Одна измена

      «Прости меня. Я не смогла… я… Где же ты? Отец?..»       В голове лихорадочно прыгали мысли, бессвязные обрывки воспоминаний, мешая сосредоточиться на чем-либо.       «Так холодно… сыро. Время? Место? Мне страшно! Я ничего не вижу! Когда это закончится? Забери меня отсюда! Отец!»       Дикий холод пронзал пол, стены, воздух. От сырости становилось мерзко, а тугая повязка на глазах давала власть кромешной тьме. Юное тело покрыто багровым наливом от ссадин вперемешку с грязью и следами от жесткого ворса веревок. Они сковывали все тело так, что не пошевелиться. Железный привкус смешан с тряпкой, и этот запах собственной крови…       Быстрое дыхание, охваченное паникой, головная боль и звон в ушах переполняли. Желание лишь одно:       «Пить. Хочу пить…»       Повисшую тишину нарушили громкий щелчок открываемого замка и скрип двери, судя по звуку, стальной и достаточно тяжелой. Отчетливо послышались спускающиеся шаги по лестнице, преследуемые треском половиц из старого дерева. Хотя, возможно, они просто начинали гнить от постоянной сырости, которой сполна хватало в этом подвале. Шаги все приближались. От этого страх стремительнее окутывал тело. Снова скрип, и на этот раз можно было расслышать, как кто-то сел на стул, стоявший напротив. — Ты готова говорить? — холодный, спокойный, уверенный голос с прекрасной дикцией проникал в разум, в каждую клеточку тела, вызывая жуткий страх и панику.       Его невозможно забыть. Он действовал куда хуже любого крика или повышенного тона, вызывая желание выдать все и сбежать куда глаза глядят, лишь бы не слышать.       «Нельзя: нужно терпеть. Он обязательно придет за мной», — единственная надежда, произносимая ею про себя, помогающая успокоить участившееся дыхание. Она не знала, сколько часов или даже дней здесь уже находилась, но этот, на первый взгляд, приятный баритон, от которого на самом деле веяло ужасом, снующим по коридорам, гниющим трубам, заставлял чувствовать течение времени еще более бесконечным. — Твой отец не придет, — он словно читал ее мысли, говоря все тем же удушающим тоном. — Об этом ты сейчас думаешь? — Резкое движение его рук, и повязки у рта наконец нет.       Режущая боль в губах. Высохшая кровь прилипла к ткани, из-за чего после столь неаккуратных действий сидящего напротив раны в области рта девушки вновь начали кровоточить. И все же дышать стало легче.       По-прежнему темно. От столь долгого отсутствия света обоняние и слух усилились. Она чувствовала приятных запах мужских духов: они отдавали чем-то восточно-древесным, с нотками мускатного ореха, ладана, гвоздики вперемешку с тонким запахом дорогого рома и сигарет.       «Вот бы и мне сейчас выпить да закурить. Да уж, Сакура, ты во многие передряги попадала. Но в такие…» — Я смотрю: тебе нравится тут сидеть. Не нужно прыгать выше головы и становиться идеальной, Сакура. Нужно знать что в твоих силах, а что нет. — Звучит, как слова неудачника. Признание своего бессилия разве не подобно поражению? — Губы тронула слабая улыбка, и все же достаточно видимая, показывающая, что ее дух просто так не сломишь. — Нет, — сделав небольшую паузу, мужчина еле слышно выдохнул. — Это подобно прощению себя за то, что не смог сделать ранее. Невозможно все сделать самому.       Последующие несколько минут тишину разбавляло только ее немного шумное и обрывистое дыхание от страха неизведанности его последующих действий и угнетающего молчания. — Мне предельно ясно, что по-хорошему твой язык не развяжется.       Неожиданно она ощутила сильное давление в области затылка, не позволяющее двинуть головой ни на сантиметр. Мгновенье, и в районе живота почувствовалась острая боль, сопровождающаяся комом в горле, одышкой. Воздуха не хватало. Кажется, темнота стала еще глубже. Пару секунд, и разум тоже настигнет тьма. Последнее, что она слышала, — снова его голос. — Боль — это боль, как ее не назови. Разве она становится слабее от того, что ты думаешь, будто ее не существует? А, Сакура?

