Старые связи

— Томочка, ну что у всех дети, как дети, а ты у меня как не от мира сего? Шумская молча набивала рот вкусными домашними пельменями со сметаной и старалась мать не слушать. Напротив сидел Леха, с тем же загадочным лицом и все с теми же пельменями. Аделаида Ивановна с нескрываемым обожанием смотрела на парня, все надеясь, что рано или поздно он женится на ее дочери. — Может, еще сметанки? Парень благодарно промычал что-то невразумительное к общей радости Аделаиды. — А где мать, кстати? С тех пор как дети съехали, а одинокие женщины устали жить в уединении, Лисаветта переехала к Лае. Жили они хорошо. Обеим по пятьдесят. Самый сок, как усмехалась Лисавет, подкрашивая губы красной помадой. Квартиру они сдавали и плату за аренду делили поровну, что как прибавка к зарплатам не могла не радовать. В последнее время заскучавшие старушки стали откладывать на свадьбу детей. — Лиса, — ударение на первый слог, — ушла за продуктами. Леха с Шумской переглянулись. Ага, как же. За продуктами. Будущие пенсионерки оккупировали соседний винно-водочный отдел. Дети самодостаточные, деньги есть, кредитов нет. Старушки взяли за привычку по вечерам, сидя в креслах и обсуждая «давай поженимся» (идиотская совершенно передача, одинаково вымораживала как Леху, так и Шум) потягивать винцо с пирожными. Идеальная старость. — Томочка, тебе уже двадцать шесть. — Я умею считать, мам. — Видимо, не умеешь! Тебе двадцать шесть, а у тебя ни мужа, ни детей, — женщина всхлипнула, — кто ж тебя замуж-то возьмет такую? Сейчас еще год и все! Шумская закатила глаза. — И ты, Алексий! Леху передернуло. Он нагнулся к тарелке и стал торопливо сметать пельмени. — Уже такой большой мальчик, а все один! Питаешься всякой ерундой! Томочка у меня готовит так хорошо, и все напрасно! Шумская поперхнулась пельменем. Леха коварно улыбался. Уж он то ее стряпню хорошо знал. Шумская — повар молекулярной кухни. И готовит она только на работе. Дома же у нее пряники двухлетней давности и пол пакета кефира. — И что ты предлагаешь? — Шумская насмешливо уставилась на мать, — Жениться друг на друге? — Да. Вы ведь вместе всегда, я уверена, что вы тайно крутите роман. Леха вздохнул. Пора бабулям отключать первый канал. Тайные романы, неожиданные наплывы любви, ревность и страсть — это все оттуда. Из тупых сериалов про «ефросиний», «кармелит» и прочих сомнительных дамочек. Аделаида послушала идеальную тишину, прерываемую лишь звяканьем ложек об тарелки, вздохнула и ушла в комнату. Как раз вот-вот должно было начаться «Давай поженимся». Такая промывка мозгов была делом регулярным, и, признаться честно, уже изрядно надоевшим своей монотонностью. Леха молча смотрел на Шумскую. О чем-то размышлял. — Слышь, мать, а может реально — в ЗАГС? Девушка оторвалась от тарелки. — Ты мне прошлой ночью истерику закатил из-за того, что у бабы члена не оказалось. Уверен, что когда меня в платье увидишь совсем умом не двинешься? Леха хмыкнул. — Ну смотри. Мы женимся. Продаем наши хаты. Покупаем общую. Огромную! У тебя будут твои бабы, у меня там всякие. Я поднимаю себе авторитет на работе — у нас бабский коллектив, про меня и так слухи ходят, мол я то ли бабник, то ли импотент. Зато я буду тебе готовить. Вкусно. Сама знаешь. От нас отваливают мамы. Не надо признаваться про ориентацию. Да и тебе будет легче отшивать мужиков? Шикарная же идея? Шумская отнеслась к такому раскладу скептически. — Я не особо замуж хочу. Тут в квартиру вернулась Лисаветта Арнольдовна. Шумская постаралась сползти под стол. — Томочка! Огромный танкер в цветастом зеленом платье влетел на кухню, повсюду разнося запах каких-то особо вонючих духов. Пухлые наманикюренные пальцы ласково вцепились в щеку девушки и умильно замотали из стороны в сторону. — Томочка, как я рада, что ты зашла! Алексий, привет, — женщина кивнула сыну и вернулась к щекам Шумской, — ну что ты исхудала ты совсем? Неужели Лешенька совершенно о тебе не заботится? ТЫ ПОЧЕМУ НЕ ЗАБОТИШЬСЯ О РЕБЕНКЕ?! На зычный бас Лисаветты из комнаты выплыла Аделаида. Почувствовала поддержку. Шумская забилась в угол. Леха старательно делал вид, что пельмени — самое вкусное, что он когда-либо ел, и на матерей старался не смотреть. Матери были совершенно разными. Яркая, полная и громогласная Лисаветта и худая, высокая Аделаида, с ее собранными в тугой пучок серыми волосами, стоя рядом выглядели крайне забавно. Как они вдвоем уживались — понять не мог никто. Да никто и не пытался. Просто принимали как есть. — Ну, чего молчите, партизане? Леша что-то пробормотал с набитым ртом. Отдуваться пришлось Шумской. В голову ничего не лезло. Ну, хотя… — Свадьбу нашу обговариваем. Вот, вняли вашим советам и решили узаконить наши отношения. Никто не против? Леша испуганно хлопал синими глазами. В кухне воцарилась тишина.

