Дом МакМайклов
28 октября 2015 г., 16:38
По лестнице вверх я однажды шагал, И вдруг, кого не было там, повстречал, Назавтра опять не пришлось нам встречаться. Когда ж перестанет он мне не являться?
Уильям Хьюз Мирнз, 1899 год
Ты слышишь меня за весной? Аль Квотион
— Если ты еще не оправилась, — мягко проговорил Алан, — то скажи об этом вслух. И мы прекратим разговор. Он накрыл ладонью ее руку, и Эдит не сразу сообразила, что маска веселости, которую она с такой тщательностью поддерживала, вот-вот готовится дать трещину. Напряжение и неловкость сковали все тело — но лишь на мгновение. Упорство и твердолобость Кушингов, наследованные от отца, и теперь сослужили хорошую службу. Расправив плечи, Эдит поспешила взять себя в руки и мягко улыбнулась Алану. — Все в порядке, — она легонько сжала его нежные пальцы, врачующие и дарящие жизнь. Такие теплые. — Мы можем говорить об этом. Об Аллердейл-Холле, о Шарпах. Обо всем, что произошло. Чувствуя, что ее слова не звучат убедительно, Эдит сняла очки, в которых читала Алану новую книгу маэстро Конан Дойла, и с укоризной посмотрела на своего старого доброго доктора. Сейчас, сам будучи пациентом, он выглядел поистине трогательно. Полулежащий на подушках, одетый в просторную рубашку и с болезненной бледностью на лице, Алан — к стыду Эдит — вызывал в ней больше любви, чем оптимистичный деятельный офтальмолог. И ей не пришлось изображать участие, когда она, наклонившись к нему, ласково проговорила: — Мы можем говорить о прошлом, Алан. И мы можем говорить о будущем. Хотя она и не была уверена, что тема повторного замужества — действительно лучше всего подходит для беседы менее чем после полугода со дня… Со дня их возвращения в Баффоло. Алан как будто уловил ее скрытое сомнение, и Эдит на мгновение отвела глаза. Неудивительно, что он насторожился — она никогда не была хорошей актрисой. — Но не о нем, да? Эдит с трудом сглотнула. Глупо было полагать, будто Алан не воспользуется случаем, чтобы разбередить ее раны или — как он воображает — принести исцеление душевными разговорами. Глупо было приходить сюда сейчас. Глупо это все. Разочарование стало комом в горле. «Помни, зачем ты здесь», — напомнила себе Эдит и, набрав в легкие побольше воздуха, сказала вслух: — Если ты хочешь спросить что-то о Томасе… Алан отрицательно покачал головой. Он выглядел усталым, мягким и слишком добросердечным — как преданный пес. Все понимающий, но не способный принести желаемое отдохновение. И это было много хуже. Кроме попыток врачевания собственных ран, Эдит приходилось сочувствовать еще и тому, чьи старания утешить ее никогда не принесут плодов. Доктор тем временем осторожно переплел ее пальцы со своими. — Эдит… Давай будем откровенны друг с другом. Я хочу знать лишь то, что поможет мне облегчить твои страдания. Я спрашиваю про Шарпа не ради праздного интереса. Я лишь думаю… Возможно, ты хочешь о нем что-то рассказать? — Он с усилием оторвал вторую руку от постели — рана заживала тяжело — и ласково коснулся ее щеки. Перехватив руку Алана, Эдит спросила холоднее, чем сама того желала: — И что, например, я хотела бы рассказать? На миг во взгляде доктора мелькнула настороженность, смешанная с недоумением. Моргнув, он опустил руку и положил ее на живот — ровно в том месте, где нашел свой путь нож Шарпа. Эдит нетерпеливо ждала ответа, сама слегка испуганная собственным внезапным гневом. — Так о чем я должна рассказать? Алан смиренно вздохнул. — Ты ничего не должна. Я имел в виду лишь то, что несмотря ни на что, сэр Томас был твоим мужем. И ты имеешь право помнить. Оплакивать. Упоминать его имя. Но с тех пор, как мы вернулись в Баффоло, мне кажется, ты