***

      Тело неестественно дернулось, заставляя резко раскрыть глаза. Харуно медленно опустила ступни на пол, попутно растирая заспанное лицо и стараясь привести тяжелое дыхание в норму. Ей снова приснился этот кошмар. Оглядывая обстановку вокруг, позволяя себе убедиться в реальности происходящего, она наконец вздохнула с облегчением. За окном уже почти стемнело, отчего яркий свет не создавал дискомфорта, а приближение ночи распространяло по комнате какой-то приятный уют.       «Сколько я проспала? Боже, как же гудит голова! Не стоило столько вчера пить. Наруто, идиот, просила ведь не подливать мне столько текилы». — В чем дело? — сзади раздался мужской голос, видимо, также проснувшегося из-за ее движений, принадлежащий Итачи. — Ни в чем: просто плохой сон. Который час? — Зеленоглазая встала с постели, попутно накидывая шелковый черный халат, неспешно направляясь в сторону ванны. — Полседьмого. — Потерев еще сонное лицо, Учиха сел на край кровати. — Собирайся. В восемь ужин у моих родителей. — Да-да, помню.       Закрыв за собой дверь и избавившись от легкой ткани, розоволосая огляделась так, словно эта просторная комната на какой-то момент показалась ей чужой: немаленьких размеров ванная, рядом душ. В другом конце шкафчики и небольшой столик, заставленный в основном кучей разных кремов и прочей женской косметикой, и висевшее над всем этим средних размеров зеркало. Вглядываясь в свое отражение, Харуно убрала спадающую на тонкие ключицы длинную прядь розовых волос за плечо, а затем продолжила вести кончиком пальца линию по светлой коже, минуя средних размеров грудь и останавливая его на небольшом розоватом рубце, расположенном в районе пресса. Повернувшись спиной к зеркалу, она осмотрела себя погрустневшим взглядом. На казавшейся полностью идеальной бархатистой коже трудно было не заметить немалое количество шрамов. Вместе со временем они никуда не уходят и остаются с тобой до конца. Подобно их расположению в памяти вырисовывались картины из прошлого, и каждая из полос несла в себе определенные воспоминания. Некоторые, в особенности те, что выглядели не такими уж и давними, вызвали лишь важное напоминание: даже самый близкий тебе человек на самом деле может оказаться чудовищем, не щадящим ни твое тело, ни душу. Он никогда не изменит своим принципам и идеалам. Вновь в мыслях пролетел сегодняшний кошмар. Глубоко вздохнув, понимая, что у нее нет времени вертеться перед зеркалом, зеленоглазая наконец добралась до душевой. Еще мгновенье, и вода уже обволакивала своей теплотой, медленно стекая с промокших волос на спину.       «Теплая…»

