Все уже по-другому

      Старый одинокий дом, слегка покосившийся со временем, стоит посреди густого леса. Он выглядит давно опустевшим, но, кажется, когда-то в нем слышался веселый детский смех. Две фигуры, тихие безмолвные, осторожно идут к этому дому, словно боясь нарушить его покой.       — Там точно нет привидений? — открывая скрипящую дверь говорит блондинка, она улыбается беззаботно и спокойно, но отблеск волнения виднеется в её глазах.       — Только призрак моего горя. — слышится бархатный низкий голос брюнетки в ответ. Она по-хозяйски заходит в дом и разжигает камин. Дом кажется сырым и невзрачным, но это не мешает старым стенам и камину, в викторианском стиле, создавать уют. Каждая половица скрипит при ходьбе, Эмма медленно подходит к сутулившейся фигуре и обнимает её за талию, зарываясь в черные локоны.       — Ты дрожишь. — тихо шепчет она на ухо любимой, которая тянется бледной рукой за бутылкой вина и бокалами.       — Здесь хорошо, не правда ли? — игнорируя слова Эммы констатирует Реджина, разливая темно-красную жидкость по бокалам.       — Ага. — Эмма принимает бокал, отпивает немного и начинает изучать профиль любимой, каждый сантиметр которого и без того бережно хранится в её памяти. Реджина тяжело вздыхает, иссушив бокал за один подход и опускает его на стол, поставив свой бокал туда же, Эмма приближается к ней, очень осторожно, словно брюнетку можно спугнуть, как дикую лань. Она обнимает её за талию и притягивает к себе, Реджина послушно поддается объятьям, но её взгляд по прежнему пустынно бродит по комнате, а мысли далеко в прошлом.       — Пойдем, — хрипловатым голосом произносит Реджина, и они, не размыкая объятий, подходят к маленькому дивану, скромно примостившемуся у камина. Эмма садится на диван, приглашая Реджину лечь к ней на колени, но та остается равнодушна к безмолвному приглашению и присаживается рядом, создавая небольшое, неприемлемое для Эммы, расстояние между ними. Секунду Эмма продолжает вглядываться в любимые черты лица, но затем отворачивается, слегка скривившись от создавшейся неуютной тишины.       Взгляд серых глаз падает на камин, скользит по стенам, интерьер дома старинный, мебель, дышащая на ладан, скрипит и грозит развалится, стены, покрашенные темно-синей краской, тут и там украшены различными трофеями,картинами. Эмма замечает гитару.       — Да ладно, ты умеешь играть на гитаре? — слишком громко и слишком весело разрывает мрачную тишину блондинка и, радостная словно ребенок, бережно снимает инструмент со стены. На лице Реджины проскальзывает умиленная улыбка.       — Можно? — Эмма, уже схватив и рассмотрев как следует гитару, спрашивает разрешения и, получив утвердительный кивок, садится обратно на диван, удобно поджав под себя ногу. Она проводит пальцем по лакированной поверхности, отмечая про себя необычный багряно-черный цвет.       — Когда мне было двенадцать лет, меня отправили в семью заучек-биологов,— начинает повествование Эмма, — их сосед, одинокий холостяк с рыжей бородой, помимо прекрасных художественных навыков, умел играть на гитаре. Я до сих пор помню, как сбегала из дома,преодолевая слишком высокую оградку и с разбегу влетала в его теплицу, переоборудованную под мастерскую. Часами я могла слушать старые песни в его исполнении, наблюдать за процессом создания картин и просто говорить с ним о жизни. Он по-настоящему меня понимал и...был мне другом. — Реджина с участием посмотрела на загрустившую Эмму, которая сжимала в руках гитару. — Потом он скончался от приступа и одновременно с этим я вернулась в интернат, но до тех пор он научил меня играть на гитаре. — Закончив небольшую историю из своей жизни, слушать которые очень любила Реджина,(ей нравилось, как рассказывает Эмма, нравилось представлять,чувствовать то, что видела, чувствовала Эмма, благодаря этим историям она чувствовала себя ближе к любимой) Эмма посмотрела в любимые глаза, которые всегда сравнивала с темным шоколадом и легонько коснулась струн.       Она успела позабыть и слова, и авторов прекрасных песен, коим учил её друг, но забыть мелодию их она не сможет никогда. Тонкие пальцы начали быстро, но в тоже время аккуратно касаться струн, словно проверяя на крепкость и выдержку, подбирая ритм. Выбрав, наконец, подходящую песню, Эмма заиграла. До удивительности нежная мелодия разлилась по маленькой гостиной, наполняя старый дом, освещенный одним лишь камином, теплотой и чувством. Эта мелодия была олицетворением их любви: мягкая, но ритмичная, понятная только двоим, наполненная дикой страстью и тихим уютом, настоящая и непрерывная, оставляющая где-то в глубине сердца неизгладимый след.       Реджина слушала прикрыв глаза и улыбалась, как только Эмма, закончила, она открыла глаза, в которых стояли слезы.       — Не плачь, — Эмма хотела добавить какую-то глупую шутку, которая, может быть заставит её любимую улыбнутся, но вместо этого она отложила гитару и крепко обняла Реджину. — Я не помню слов этой песни, но в конце была строчка, которая многие годы давала мне надежду и спасала от уныния: "все будет по-другому"... Реджина, я здесь, с тобой и...— Эмма аккуратно вытерла скатившуюся по щеке слезу и поцеловала темноволосую макушку,прижимая Реджину крепче к себе. — все уже по-другому.