***

Платье на ней сидело просто бесподобно. Девушка едва не визжала от восторга, так и этак поворачиваясь перед зеркалом. Пять кило бело-сине-серых тряпок — из которых ее платье и состояло — легли точно по фигуре. Тяжелый строгий корсет так плотно обхватывал тело, что вдохнуть полной грудью было весьма затруднительно. Широкий подол шелестел кучей подъюбников при каждом ее шаге. Туго зашнурованный корсет подчеркивал ее талию, приподнимал и увеличивало в размере грудь. Плечи девушка закрывать не стала. Длинная фата (прицепить ее и не растормошить прическу стоило парикмахеру огромных трудов) все равно их немного сглаживала. За спиной Шумской стояла Лисавет и с видом эксперта разглядывала невесту. На самом деле Лиса была пьяна уже с девяти утра и сейчас всеми силами старалась это не показать. Аделаида носилась по комнате, суетливо что-то бормотала себе под нос про придурка-фотографа, который уже на час опаздывает. Опираясь на косяк и ссорясь по телефону со своим идиотом-мужем, стояла свидетельница — Марианна. Маря как раз была из тех самых свидетельниц, которых зовут на свадьбу чтобы на их фоне невеста выглядела совершенно сногсшибательной. Ну или наименее уродливой. Марианна была одета в ярко-красное платье, с чудовищными розами по вырезу. Платье было каким-то СЛИШКОМ открытым. Юбка в пол, но с двух сторон шли разрезы, отчего складывалось впечатление что у Мари была только одна жирная нога, которая раздваивалась где-то на уровне щиколоток. Открытая спина (тут надо отдать должное Маринке — спина у нее была роскошная), глубокое декольте и длинные рукава, которые, кажется, плавно переходили в перчатки. Свидетельницей Марианна стала только потому, что была Лехиной и Томкиной бывшей одноклассницей и потому что свидетелем был несчастный мужик, на которого Мари положила глаз еще со времен ученичества. Несчастный мужик —, а если по-простому, то Виталик — старше Лехи на два класса, но они вполне неплохо общались, пару раз даже отмечали вместе какие-то семейные праздники. — Шум, не двигайся, у тебя корсет плохо закреплен, дай поправлю. Единственным человеком, которого Тома реально была рада видеть на этом собрании друзей, друзей друзей и кучки родственников — это была Натаха. Натаха была почетным гостем, потому что не успела с ролью свидетельницы. Сейчас Натка радовалась, что не успела. Шумская с Натахой подружились на работе, Ната — менеджер. Сейчас девушка была в длинном голубоватом платье, с прозрачной тканевой вставкой вдоль спины и по плечам. Свои роскошные золотистые волосы Натка подняла и завила, и они сейчас спадали золотистым водопадом почти до самой поясницы. Вчера Ната с Томой чуток «перезагорали» в солярии, и сегодня кое-как смогли затонировать все еще проступающую красноту по щекам. Натаху это не портило, а вот Тома всерьез опасалась, что на фотках будет с пунцовыми щеками, и далеко не от радости и смущения. — Шум, а Виталик же… не женился до сих пор? — уточнила Марианна. — Нет, что-то у него с той актрисой не сложилось. Марианна счастливо улыбнулась. Натка с Томой тихо хихикали. Что же будет?