***

      Сильная, жгучая боль распространилась по всему телу, заставив разум вернуться из мрака.       Громкий крик и такой же вздох заполнили собой всю комнату. Ледяная вода все еще продолжала стекать по коже, с волос, одежды, давая прийти в себя. Адреналин зашкаливал. Ощущение, словно в тебя вонзались тысячи ножей. Три-четыре секунды, и боль наконец стихла. Остались лишь отвратительные мурашки от жуткого холода, охватившие каждый миллиметр кожи. — Продолжим, — снова этот голос.       Он возвращал к отвратительной реальности, в стенах которой она застряла благодаря своей нерешительности. — На чем мы там остановились? — его слова так и разили сарказмом, от которого становилось еще хуже. — На том, что ты чокнутый засранец! — девушка уже срывалась на крик: она, кажется, давно не была так зла. — Больше всего я жалею, что не пристрелила тебя тогда, наблюдая, как твои мозги размазывает по асфальту!        Неожиданно для нее мужчина рассмеялся. Послышались размеренные шаги, после которых розоволосая прочувствовала каждой клеточкой его присутствие сзади. Он стоял так близко, что от таких контрастов смены температуры она могла ощутить тепло, исходящее от его тела. — Но ведь ты так и не смогла нажать на курок, — каждое сказанное им слово сопровождалось обжигающим дыханием на шее, от которого было невозможно избавиться.       Его губы едва не касались столь чувствительной в этом месте кожи, намеренно издеваясь, заставляя вздрагивать от каждого такого прикосновения. Медленно, кончиками пальцев он провел линию от мочки ее уха до ключицы. Вновь все тело покрылось странной дрожью, а вместе с тем с каждой секундой становилось слишком горячо. Слегка прикусив пульсирующую жилку на ее шее, он продолжил водить указательным пальцем вокруг, словно рисовал цепь, а затем, вернувшись губами к ее уху, сменил голос на полушепот: — Знаешь, если ты начнешь вести себя разумно, я позволю тебе принять душ вместе со мной. Но на этот раз он будет куда теплее и приятнее, чем сегодняшний, — его губы слегка изогнулись в улыбке.       Щеки вдруг порозовели.       «Да что со мной не так?! Какого черта я здесь вообще делаю?! Снова! Снова этот голос! Прямо как тогда… Когда я остановилась… Когда нужно было просто, черт возьми, просто нажать на курок…» — Размечтался.       «Возьми себя в руки, Сакура». — Ты чертов психопат! Убери от меня свои поганые лапы! — Хорошо. Но раз я психопат, то на твоем месте я был бы поаккуратнее с выражениями, — поразительно, как его тон в мгновенье ока так быстро сменялся спокойствием и холодом.       Будто послушавшись, мужчина отстранился, направившись к выходу. Но прежде, чем Учиха успел подняться, дверь сама открылась перед ним. — Итачи, ты решил теперь здесь жить? Если так, — ухмылка гуляла во взгляде и в голосе, — то-о-о… думаю, ты не против переделать твою комнату в мой кабинет? — Очень смешно, Саске. Зачем ты пришел? Кажется, я говорил тебе не лезть в мои дела. — Твоя зверюшка такими темпами помрет от голода. Прям как мой хомяк, которого ты мне пообещал кормить, пока я был в детском лагере. — Держа в руках поднос с едой, младший, будто не обращая внимания на недовольную физиономию брата, продолжил спускаться вниз. — Отец тебя ждет наверху: у него к тебе какое-то дело.       «Что? Он только что сравнил меня со своим хомяком? Это просто какой-то абсурд!» Скорчив лицо, Сакура услышала, как дверь захлопнулась. Снова приближающиеся шаги. Чья-то рука коснулась лица. Вспышка света. Глаза невольно зажмурились, хоть комната была освещена лишь одной лампой, отдававшей каким-то оранжевым светом: столько времени, проведенного в темноте, давали о себе знать. Постепенно поднимались веки, и перед ней рисовался силуэт.       «Итачи? Нет, просто похож. Те же черные, как уголь, волосы, темные глаза. Разве что прическа немного отличается. Пряди совсем немного взъерошены, но все же аккуратно спадают на лицо и немного на шею. Да и эта ухмылка…» — Я принес тебе поесть. Ты ведь голодна? — Парень расположился на стуле, на котором не так давно сидел его старший брат.       Девушка неуверенно кивнула. Придвинувшись ближе, он собрал в палочки немного риса, поднося к ее рту. — Ешь, не стесняйся. — Голод был сильнее, чем это непонятное смущение от того, что ее кормят, как малого ребенка. Слегка приоткрыв губы, зеленоглазая тут же их сомкнула, пытаясь не проронить ни одной крупинки.       «Боже. Это всего лишь рис, но до чего же он кажется вкусным, когда это твоя первая еда за столько времени…»       Медленно пережевав, чтобы насладиться вкусом, она наконец проглотила еду. — Нравится? Я сам готовил, — он вновь как-то странно ухмыльнулся и не менее странно посмотрел на нее.       «В этом доме, что, у всех такой взгляд, будто тебя сейчас разденут?!»       Стараясь не обращать внимания на мысли, она продолжила прием пищи, попутно разглядывая своего «спасителя». Темная, немного распахнутая рубашка, по ткани напоминающая скорее пиджак; чуть-чуть высоковатый воротник. Такие же темные брюки. Выглядит примерно на ее возраст. На указательном пальце правой руки серебренное кольцо с иероглифом, и, кажется, она уже видела такой.       Закончив кормить девушку, мужчина неспешными шагами направился к раковине, стоявшей в углу помещения и, взяв оттуда небольшую губку, предварительно смочив ее горячей водой, вернулся обратно, садясь на то же место напротив не слабо потрепанной девушки. Все лицо и тело было в синяках, ссадинах. Почти везде кровь уже засохла, смешавшись с пылью и грязью. Волосы были спутаны, часть одежды порвана. Половина тела была обвязана тугой веревкой, примотанной к стулу, на котором, по воле случая, ей пришлось провести не один день, судя по ее внешнему виду и состоянию. — Не бойся меня. Я — не мой брат. — Парень осторожно поднес мокрый, теплый, впитывающий материал к ее лицу.       Сакура уже перестала понимать, что происходит, поэтому не сопротивлялась.       Он аккуратно провел ею по щеке, стараясь хоть немного привести лицо в порядок. — Почему ты просто не скажешь ему то, что он так хочет от тебя услышать? Твои мучения бы прекратились. — Она снова нахмурились.       Для этого были две причины. Первая — все лицо щипало от каждого прикосновения. Вторая — ее держат за дуру. — Хах. Я поняла. Эта игра называется «Хороший коп, плохой коп», верно? Можешь не стараться, — сказав все, что думала, она показательно отвернула голову.       Ухмылка тут же слезла с его лица. Он тяжело вздохнул: — Мне ровным счетом плевать на дела моего брата относительно тебя. Ты выглядишь жалко. Как забитая зверюшка. Мне действительно жаль тебя. — Жаль? — Она вновь повернулась к нему. — Жалеть, что кому-то из врагов сделал больно? Да позволь я себе хоть раз такое, меня бы давно убили! Надо уметь защищать себя и то, что тебе дорого, чего бы это ни стоило! Так что засунь свою жалость куда подальше! Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей семье. Ты и твой брат, твоя семья, затеявшая этот переворот среди Учих, ничего не добились, кроме ненужных смертей! Вы развязали эту войну, а война несет лишь боль и страдания! — Наши с тобой цели очень похожи. Мы хотим принести мир, о котором так мечтаем. Мы от друг друга не отличаемся, поскольку действуем, опираясь лишь на личное представление о правосудии. Правосудие, которое моя семья обрушила на твою, ничем не отличается от того, что ты намерена сделать с нашей. Боль от потери близких одна на всех. Ты и я. Мы оба познали эту боль. Ты — ради своего правосудия, я — ради своего. Мы — лишь обычные люди, подталкиваемые разновидностью мести, что зовется правосудием.

