Путь так далёк

Шесть лет назад       Маленький худой мальчишка сидел возле больничной койки, сложив свою голову на ноги лежащего на ней мужчины. Тишину, царящую в палате, временами нарушали лишь грустные тяжкие вздохи ребенка. Мужчина ласково гладил мальчишку по голове, смотря на него с непередаваемой тоской и нежностью. — Ну, что случилось, Дженни? — все-таки спросил он. — Папочка, а ты скоро поправишься? — повернувшись лицом к папе, спросил мальчик, пытаясь поймать взгляд того. Омега вздохнул. — Малыш, тебя опять кто-то обидел? — спросил он в ответ, замечая, как хмурится ребенок. Мальчик любил папу и очень не хотел его расстраивать, поэтому часто не рассказывал ему о своих проблемах, не стал делать этого и сейчас. — Нет, папочка. Просто я так соскучился, он две недели запрещал мне к тебе приходить. Я так боялся, что тебе стало хуже, — ребенок закусил губу. — Я тоже соскучился по тебе, солнце. Ну что ты, со мной все в порядке, как и всегда. Расскажи, чем занимался, пока мы не виделись, — омега нежно гладил сына по голове, ожидая его рассказ.       Мальчик грустно вздохнул, понимая, что рассказать нужно только лишь для того, чтобы успокоить папу и дать ему возможность поговорить, потому что кроме него у папы нет больше никого и весь его мир заключается лишь в любимом сыне. На самом деле, вся его жизнь была невыносимо однообразна. С тех пор, как он родился, он не покидал больницу, все десять лет своей жизни проведя в четырех стенах, изучив все закоулки и зная все места, где можно спрятаться от санитаров. Мальчику запрещали даже прогулки по территории больничного сада, поэтому внешний мир он мог наблюдать в лучшем случае из окон больницы. Первые года три мальчик жил в одной палате с папой, наверное, потому, что в больнице не было детского отделения, и он оказался тут единственным малышом, а заботиться о детях тут никто не умел и не хотел. Мальчик знал то, что у него есть любящий и заботливый папа, который с радостью проводит с ним свое время, играя, читая ему, обучая его ходить, говорить, а позже — читать и писать. Вот только папа очень быстро уставал и много времени проводил в кровати, все реже и реже вставая. Еще мальчик знал, что у него есть дядя. Этот большой и неприятный бета все время был не в духе и они с папой часто громко ругались, на него же тот вообще смотрел с ненавистью и презрением, ребенок его боялся и в его присутствии молчал. После того, как мальчику исполнилось три года, его подселили в двухместную палату к какому-то странному альфе по имени Бальтазар Милтон, к папе же стали пускать лишь на некоторое время. Мальчик поначалу плакал по ночам, днем забиваясь куда-то в дальний угол комнаты и молча сидя там, но мужчина проявил к нему странное сочувствие и заботу, довольно скоро завоевав его доверие. Изредка его навещал дядя, но если раньше в присутствии папы он сдерживался, то сейчас мог запросто позволить себе отвесить мальчишке тумаков, давая волю своему раздражению и злости. Ребенок не понимал, за что дядя его так ненавидит, но смирился с этим, продолжая молча сносить побои. Конечно, иногда их следы замечал папа, что очень его расстраивало, поэтому мальчик решил, что не стоит расстраивать папу и надо лучше прятать все это под одеждой. Чем взрослей он становился, тем меньше его пускали к папе, однако в те моменты, которые они все же урывали и проводили вместе, мальчик очень любил слушать рассказы папы о том, что находится во внешнем мире. О том, чтобы увидеть все это своими глазами, он не мог и мечтать, давно смирившись с тем, что живет взаперти. Часами они могли общаться на совершенно разные темы, но об одном лишь папа не любил говорить — о своем прошлом: чем он болен, почему они живут в больнице и где его отец.       Вот и сейчас мальчишка бегло пересказал родителю все то, что за годы жизни в больнице ничуть не изменилось, повинуясь ее ежедневному расписанию. Было уже довольно поздно, и мальчик должен был давно находиться в своей палате, но он не мог найти в себе силы уйти от папы, прекрасно понимая, что его ожидает, застань его здесь кто, а особенно — дядя. — Дженни, ты должен уйти, — не выдержал омега. — Ты же знаешь, что он может с тобой сделать, если увидит тут в такое время. Мы же договаривались, что ты не привлекаешь к себе внимания, чтобы лишний раз тебя не тронули, — голос родителя был наполнен искренним переживанием. Из-за того, что ребенок разговаривал только с ним и своим соседом по палате, его считали отсталым, однако, к радости омеги, ничего ему не кололи и не заставляли пить никакие препараты. — Папочка, я еще немного посижу, ну пожалуйста! — он с мольбой посмотрел на отца, зная, что тот не сможет устоять против его взгляда. — Хорошо. Но только немного, — папа не мог быть строгим с ним, потому что очень любил. — Папочка, а мой отец действительно Бальтазар Милтон? Я ведь не похож на него совсем.       