Выбор пирата

мнe всeгдa былo интeрeснo, чтo из сeбя прeдставляeт любoвь. чтo заставляeт нас влюбляться? пoчeму мы влюбляeмся? нo сeйчас я пoнимаю, чтo oтвeтoв на эти вoпрoсы нe сущeствуeт. а пoтoму чтo любви нe нужна причина. любoвь прoстo есть, и всё.

У Артура глаза полны насыщенной зелени, что лианами опутывает неосторожно взглянувшего, утаскивая на самое дно. В лице — надменность. В движениях — великодушное презрение. Он давно не является империей, но умеет делать всё, чтобы об этом изредка забывали. Да так искусно, что порой и сам Россия впадает в некий транс, когда пересекается с ним взглядами. Иван всё собрание делает вид, что ему плевать. Абсолютно и бесповоротно. После произошедшего проходит чуть больше месяца, и ворошить прошлое не совсем его любимое дело. Глупо полагать, что что-то могло измениться. Артур остаётся Артуром. Ну, а он… Он тоже остаётся самим собой, как бы сильно от этого не тошнило. Обворожительная улыбка красит лицо Америки. Тот как раз заканчивает самозабвенно вещать, при этом выглядя так, будто его речь в одночасье способна решить все глобальные проблемы и организовать мир во всём мире на века, аминь. Порой русского так восхищала эта манера поведения Джонса. Если бы хоть часть находящих в этом зале имели подобную уверенность в собственном мнении, то многого можно было избежать. Или, наоборот, ухудшить ситуацию. Ещё минут двадцать проходит в глупом трёпе. Германия что-то уверенно втирает об иммигрантах, Италия пытается влезть с экологией, находя вполне активный отклик от Франции. А Иван тонет. Тонет, смотря в эти зелёные глаза. Можно ли выбраться со дна, когда этого совершенно не хочется? Со стороны Брагинский выглядит как утопающий, который, впрочем, не горит особым желанием спасаться. Смирившийся. Когда объявляется о конце, то он молча собирает вещи и поднимается, ни с кем не прощаясь. Идёт по коридорам практически на автомате, думая о чём угодно, но не о настоящих проблемах. Настигают его уже на улице. Хватают за руку, дёргают назад и смотрят столь яростно, будто русский умудрился не просто по асфальту пройтись, а, как минимум, по чьим-то чувствам. Ещё так со вкусом пройтись. Ну, знаете, туда-обратно раз десять. — Так и будешь делать вид, что всё нормально? — Англия буквально пышет злостью. — Прости? — признаться, Иван на секундочку окончательно теряет связь с реальностью. — Делать вид? — О, только давай без всего этого, — Артур закатывает глаза и машет рукой, но не видя на лице собеседника ни капли понимания, сдаётся. — Нам нужно поговорить. — Серьёзно? Спустя месяц? Но Кёркленд лишь сухо кивает и тащит его в сторону, не отпуская ладонь. Взгляд невольно опускается вниз, впиваясь в его длинные тонкие пальцы, что впиваются в кожу до побеления. Только вот Иван отчего-то совсем не ощущает боли. На душе какая-то мутная лёгкость. Сложно сказать, куда его ведут. Россия не слишком заморачивается на запоминании дороги и возможных путях отступления. Да и в целом очень сложно сказать, когда его недоверчивое отношение к англичанину переросло в нечто иное. Сложно оставаться равнодушным к человеку, который фактически тебя с того света вернул. Как ни старайся. Их конечной целью является парк. Много деревьев, кустов, ещё больше укромных уголков и искусственных водоёмов небольших размеров. Лишь углубившись подальше от людских глаз, Артур отпускает его руку и мгновенно становится сам не свой. Честно, Брагинскому аж интересно становится. Долго ли Англия будет собираться с мыслями? А если соберётся, то что захочет ему сказать? Россия то сам давненько потерян в истине, да так основательно, что днём с огнём не сыщешь. Наконец, Кёркленд оборачивается и поднимает голову. Смотрит крайне внимательно, словно в душе голыми руками копошится. И Иван словно вновь оказывается опутанным этими зелёными лианами, что стремятся связать по рукам и ногам, оставляя беззащитным. — Ты хочешь о чём-то поговорить? — предполагает русский