальных детей. В смысле, приёмных. Они бог знает что с ними творили. — И где сейчас девочка? — быстро спросил Жавер. У неё действительно была дочь, кто бы мог подумать. Шеф нахмурился: — Вот с этим трудности. Мы не знаем. Её забрали сотрудники службы опеки, но затем она пропала. Прямо из центра. Её уже начали искать, но… Всё это не вязалось одно с другим, и вовсе не потому, что Жаверу хотелось, чтобы не вязалось. И чтобы хоть немного прояснить для себя ситуацию, Жавер спросил: — У Тенардье было несколько приёмных детей? — Да, трое. И ещё трое своих. — И как они со своими обращались? — Я, признаться, не спрашивал. Собственно, девочку ищут только потому, что она пропала. Едва ли эти дети как-то замешаны в сбыте наркотиков. — Но у опеки родные дети Тенардье вопросов не вызвали? — Нет. Вот приёмные — другое дело. Худые, плохо одетые. Их отправляли на улицу в каких-то обносках. — Их использовали?.. — Заставляли работать. Сексуального насилия, слава богу, не было, но работа была очень тяжёлой. Дети жили в жутких условиях. — Шеф помолчал, крутя в руках свой мобильник. — Удивительно, что никто из их соседей не жаловался. Все же видели, что происходит. — Это как раз не удивительно. Шеф совсем недавно приехал на работу в Монрейль — зачем-то перевёлся из Лилля, и, несмотря на большой опыт работы, иногда высказывал совершенно нелепые по своей идеалистичности суждения. Этот разговор, вопреки всему, немного успокоил Жавера. Если допустить — просто допустить! — что Мадлен не лгал ему, то всё вполне увязывалось. Он не имел никакого отношения к наркоторговцам. И чуть больше недели назад решил заняться спасением тела и души Фантины, которая до сих пор лежала в больнице. Выяснилось, что у неё ВИЧ — и, пожалуй, её клиенты, которые получали наркотики вместо секса с проституткой, должны теперь этому радоваться. Она не лгала про дочку, а про болезнь свою просто не знала. Вполне вероятно, Мадлен — по своей привычке, никому не сказав, — съездил к этой Тенардье, увидел, в какой обстановке живут дети, да и доложил, куда следует. Жавер вспомнил, что на неделе Мадлен действительно уезжал дважды на целый день, говорил, что по делам. Оба раза он возвращался под вечер. Надо будет у него прямо спросить, где он спрятал девчонку, пока это не стало слишком сильно напоминать похищение. Тенардье мог узнать о Мадлене — чёртовы современные средства связи — и попытаться оклеветать его. Из мести хотя бы. Если он знает Бабета, то, вероятно, знает, что за Бабетом охотятся, — этим он и воспользовался. И в таком виде история делалась куда более связной, чем если допустить, что Мадлен действительно связан с Бабетом. Связь же их через Фантину можно списать на совпадение. Жавер докурил третью или четвёртую подряд сигарету — и закончил свои рассуждения. Напарник давно уже ждал его — обычная кража со взломом, никаких убитых или раненых, только материальные убытки и оскорблённые чувства местных верующих (вломились в церковь, явно охотились за ноутбуком священника, а не за средневековыми древностями, которых там достаточно). Ноутбук две недели назад подарил кюре Мадлен. Жавер глубоко вдохнул и медленно выдохнул, дрожь в пальцах постепенно успокаивалась. Нельзя было так… начинать зависеть… от человека. Как-то всю жизнь без этого обходился. — Дожёвывай свой бутерброд, Жорж, поехали, — сказал Жавер, садясь в машину. Вечером он пришёл к вечно незапертой калитке. За прошедшие дни — не так уж много, если подумать: чуть больше недели — он успел привыкнуть к тому, что вечером паркует машину не у своего дома. Что ужинает не один и — что самое странное — спит тоже не один. Он успел привыкнуть к этому саду, который уже почти отцвёл. Пятна астр потускнели и пропали, зелень травы давно приняла тот оттенок, который бывает зимой до первых морозов. Он привык к аскетической обстановке дома, где даже журнальный столик смотрелся излишеством. Позавчера Жавер поделился этим соображением, на что Мадлен ответил: — Я на нём книги оставляю, чтобы на диване не валялись. Я иногда не замечаю и могу сесть на книгу. Он привык ко вкусу воды, который у