Мальчик ощутил, что омега вздрогнул, как и каждый раз, когда он пытался поговорить на эту тему. — Откуда ты взял это? — немного взволнованно спросил папа. — Я слышал разговоры, к тому же, у нас с ним одинаковые фамилии, — немного смущенно ответил ребенок. — Нет, малыш, твой отец другой. Он высокий, сильный и красивый альфа, и ты очень похож на него, — омега улыбнулся: его Дженни действительно был копией своего отца внешне.  — А почему тогда он не заберет нас отсюда? Мы ему не нужны? Или ему не нужен я? — мальчишка сам не представлял, сколько болезненных воспоминаний вызывают у папы эти вопросы, но его мучила неизвестность и заставляла требовать ответы. — Нет, Дженни, я уверен, он очень бы любил тебя, если бы знал, что ты у него есть, — грустно ответил папа. — А он не знает? Как это? Он бросил тебя, потому что ты болеешь? — мальчик поднял голову, смотря на него своими удивленными синими глазищами. — Нет, сынок, не бросал. Так получилось, — омега печально вздохнул. — Все равно, мы ему не нужны, иначе бы он давно нашел нас и забрал отсюда, — насупился мальчик. — Тогда он тоже мне не нужен.       Папа вздохнул. Он просто не знал, как объяснить все ребенку. Слишком сложной была ситуация, в которой они оказались, и он слишком мал, чтобы понять. Внезапно в коридоре послышался звук шагов. — Дженни, прячься! — перепугался омега. Мальчик послушно сполз под кровать, в ужасе смотря из-под нее на дверь и зажимая рот обеими ладошками, боясь даже дышать. Казалось, что его сердце отбивает свои удары на всю комнату, и что дядя, войдя, сразу же поймет, что он прячется под кроватью. В то же мгновение дверь распахнулась, и в палату шаркающей походкой вошел дядя в сопровождении двух санитаров. — Здравствуй, братец, как твое самочувствие? — протянул противным голосом он. — Здравствуй. Подозреваю, сейчас станет хуже, — раздраженно ответил папа. Он не хотел, чтобы мальчик стал свидетелем того, что обычно происходит в такие моменты, поэтому злился и на брата, и на себя за то, что потакал своей слабости и позволил ребенку посидеть подольше вместо того, чтоб отправить его к себе. — Ну что же ты так, мы же лечим тебя, делаем лучше тебе, ты сам это понимаешь, — ответил дядя. — Кстати, надо бы навестить и дорогого племянника, как он там, интересно? Хотя что ему будет, явно твой парень был какой-то ненормальный, раз у него такой щенок больной родился. До сих пор говорить не умеет, а уже десять лет.       Мальчишка услышал скрип кровати, буквально кожей почувствовав напряжение папы. В голове мелькали мысли, и он подозревал, что сейчас узнает что-то из того, что папа не решался ему говорить, переживая, что он слишком мал для этого, отчего все его чувства обострились и сердце забилось еще сильнее. — Оставь моего сына в покое, я и так делаю все, что ты говоришь, — прошипел он, чувствуя беспомощность. — Так, небольшое напоминание, что называется, освежить память, — неприятно рассмеялся дядя. — А теперь давай руку.       Мальчишка почувствовал терпкий запах спирта и услышал, как с хрустом открывается стеклянная ампула. Он еще сильней зажал рот руками, понимая, что папе насильно что-то колют, шантажируя им, вот только зачем? Папа никогда ничего не рассказывал об этом, боясь, что он пострадает. Надо выбираться отсюда! Хотя бы одному, чтобы у дяди не было рычагов давления на папочку! Конечно, он не знает, как там, снаружи, да и папу одного оставлять страшно, но он должен сделать это! Когда-нибудь, когда он станет большим, взрослым и сильным, таким, как отец, которого он не знает, он обязательно вернется и спасет папу, раз тот не стал.       