***

— Мать, держи винище! Леха сунул молодой жене бутылку (уже открытую) и уселся рядом. В ЗАГСе творился ад. Регистраторша, кажется, хотела чтобы Тома умерла незамужней и потому говорила все свои поздравления, стихи сомнительного качества, тосты и прочее нарочито-медленно. В маленьком зале было душно, Тома запарилась стоять на каблуках, ей хотелось сесть на пол, но страдающее лицо Лехи не позволяло. Он терпит и она вытерпит. На радостях, что все почти закончилось, он едва не сломал ей палец, судорожно натягивая кольцо. Поцелуй вышел еще забавнее, Тома, улыбаясь, почти целомудренно чмокнула его в плотно сжатые губы. Тут до Лехи дошло, что хоть он и гей, но Шумская все же «свой парень», потянул целовать обратно, уже как положено. Шумская только хмыкнула, на секунду представляя вместо Лехи Натаху. Дальше была долгая и нудная фотосессия. Шумская в своем белом платье облазила все памятники, поваляла Леху в траве, собрала полную юбку различной мелкой фауны, от муравьев и до крошечного дождевого червя. Фата запуталась в злосчастной елке, пока горе-фотограф всеми силами старался представить их пару в романтичном свете. Леха романтичным не выглядел. Он с непривычки тер палец под кольцом, одергивал уже надоевший пиджак, мечтал снять чертовы туфли и убить мудака-фотографа. — Обними ее так, словно она самое хрупкое создание, — вещал педиковатый парень, размахивая руками и кажется в тайне желая самостоятельно обнять невесту. Шумская сносила это максимально терпеливо. Леха, стоически вытерпевший выкуп, когда под аплодисменты двух десятков бабуль и прочих личностей (мало ему знакомых) он ответил на бесконечные тупые загадки, процитировал Блока, вспотел, возненавидел Шумскую и ополовинил бутылку коньяка, а позже пронес будущую жену на руках с пятого этажа, сейчас откровенно желал исчезнуть. Испариться. Только бы больше никаких свадеб в его жизни не было. Отчасти поэтому он клялся в том, что Шумская его первая и последняя супруга с таким восторгом. Ждал черт, когда все закончится и можно будет жить и спокойно разгребать свадебные подарки. Шумская мечтала об одном. Сесть в свою машину, включить кондиционер (на улице уже вторую неделю стояла тридцатиградусная жара) и присосаться к своей бутылке с вином. Но вокруг нее вертелась Марианна, настойчиво стреляющая глазами и розочками с платья в сторону несчастного мужика Виталика, который, кажется, уже устал от всего это дерьма и с каждым Маринкиным выпадом лысел все сильнее. Натаха заботливо поправляла Томе платье сзади, когда Леха не выдержал. — Женщина, почему ты меня не предупредила, что все это будет так долго и муторно? — Потому что свадьбу организовывала твоя мама. Я только спонсировала и выбирала платье, — Шумская вздохнула и прикрыла глаза, — а во времена твоей мамы так проходила каждая свадьба. Марианна еще и тамада, оказывается. Не знаю, за что нам такая напасть. — Лесбиянить надо меньше, — назидательно сказала Натаха и усмехнулась. Да уж. Ситуация обнадеживающей не выглядела. Хотя… — Может по витаминке? Леха с Шумской синхронно повернулись к Натке. — А есть? Девушка улыбнулась и вытащила из сумочки маленький мешочек. — Четыре штучки осталось всего, — протянула Натка и вытащила две синенькие капсулки, — я не буду. Свадьба не моя, да и мне надо быть в адеквате. А то вдруг вас потянет на инстинкты, еще не хватало чтобы Лисавет и Деля такое о своих детях узнали, да еще и в день свадьбы. Закидывайтесь и пойдем. Молодожены облегченно уставились на Натку. Храни Господь прекрасную женщину. — Минут через пятнадцать ждите приход, — девушка подмигнула Шумской и убежала успокаивать Марианну, которая, видимо, решила взять быка за рога (а точнее Виталика за яйца) прямо здесь и сейчас. Ситуация начала попахивать легким пиздецком, и Шумская торопливо проглотила свою «витаминку». Не хватало еще быть адекватной в этом аду.