Мадлена почему-то немного отличался — сильней был речной привкус, к большим окнам с низкими широкими подоконниками, и знал, что окна большие не из-за новомодных веяний, а потому что так они пропускают больше света, что позволяет экономить электричество. Он привык к другой постели, а верней, дивану, который служил Мадлену кроватью. Диван этот раскладывался, поэтому места хватало обоим. Но Жавер уже пару раз высказался о том, как вредно спать на диване, особенно в их возрасте. Он привык к тому, как они проводили вечера — за чтением, разговорами или просмотром фильмов с ноутбука. Жавер помнил, как выглядел первый компьютер, который поставили в отделении, — и не верил, что на ноутбуке можно смотреть кино, пока Мадлен не запустил фильм. Привык, что ночь — тоже время. Не для сна и не для изнурительной и невесёлой работы. Ночь обрела иной смысл, само слово стало звучать иначе. Иногда они просто засыпали рядом, обнимая друг друга или держась за руки. Иногда говорили до самого утра — и Жавер уходил на работу, выпив полную чашку крепкого кофе с корицей и ванилью, не проспав и двух часов после такой ночи разговоров обо всём сразу, начиная с внешней политики и заканчивая прочитанными книгами. Иногда они занимались любовью, а потом говорили, вспоминая или нет, что ночь не бесконечна. Они не скрывались, но и не стремились показать всем в городе свои отношения. Соседи, если бы им вздумалось выяснить что-то, легко бы узнали обо всём. Однажды — поздним вечером, когда уже давно стемнело и даже погасла часть фонарей, они вышли в сад, чтобы подышать свежим воздухом. Момент был выбран неудачный — ровно через пять минут начать накрапывать дождь, но Мадлен уходить не торопился. Они стояли под дождём, держась за руки, и смотрели на капли дождя в свете единственного горящего фонаря. Отвлёкшись от этих мыслей, Жавер поймал себя на том, что стоит перед входной дверью и курит уже третью сигарету. Объяснения, которые он придумал, казались убедительными, и всё же… не совсем убеждали. Иначе он уже открыл бы дверь и зашёл в дом, а не переводил сигареты на бесполезное беспокойство. — Тяжёлый день? — спросил у него Мадлен, когда почувствовал запах сигаретного дыма. — Вроде того. Нашли тех, кто украл ноутбук, кстати. И сам ноутбук тоже, так что кюре повезло. Завтра вернут. До сих пор не понимаю, зачем священнику ноутбук. Мадлен покачал головой: — Техника — свидетельство прогресса и того пути, который прошло человечество. Она постоянно напоминает нам, что мир изменился, а священникам это важно помнить, как никому другому. Жавер пробормотал, что не понимает этих сложных построений, и пошёл в душ. Ему нужно было кое-что обдумать. Был способ раз и навсегда избавиться от мучивших его подозрений — способ, который уже много раз приходил ему в голову. Если Мадлен был тем самым заключённым, который сотворил для начальника тюрьмы чудо экономического характера, то его отпечатки обязательно подтвердят это. Или опровергнут. Много раз Жавер не решался унести тайком какой-нибудь предмет, к которому прикасался Мадлен, чтобы проверить отпечатки. Не из страха перед правдой, но из уважения к закону. Но теперь — когда у него было отличное объяснение для всех недавних событий — он мог бы проверить отпечатки, потому что это принесло бы ему покой. А если нет — то решение давно мучившей проблемы. В обоих случаях он сообщит обо всём шефу, а тот решит, что с ним делать. Утром он постарался уйти поскорей, даже толком не попрощавшись. В пластиковом пакете он унёс чашку, из которой утром Мадлен пил кофе. В полдень Жавер подъехал к знакомому офису с ордером на арест. Тенардье не клеветал — Мадлена действительно не существовало, все документы наверняка поддельные. Эта новость вовсе не стала тем ударом, которым могла бы стать для кого-нибудь другого. Жавер ждал этого с самого начала. Он привык верить своей интуиции — и она снова не подвела его. И пусть что-то не сходилось в деле, наверняка им просто не хватало сведений, чтобы всё сошлось. Быть может, Фантина сообщит что-нибудь. В обмен на более мягкий срок, например. Но они с напарником