***

      Стук в дверь прервал поток мыслей. Голова все еще находилась под теплым потоком воды, давая возможность спокойно подумать. — Ты там, что, утонула? — Не дождавшись ответа, Итачи приоткрыл дверь, видимо, чтобы лично убедиться.       Девушка лишь искоса взглянула на него, попутно беря тюбик с шампунем. — Боже, ты даже еще голову не вымыла! Сакура, будь так добра, поторопись. Я не хочу опаздывать из-за тебя. — Закрыв дверь, мужчина направился в сторону кухни.       Достав телефон, он нехотя набрал номер человека, который в последнее время чаще рушил все, к чему прикасался. В основном, это касалось только хорошего настроения Итачи. Гудки. — Нии-сан, а я ведь уже понадеялся, что заберу твою любимую машину безнаказанно. Как дела? — Ничто не останется безнаказанным, Саске, — его тон казался куда более серьезным, чем обычно. — Что тебе от меня нужно? — Зачем же так грубо сразу? Может, мне действительно интересно, как дела у моего замечательного братца. Или, например, у его драгоценной принцессы. Как Сакура поживает? — парень на том конце провода расплылся в кривой улыбке. — Ты издеваешься? — Итачи все меньше хотелось продолжать разговор. Но, как учил его когда-то отец, и то, чему он так старательно пытался ранее научить своего младшего брата: главное в переговорах — это спокойствие. — Скажи, Саске, твоя рука уже зажила? Мне почему-то именно сейчас вспомнилось твое лицо, когда я ее тебе ломал. — Теперь улыбка на том конце провода превратилась в тонкую полосу. — Мне, конечно, приятно, что ты вспоминаешь меня, но перейдем к делу. Я выяснил, когда Мадара будет находиться в Синдзюку Мицуи (небоскреб, расположенный в токийском специальном районе Синдзюку; основным арендатором офисов в здании является корпорация клана Учих под руководством Учихи Мадары). При встрече расскажу более подробно. До вечера. — Короткие гудки.       Брюнет тяжело вздохнул, убирая телефон в карман брюк. В отличии от Сакуры, он уже давно собрался. Темные брюки; белая, идеально выглаженная рубашка; стильные часы. На нем все смотрелось как всегда роскошно и дорого. Убранные волосы в хвост — даже его усталое выражение лица ничуть не портило образ.