спустя секунд тридцать тишины. — Если нет, то я не знаю, что мы забыли в этом парке… нет, спору нет, здесь прекрасно. — Замолкни, я здесь пытаюсь собраться с мыслями, — резко прерывает Артур, прикладывая кончики пальцев к виску. — Просто… я не знаю как стоит начать, ясно? Просто понятия не имею. — Ну, попытайся начать говорить всё то, что у тебя в голове. Вначале просто бессвязные фразы, потом войдёшь во вкус и станешь выражаться как адекватный человек, — и пожимает плечами. Кёркленд хмурится, но пререкаться не спешит. Вновь отворачивается, где-то с минуту смотрит на неровную водную гладь, а после начинает говорить. — Я никак не могу забыть произошедшее. Засыпаю с мыслями о тебе, просыпаюсь с мыслями о тебе, это выглядит как помешательство, если бы я не знал, что подобное невозможно. — Почему? — На мне уже лет сто защита от всяких приворотов стоит, — как бы между строк объясняет Англия. — Понимаешь, вначале я полагал, что это глупости, что они пройдут. Но потом когда началось всё это… а потом ещё и Франция. — Ты о моём спасении? — Я в целом о тебе. Ты, русский, исчадие ада, которое отравленной стрелой застряло в груди, — Кёркленд резко разворачивается и тыкает в себя указательным пальцем. — И это так глупо, что у меня волосы на затылке шевелятся. Как представлю, что веду себя, как Альфред… что выгляжу со стороны таким же помешанным на тебе, так дрожь берёт. Россию невольно на истеричный смешок пробивает. Совсем уж какая-то бессмыслица. — У вас, голубчик, диагноз на лицо, — говорит он, усмехаясь. — Так и знал, что это твои происки! — победно и немного облегчённо восклицает Артур. — Что за болезнь? Как от неё лечиться? — Любовь. И, честно, проверенного лекарства от неё мир ещё не придумал. Что ж, это явно того стоило. Лицо Кёркленда в эту секунду стоило запечатлеть на века. Хотя, чего уж тут говорить, Иван и сам ощущает себя крайне глупо и удовлетворённо одновременно. Подумать только. Англия его любит. Тот самый Англия, известный своими русофобскими наклонностями и яркой ненавистью к нему и всему, что связано с его народом. И тут такое. Судьба очень любит странные повороты сюжета. — Но что же нам делать? — потерянно произносит Артур. — В этом деле должна помочь магия. Ведь нет ничего такого, с чем бы она не справилась? — Я не знаю. — Ты так просто об это говоришь. — А мы уже в дерьме, так есть ли смысл размахивать руками, раскидывая его ещё дальше? — философски интересуется Россия. — Твои сравнения глупы, как и ты сам, — язвительно отзывается англичанин. — Теперь узнаю тебя, а то все эти откровенности наталкивают на мысли о невменяемости. Может, с частью жизни от тебя ушёл и рассудок? — И это говоришь мне ты? — Кхм, да? Кто ж ещё может сказать тебе столь тяжёлую правду, как не я? — продолжает насмешливо гнуть Иван, но в какой-то момент вновь становится серьёзным. — Послушай, Артур, я знаю, что тебе тяжело… — Да что ты можешь знать! — немножко истерично прерывает его англичанин. Но Россия уж чересчур упорный. Качает головой, подается немного вперёд, осторожно берёт его за холодную ладонь, переплетая их пальцы и не встречая сопротивления. — Я знаю, каково это, когда ты сталкиваешься с чем-то, с чем не можешь справиться самостоятельно. Это чувство беспомощности убивает, но знай, что ты не один. Я с тобой. И мы справимся со всем этим вместе. — Зачем тебе это? — Потому что мне кажется, что если я оставлю тебя сейчас, то совершу большую ошибку. Хотя, возможно, наш разговор изначально являлся ошибкой? Англия нахмурился и легонько сжал его ладонь. — Умеешь же ты портить момент, Империя Зла. — Я учился у лучших, Артур. Кёркленд лишь качает головой, но отвечать не спешит. Он не знает, к чему приведёт этот их странный союз. Ждёт ли их совместное будущее или же всё завершится там, где начинается. Но в одном он уверен точно. Пока рука Брагинского сжимает его, то беспокойство отступает на задний план. И это просто великолепное ощущение.