***

Шумской было плохо. Ей было так плохо, как никогда еще не было. Никому. Она судорожно вздохнула и открыла глаза. Пахло чьей-то блевотиной, какой-то кислой дрянью и носками. Мир двоился. Она лежала на вонючем матрасе, все пространство вокруг было залито не пойми чем. Вокруг храпели незнакомые люди. В метре от нее пускал слюни Леха. Тома тяжело поднялась. Ноги тряслись, сфокусировать взгляд возможным не представлялось. Из платья на ней остались корсет, трусы и кусок нижнего подъюбника. Вся эта красота прикрывала задницу и это уже радовало. Тома вышла из дома. Они явно в деревне. Походу у сестры Лисаветы. На привязи сидела огромная мохнатая собака. Завидев Тому, псина радостно завиляла хвостом и затявкала. У Шумской в голове взорвалась водородная бомба. Она наспех потрепала псину по ушам, в надежде, что она успокоится и замолчит. Дойти до ближайшей бочки с ледяной водой было трудновато. Ее шатало на досках, которыми выстелили дорожку и Шумская была уже готова лечь и больше не встать. В бочке воды было до половины. Шумская, не думая, засунула в воду голову по самые плечи и расслабленно дернулась, чувствуя как в ушах перестало шуметь. Одуревшее от вчерашнего тело не чувствовало холода. И в кислороде, кажется, тоже не нуждалось. Оно нуждалось в баночке холодного пива и, возможно, трех таблетках «алкозельцера». Шумская кое-как дотащилась до дома. Нашла в куче тел Натаху. Кое-как растолкала. — О, проснулась? — Нет, снюсь тебе, — кое-как выговорила Тома, — что вы вчера со мной сделали? Нихрена не помню. — Мать тебе бы опохмелиться. — И это тоже. Шумская похлопала слипающимися глазами, потерла плечи. — И кофту бы. Натаха вытащила Тому на кухню, налила стопку самогонки. — Фу, тошнит от спиртяги, не хочу. — Это хорошо, что тошнит. Пей, давай. Полегчает. Шумская с трудом опрокинула в себя стопку пойла. И, как ни странно, ожила. — Закусить не хочешь? — ласково спросила Натаха. — Нет, обратно полезет. Пойдем покурим. Расскажешь хоть, что было. — Шумская ты только знай: ты была пьяная и обдолбанная. Так что все, что вчера было — это не твоя вина и ты вообще не причем. — Все так плохо? — Тома усмехнулась, щелкая зажигалкой. — Зато вчера тебе было хорошо. Даже лучше, чем Лехе.