избегаешь разговоров о нем… — Говоря о браке, не лучший выход — вспоминать о первом муже той, с которой ты хочешь связать свою жизнь, — отрывисто пробормотала Эдит, чувствуя, что ладонь Алана, лежащая на ее руке, приносит скорее неудобство, чем удовольствие или утешение. — Ты умалчивала о нем не только сегодня, — Алан тяжело смежил веки. — Всегда, когда бы я не пытался поговорить с тобой о твоем замужестве. И я не понимаю… То есть, я хочу сказать, Эдит, — поморщившись, он открыл глаза. — Дорогая Эдит, я хочу, чтобы когда-нибудь ты стала моей женой, потому что я люблю тебя. И ты знаешь это. Так что какими бы ни были твои чувства, я хочу принять и понять их так, как принимаю и желаю тебя. Любила ты Томаса или не любила. Помнишь или хочешь забыть. Равно и в том, и в другом случае — я готов поддержать тебя. Любить тебя. И помочь тебе, если ты только позволишь. Эдит пристыженно опустила голову, жалея, что не настолько артистична, чтобы показать слезы благодарности. Ее друг их действительно заслуживал. — Алан… — сдавленно пробормотала она. — Воспоминания не уходят так просто. Честно говоря, об этом я и хотела с тобой поговорить. — Ты же знаешь, я всегда готов тебя выслушать. Несмотря на слабость и раны, доктор улыбнулся так воодушевленно и добросердечно, что на секунду Эдит показалось, будто тугой узел в ее душе чуть-чуть ослаб. Помедлив, она осторожно наклонилась к его уху. Почему-то ей не хотелось говорить это громко, вслух. Словно прямое намерение могло разрушить все. Некоторое время, Алан раздумывал над услышанным, пристально глядя на Эдит своим проницательным врачебным взглядом. Будто отыскивая следы безумия, которым ее мог заразить Томас. Наконец, он неохотно кивнул. — Два дня в Кушинг-Мэноре, — его голос звучал не вполне одобрительно. — В одиночестве. Дом опустошен — в нем почти нет мебели, кроме той, что оставили по твоему распоряжению. Ты уверена, что тебе не будет страшно в нем? — Вовсе нет, — Эдит улыбнулась. — Это то, что нужно. То, что нужно для меня и моей печатной машинки. Мы должны поставить окончательную точку. Алан склонил голову. — Если ты так считаешь — пожалуйста. Ты не должна была спрашивать моего позволения. «Я лишь хотела, чтобы ты знал, где я, и не мешал мне». — Я боялась, что Юнис скажет тебе… и ты будешь волноваться, — сказала Эдит вслух. — Я буду, — Алан привстал на подушках. — Я непременно буду. Он с трудом дотянулся до ее лба, и сухие жесткие губы царапнули кожу. — Только не погружайся в воспоминания слишком глубоко. Эдит встала, откладывая книгу на тумбочку и ненавязчиво высвобождая пальцы из плена рукопожатия. Алан был добр, слишком добр, но не понимал, в чем она действительно нуждается. — Я опущусь настолько глубоко, насколько мне потребуется, чтобы закончить все это. — И тогда… — Алан приподнял бровь, — … думаешь, тебе будет что сказать мне? Эдит помедлила, остановившись в дверном проеме. Как бы там ни было, волевой характер Кушингов не властвовал над совестью и природным чувством справедливости — ложь на самом деле давалась ей слишком тяжело. Особенно та, которую она с таким невинным лицом твердила, глядя в голубые глаза Алана. Может, стоит сказать ему правду? «Конечно, стоит, если хочешь, чтобы он подумал, будто ты сошла с ума». Эдит вздохнула, видя, что Алан ждет ответа. — Зависит от того, — наконец сказала она, — что произойдет в Кушинг-Мэноре. Что ж, хотя бы в этом ей не пришлось лгать. Дождавшись кивка доктора, Эдит вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Никогда она еще не чувствовала себя такой виноватой, такой пристыженной. Такой сумасшедшей. Следующим утром, еще до завтрака, она покинула дом МакМайклов.