опоздали: ни в офисе, ни дома Вальжана не нашли. Жавер безрезультатно пытался добиться от Симплиции, куда делся её начальник, но она в панике заламывала руки и повторяла, что не знает. На вопрос, не вёл ли он сегодня себя сколько-нибудь странно, Симплиция отвечать отказалась. Жавер попытался вытянуть из неё хоть что-то, угрожая наказанием, но она только закрывала лицо руками и так ничего и не сказала. Жавера озадачило её поведение. Прежде она не производила впечатления пугливой или истеричной. Скорей она равнодушно сказала бы, что не видела мсьё Мадлена и что он, вероятно, поехал в соседний город по делам. Неужели Вальжан ей угрожал? Подкупил — и теперь она боялась, что случайно выдаст преступника и лишится денег? Или… — Она просто время тянула, — сказал он Жоржу. — А мы — два идиота. И тогда Жавер — один, отослав напарника по другому делу, — поехал в больницу к Фантине: она должна была знать, где находится Вальжан. Она сообщница, теперь-то можно не сомневаться. В больницу Жавера пропустили сразу, потому что знали, кто он такой. Но медсёстры смотрели на него с опаской. Мельком он увидел себя в зеркале — растрёпанные волосы, сдвинутые брови, глаза покраснели, а вчера он забыл побриться, и чёрная щетина уже была видна: его и так-то не слишком приветливая внешность стала отталкивающей и пугающей. Но это его устраивало. Он не собирался беседовать с наркоманкой о жизни. Наговорился уже. Его без вопросов и разговоров пустили и в палату. Она лежала там одна. Дремала, но он не стал церемониться: — Говори, где он. Фантина открыла глаза. Сейчас она выглядела лучше, чем когда только попала сюда. Видимо, уход за ней был хороший. Может, Мадлен — или как теперь его следовало называть, Вальжан — хорошо заплатил за сообщницу. Чем только она ему была так дорога? Всякому ясно, что не преступными умениями. Увидев Жавера, она побледнела — и на мгновение перед ним мелькнул призрак того чудовищного создания, которое он держал за локоть чуть больше недели назад. — Кто? Вы о ком говорите, инспектор? Она с трудом приподнялась и попыталась сесть на постели. — Сама знаешь, — проговорил Жавер, подходя к постели Фантины ближе. — Говори, куда он сбежал! — Как сбежал? — её глаза расширились от ужаса. Если она притворялась, то мастерски. Это лицо живого скелета, которое только недавно стало обретать менее жуткие для живых очертания, застыло, огромные голубые глаза неотрывно смотрели на Жавера. Он отвёл взгляд — и заметил на прикроватной тумбочке знакомый якорёк на тонкой серебряной цепочке. И это только подстегнуло ярость. — Сбежал, дура! Наркоманка ты чёртова! Сбежал с твоей дочкой! — заорал он, понимая где-то за пеленой ослеплявшего гнева, что нельзя кричать, что так он ничего не добьётся, но контроль был безнадёжно утерян. Жавер схватил Фантину за ворот рубашки. — Говори, куда они делись! — Он… не… сбежал, — выдохнула Фантина, даже не пытаясь освободиться. — Я попросила его… забрать Козетту… он выполнил… обещание. Он… ангел. — Идиотка! — крикнул Жавер ей в лицо, но заставил себя разжать пальцы, отпустить её воротник, а потом отойти на два шага от её постели. Только после этого он продолжил, пристально глядя в лицо Фантине: — Вальжан — преступник. Этим утром он сбежал. Твоя дочка пропала, скорее всего она у него. — Кто такой Вальжан? — испуганно переспросила Фантина. — Ты сама знаешь! — не выдержал Жавер, но усилием воли заставил себя стоять на месте; кровь в висках стучала бешено, контролировать дыхание не получалось. — Не ломай комедию! Ты отдала дочку преступнику! Бог знает, что он с ней сделает! Может, продаст на органы! — О чём вы говорите! — Фантина, держась за стену, приподнялась на кровати, пытаясь встать, но рука соскальзывала всё время, не получалось даже сесть. — Мадлен, — с трудом выговорил Жавер, — это Вальжан. Отсидел девятнадцать лет в тюрьме, вышел и незаконно сменил документы. Это преступник, дура! Преступник! А ты ему дочку отдала! Вместо ответа Фантина как-то странно выгнулась, открыла рот, стала хватать им воздух, напоминая рыбу без воды, потом, не издав ни звука, рухнула на кровать.