Внезапно на пол упала склянка из-под лекарства, и кто-то наступил на нее, с хрустом раздавливая. — Проклятье! Уроды криворукие! Уборщика сюда, срочно! — выругался дядя. — И щенком этим все же заняться надо, достал он меня, — бросил он, после чего они ушли. Мальчишка дождался, пока палата опустеет и в коридоре утихнут звуки шагов, и постарался выползти из-под кровати, но поскользнулся и угодил локтем прямо в осколки, порезав руку. Всхлипнув и зажимая второй рукой кровоточащую рану, он нашел среди них ярлычок с названием препарата, надеясь, что когда-нибудь он узнает, что это и зачем этим обкалывают папу, и спрятал в карман. Ребенок привстал, склоняясь над родителем. Взгляд того был затуманен. Мальчик со слезами на глазах посмотрел на него, поцеловав в щеку. Покидать папу не хотелось еще сильнее, отчего сердце защемило от боли и тоски. — Я люблю тебя, папочка, — прошептал он, — я вернусь, обязательно вернусь! До встречи.. — Я тоже люблю тебя, Дин, — ответил папа, проваливаясь в беспамятство. Мальчишка нахмурился, пытаясь понять, почему папа его так назвал. Времени не было, поэтому он осторожно, напоследок еще раз посмотрев на отца, пошел к двери, пробираясь в коридор. Как именно он собирался выбираться из больницы, ребенок не знал, но чувствовал, что после всего, что увидел, остаться тут больше не может. Стараясь не попасться никому, мальчишка медленно крался по коридору, но столкнулся с уборщиком, мистером Кэмпбэллом, спешащим в палату папы. - Джастис? Что ты делаешь в коридоре так поздно? Пойдем, тебя не должен никто видеть! — он осторожно взял мальчика за локоть, вызвав у того стон боли, и потащил к себе в подсобку. Едва они там оказались, уборщик наконец-то увидел кровь на руке ребенка. — Что это? Ты поранился? — он удивленно осматривал локоть мальчика, принявшись искать на стеллаже хотя бы тряпку, чтобы прикрыть рану. Мужчина не особо надеялся на ответ, потому что никогда не видел, чтобы этот ребенок разговаривал, но все же считал, что он заслуживает того, чтобы с ним говорили, а не обращались как с пустым местом. — Мистер Кэмпбэлл, помогите мне! — зашептал срывающимся голосом мальчишка, зная, что уборщику можно доверять: старик всегда защищал его от санитаров, когда мог. —  Ого! Я подозревал, конечно, что ты не так прост, впрочем, я здесь давно работаю и много чего знаю, поэтому не особо удивлен. Ну, рассказывай, что ты хочешь? — ответил старик.       И мальчишка сбивчиво рассказал ему все, прося помочь выбраться отсюда. Старик нахмурился. — Понимаю тебя, малыш, и я могу помочь тебе, хоть это и рискованно, но ты хорошо подумал? Там, на свободе, тебе никто не поможет, и тебе придется жить самостоятельно, одному, а ты еще совсем ребенок, к тому же, никогда не был на улице, — уборщик был обеспокоен. — Да! Все, что угодно, только помогите мне! — мальчишка с надеждой смотрел на старика. — Что ж, малыш, я помогу тебе...       Той же ночью мистер Кэмпбэлл обработал его порез, подговорил пару прачек-бет, и те спрятали мальчишку среди мешков с грязным бельем, которые рано утром отправлялись в городскую прачечную. Ребенок переживал, что его отсутствие обнаружат при утреннем обходе и его самого найдут в мешках до отъезда, или что мужчина его обманул, но он уехал задолго до подъема, напоследок поблагодарив уборщика, прося его передать папе то, что он жив, а также спрашивая телефон для того, чтобы иногда связываться и узнавать новости о папе.       Машина с бельем совершила остановку по пути в прачечную, и мальчишка смог выбраться, буквально выпав из машины и ударившись о жесткий асфальт, ободрав ладони и колени. Морщась от боли и растерянно озираясь в разные стороны, он впервые в жизни вдохнул воздух городской улицы, закашлявшись от выхлопных газов. Со стороны машины раздался звук открываемой двери, и мальчик, испугавшись, быстро кинулся за угол ближайшего дома, бегом стараясь убраться как можно дальше и опасаясь преследования. Куда он бежал, он не имел никакого понятия, а дома и улицы незнакомого города для него слились в одно серое пятно, показавшись одинаковыми, и он чуть не плакал от страха и отчаяния, не понимая, где он и что происходит вокруг. Редкие попадавшиеся в этот час прохожие провожали его пустыми равнодушными взглядами, и у него возникло ощущение, что за пределами больницы жизнь не отличается от той, что внутри нее. Сколько времени он бежал, мальчик не знал, остановился он лишь тогда, когда начал захлебываться от нехватки воздуха и боли в животе. Упав на газон, он зажмурился и заплакал от страха, отчаяния и безысходности. А после его ждала совсем другая жизнь, новая и не менее жестокая, чем жизнь в больнице, и два года скитаний прежде, чем он примкнул к шайке Азазеля. Было в них все: ночевки в парке, голод, болезни, о которых он раньше ничего не знал, мелкое воровство, взросление, драки, побои, погони и постоянные переезды, уведшие его в далекий Бостон. Мальчик в полной мере познал всю силу равнодушия и показушной жалости окружающих, однако он ни разу не пожалел о том, что сбежал, лишь о своем бедном папе, оставленном в далеком Лоуренсе.