Epilogue

      Эдит вновь жила.       Со дня возвращения из Камберленда, едва ли ей доводилось покинуть дом МакМайклов больше двух раз. Сначала не позволяла нога, затем чрезмерная и временами убийственная, словно змеиный яд, опека матери Алана и его сестры Юнис. А после — беспокойство за друга, оказавшегося из-за нее между жизнью и смертью. Все это пригвоздило Эдит к одному месту на долгие месяцы, и теперь, окунувшись в весну и рассветное марево, она чувствовала себя будто заново родившейся.       Никакого снега. Никаких метелей. Никаких призраков.       Впрочем, именно последнее и заставляло Эдит испытывать беспокойство. Вернее, нет, не так — она словно пребывала в лихорадке.       Даже сейчас, когда экипаж вез ее в Кушинг-Мэнор, она ощущала необъяснимое волнение. Будто смертельная нехватка чего-то важного — зов, пробивающийся сквозь шепот весенней листвы, дымка, разрезающая солнечный свет.       „Может ли быть?...“       Она не дала себе додумать эту мысль до конца.       Так или иначе, Эдит знала, что поступила правильно, решив сбежать от Алана и его сочувствия. Что хорошего оно приносило ей? Только отвлекало от рукописи, вселяло постоянные сомнения и заставляло отвращать взгляд от действительно важного. Размышления же — как бы ни были они тревожны — помогали Эдит уложить в голове все произошедшее в Аллердейл-Холле, понять место каждого из действующих лиц в истории, а также отдать дань уважения и любви тем, кто ушел безвозвратно.       И она почти закончила. Эдит вдохнула весенний воздух поглубже, различая в нем цветочные нотки свежести и новой жизни. Путешествие из Бидвелла, где находился дом МакМайклов, в Мастен-парк, в котором стоял Кушинг-Мэнор, почти закончилось. Приключению, взявшему свое начало в ее отчем доме и завершившемуся на земле родового поместья Шарпов, предстояло окончательно уйти в серую мглу воспоминаний сегодня ночью.       Она отпустила слугу в тот же миг, когда в кабинете отца был разожжен камин, а немногочисленная поклажа — рукопись, прочие необходимые бумаги, печатная машинка, скромный провиант и пара теплых одеял — уложена на свои места.       „Вот я и дома“, — подумала Эдит, замерев посреди холла.       Она ожидала, что чувство радости при виде знакомых стен, будет более сильным, но ее сердце почти не дрогнуло. Не было никакого трепета. Только принятие воспоминаний, словно волн, текущих вспять — от берега вглубь бескрайнего океана. Обращаясь одно в другое, переплетаясь, они складывались в хаотичную бессвязную картину.       Сняв шляпку, Эдит принялась исследовать особняк. Каждая черточка его внутреннего облика хранила на себе отпечаток части ее жизни. Вот дубовый обеденный стол — малость от роскошной меблировки, которую она сама распорядилась оставить. Под ним она так обожала прятаться от матери, всегда поддерживающей ее в детских забавах. А вот лестница, по которой все они прошли такое бесчисленное количество шагов — в том числе тогда, когда отправлялись на кладбище, чтобы похоронить Элинор Кушинг.       И вот — Эдит невольно застыла — старенький диванчик, на котором сидел сэр Томас Шарп в тот самый день, когда она совершила непоправимую ошибку.       Даже сейчас их беседа приходила ей на ум почти дословно. А также и то, что было перед нею. Страх. Вот, что толкнуло ее в объятия Томаса тогда. Его очарование и элегантность довершили дело. Эдит устало прикрыла глаза и отвернулась. Достаточно бессонных ночей она провела, вспоминая каждую деталь, чтобы история, изложенная на бумаге, выглядела достоверно и живо. Задуманная как средство излечения, она, однако, строчка за строчкой приносила не избавление, а новую порцию боли. И даже сама Эдит поначалу не могла понять, по какой причине взялась за это дело.       Она размышляла раз за разом.       Пока наконец не сумела посмотреть правде в глаза.       Какая-то часть Эдит осознавала, что ее намерение может быть истолковано как поступок, продиктованный нервным шоком. Без сомнений, Алан выступил бы против этой затеи с Кушинг-Мэнором и добровольным одиночеством, знай только, зачем она ее задумала. Его слова о принятии и любви звучали искренне, но постичь всю глубину обуревавших Эдит чувств он, конечно, не мог.       Впрочем, это ее в действительности мало тревожило. Ведь она, пусть и не солгала, но умолчала еще кое о чем — они могут говорить о будущем, но необязательно это будущее когда-нибудь наступит. Потому что за все время, проведенное в доме МакМайклов, Эдит поняла одну важную вещь: она не создана для любви.       По крайней мере, для любой другой любви.       И она надеялась, что Томас придет.       Не из-за глупой рукописи, не ради каких-то эфемерных чувств и даже не ради самой Эдит. И все же он должен явиться. Хотя бы за тем, чтобы этой последней встречей раз и навсегда положить конец их связи, причиняющей ей столько страданий день за днем. Она больше не была его возлюбленной, невестой или женой. Но продолжала быть леди Шарп, и его имя ходило по земле — им подписывали документы, его называли, к нему обращались. Вот только самого сэра Томаса Шарпа среди живых не было.       Хотя иногда Эдит все же казалось, будто кто-то наблюдает за ней. Ненавязчиво. Мягко. С тихой лаской перебирает волны ее волос, когда она укладывается в постель. После смерти мамы такого никогда не было, и ответ казался очевидным — это Томас. И сначала такая мысль пугала Эдит, ведь если брат здесь, то и сестра может найти путь из Аллердейл-Холла. Однако со временем, убаюканные чужой молчаливой заботой, ее страхи развеялись, и она наконец поняла — все дело было в том, что Томас больше не с Люсиль. Он ушел. Освободился. И все же оставался в этом мире — зачем ли, как не по причине своей связи с Эдит? Не потому ли, что у нее есть еще право на последнее „прощай“?       На самом деле в ожидании был определенный смысл. После недолгих размышлений, Эдит пришла к выводу, что между Аллердейл-Холлом и Кушинг-Мэнором должна тянуться прочная нить. Оба эти дома сыграли важную роль в ее жизни, оба они принадлежали отныне одной хозяйке и что самое главное: они были полны необходимых воспоминаний, чувств. Если Томас и находился где-то рядом, то эта ночь — самое время для того, чтобы ему появиться.       — Я лишь хочу увидеть тебя, — тихо произнесла Эдит, обводя глазами холл. Ей все чудился чужой взгляд, направленный на нее прямиком из вечности. — В последний раз, прошу. Томас!       Кушинг-Мэнор отозвался холодом и звенящей пустотой.       Эдит сглотнула подступившие слезы.       — Я буду здесь, пока ты не придешь, — твердо прошептала она. — Я буду писать. О тебе. О нас.       Она снова оглядела холл, задержавшись на диванчике, где однажды с удивлением застала Томаса. Глаза не обманывали ее — место пустовало.       Кушинг-Мэнор молчал.