***

      На часах уже половина восьмого. Пара наконец спустилась к машине. Учиха открыл дверь черной дорогой иномарки перед девушкой. Затем, обойдя автомобиль, сел за руль, повернув ключ в замке зажигания. Дорогой кожаный салон, приятный запах. Компания Итачи, ранее принадлежавшая его родителям, занималась выпуском легковых автомобилей класса люкс по всему миру. Штаб-квартирой компании было здание, расположенное в квартале Акасака, токийского специального района Минато. Midtown Tower — в настоящий момент оно является одним из самым высоких зданий в Токио. В этом здании находятся многочисленные офисы компании и один из самых дорогих отелей в городе, который так же принадлежит его семье. Отсюда такая любовь к автомобилям. Это, конечно, далеко не единственное, над чем работает компания. Хотя, в отличии от семьи Мадары, они не занимались нелегальной поставкой оружия и наркотиков в другие страны. — Пристегнись, — приказ, нежели просьба, сказанная водителем, выезжающим с парковочной площадки. — Не хочу. Ремень помнет мне платье, — ответ, сказанный так, словно она намеренно старалась вывести его из себя       Учиха лишь, переведя дыхание, на мгновенье остановил машину, наклонившись к ней, затягивая ремень безопасности. — Ты скоро доиграешься, если продолжишь вести себя как капризный ребенок.       «На спидометре сто пятьдесят! Куда он так несется, черт возьми?!» — Итачи! Если мы опоздаем ненадолго, ничего страшного не случится! Зачем так нестись? — Тем более что они вовсе никуда не опаздывали. — Тебе страшно? — он лишь слегка улыбнулся.       Скорость — редко когда он мог себе это позволить, но почему-то сейчас это — именно то, чего бы ему хотелось. Дороги расплывались, становясь похожими на нити, мерцающие от скорости краски, люди, здания. Зажигавшиеся огни вечернего города, по переулкам которого уличная симфония разносила следы белой агонии. Чувство, когда тебя немного вдавливает в сидение. Звук ревущего мотора. За последнее время только в такие моменты он чаще всего улыбался и казался счастливым. — Вовсе нет. Твое вождение вряд ли может меня испугать, — вообще-то это был комплимент, но Итачи воспринял это как вызов.       Переключив скорость и дав еще больше газу, он на мгновенье остановил машину, чтобы потом разогнаться еще сильнее. Сто восемьдесят, двести, двести двадцать. Это странное ощущение внутри живота, как на американских горках. Все внутри сжималось и переворачивалось. Благо они уже за городом, а на трассе дорога более разгружена. Двести пятьдесят. Ей казалось, что она такими темпами врастет в сиденье. Но все же ей тоже нравился этот рев мотора. Повернув голову в сторону водителя, она увидела лицо, полное азарта и какой-то детской радости. Будто ему купили столь желанную игрушку. Снова посмотрев вперед, она кое-что сообразила: — Милый, прости конечно, что прерываю твой телячий восторг, но мы проехали поворот, ведущий к поместью. — Телячий восторг? — Итачи сделал не свойственное ему, удивленное лицо, увидев которое, Сакура не смогла сдержать смех. — Прости-прости, — она все никак не могла остановиться. — Но это не меняет сути: поворот ты все же пропустил.       Осмотревшись, он увидел, что по обе полосы нет автомобилей. — Держись. — Что?       Машина резко дала по тормозам. Крутой разворот руля, свист шин — и вот они уже на другой стороне дороги, ведущей в обратном направлении. — Да ты ненормальный! — она скорее произнесла это с восторгом.       В голосе слышались нотки смеха и радости. Этот вечер казался каким-то особенным. Все на мгновенье как будто вернулось назад. В то время, когда они были другими. Когда оба были по-настоящему счастливы. Похоже на замедленную съемку, в которой их лица сияют счастливыми улыбками. Эти сумасшедшие глаза, полные жажды скорости, опасности, азарта. Это страстное желание овладевать друг другом, когда и где захочется. Делать то, что хочется. Когда-то каждый из них показал друг другу какой-то свой особенный мир. Этот смех. Как же редко теперь они смеялись, но может сейчас, сегодня, все изменится?