***

Пить Шумская начала сразу, как только они залезли в машину после фотосессии. Пила винище с горла, не давясь и не давая пузырькам пойти через нос. Пила настолько умело, что Лисавет забеспокоилась, а не отдала ли она драгоценного сына за начинающую алкашку. К моменту первого моста, Шум стояла на высоченных каблуках в два раза ровнее, чем в ЗАГСе, чем удивила всех гостей. Леха стоически перетащил через мост ее тушку, благо на их пути их было всего три. На третьем парочка заплетающимися языками клялись друг другу в любви, Натаха даже прослезилась, так вошли они в роль. Прицепили замочек, выкинули ключ в реку. На этом им обоим полегчало. Дальше передвигались без остановок, так что Тому от бутылки отвлекала только Натаха, которая была за рулем и время от времени просила подругу придержать свой запой. К моменту, как они приехали, невеста и Лисавет уже были в ничто. Тамада-Марианна что-то сипела про счастливый быт, указывая костистой дланью в сторону шаткого дома, свинарника и собаки, которая явно опешила от такого количества людей. На тот момент Шумская освоила модельную походку, и застревая каблуками в досках, цепко придерживая за локоть пьяного в тапочки Леху, продефилировала к дому. Там споткнулась, но не упала. Дальше было застолье. Натка старательно убирала от невесты коньяк и пододвигала мясные котлетки. Невеста еду игнорировала. А зря. Позже пошла куча идиотских конкурсов, единственным результатом которых стало то, что Марианна смогла привлечь внимание Виталика. Не прошло и получаса, как из уличного туалета начали слышаться смачные влажные шлепки, да хрипловатые Маринкины стоны. Невеста из лучших побуждений решила к ним заглянуть. Ну, как заглянуть. Просто распахнула дверь и в недоумении уставилась на парочку. Судорожно разевающая рот Маринка, размазанная помада, выпученные глаза и совершенно невозмутимо продолжавший трахать ее в задницу Виталик, видимо, так сильно поразили молодую невесту, что она, забыв закрыть дверь, на ватных ногах ушла в дом приставать к Натахе. Следующее место действия — местная речка. Не вонючее болото. А настоящая быстрая и глубокая река с ледяной водой. И пока мужики благополучно очковали простудиться, Тома, взяв Натку за жопу, потащила купаться. Прямо в туфлях и свадебном платье. Леха на тот момент мирно спал под боком у Лисавет. Да и вообще родственникам, которым с соседнего села привезли пятилитровую бутылку «чистейшего самогону лучшего качества» явно было не до царившей в воде вакханалии. Тома настойчиво тянула Натаху к себе, целовала, глубоко проникая в ее рот языком, накручивая на руку ее густую гриву. И под шумок, пока никто не видел, они плавно перебазировались в кусты. Это мужики в пьяном состоянии ничего не могут. А Шумская могла. Еще как могла. В тех кустах она и оставила большую часть своего платья. Вернулись в дом. Шумская веселилась, разбудила мужа, поклялась ему в любви. Вернулась к Натахе и держала ее за ляху. Дальше кому-то в голову пришла идея съездить в клуб. Шумская поддержала. Клуб оказался комнатой пятнадцать на двадцать, со старым проигрывателем, диджеем — семнадцатилетняя деревенская девочка, явно не трезвая. Танцевало семейство под песни из далеких 90-х. Под «белые розы» и «розовый вечер», под Сплин и под Верку Сердючку, под Ваню Дорна и под Бьянку. Шумская кружила в медляке Натаху. В какой-то момент партнер у Томы сменился и ее потащил по залу ее давний воздыхатель Игорек. Шумская потеряла туфли и, позволяя Игорьку обнять себя за талию, шла по полю к машине босиком. — Малыш, вот, серебристая «приора» иди к ней. Шумская повернулась к машине. Скривилась. Посмотрела прямо. Ну надо же! Прямо перед ней чья-то вишневая «шестерка», куча незнакомых мужиков. Зачем идти к одинокой «приоре»? Натаха вылетела из клуба на вопли Игорька. Невеста, игриво закинув ногу на ногу сидела на капоте шестерки и «по секрету» втирала мужикам, что они тупые импотенты, она сама лесбиянка и вообще вон тот мальчик (а точнее Игорек) сейчас всем им надает по заднице. Игорек на такие жертвы во имя любви способен не был и скрылся в клубе, с горя подцепив уже потрепанную Марианну. Натаха, тихо матерясь, засунула невесту в машину, увезла в дом. — Малыш, может сходим поблевать? — Неет, ты что, — Шумская рухнула на кровать, — я все могу. Я самодостаточная женщина. Натаха вздохнула. Она знала, что сейчас будет. Через секунду по телу самодостаточной женщины прошла судорога, и больно вцепившись пальцами в Натахину лодыжку, она высвободила потоки зловредного спирта, заливая все вокруг себя. И отрубилась.

***

— Я реально столько всего натворила? — ужаснувшись спросила Шумская. Внутри все горело от стыда. — Я рассказала без подробностей, — улыбнулась Натаха, — на самом деле твои подвиги неописуемы.