***

      Когда ее карманные часы, оставшиеся от отца, показали полночь, Эдит действительно оставался лишь эпилог. Все дневное время она употребила на редактирование и исправление мелких огрехов, но над последней частью рукописи, имея определенный умысел, Эдит твердо решила работать именно в ночную пору.       Томас так и не появился. Разместившись в кабинете отца, она прислушивалась к каждому звуку, приглядывалась к любой тени на стенах — надеясь, жаждая. Каждый раз, думая, что наконец момент настал, она оказывалась жертвой оптической иллюзии.       Вздохнув, Эдит снова возвращалась к копошению в многочисленных листах рукописи, изредка поглядывая по сторонам. Свеча, пламя камина и лунный свет из окна хорошо освещали ей чернильные завитки, из которых складывалась холодящая душу история. Та, чей конец должен наступить с минуты на минуту.       Пальцы Эдит дрожали, когда она с величайшей осторожностью касалась ими клавишей печатной машинки. Тук-тук. Словно кто-то тихонько стучит, молит, чтобы его впустили. Или же, напротив, освободили из плена метели, рдяной крови и любви, о которой лучше бы вообще ничего не знать. Она писала и одновременно прислушивалась к окружающему миру — звукам, бликам света и собственным ощущениям.

«У каждой истории есть эпилог. Сладкое или горькое послесловие — жизнь, продолжающаяся за дверью, куда нам лишь иногда позволяют заглянуть. „Их союзу сопутствовало полное счастье“, „Бог снова обратил на него свою милость“, „Ничто не омрачало их радости“, „Дом их стал сосредоточением любви и покоя“. [1] Но бывают и такие истории, последние слова которых могут разбить наше сердце на тысячу…».

      Предложение осталось незавершенным, потому что в тот же момент неожиданно раздался звук. Не шорох или шум шагов — нечто другое. Эдит замерла, пытаясь расслышать хоть что-то за быстрым биением собственного сердца. И очередной знак не заставил себя ждать. Мгновенно столовая, которую от кабинета Картера Кушинга отделяла лишь дверь и короткий коридор, словно бы забрала в легкие воздуха и с усилием вздохнула. Холодок пробежал по телу Эдит, задержался на сгибе локтей. Оперевшись о старый стол, чудом оставшийся после опустошения особняка, она привстала. Тут же дубовая дверь кабинета чуть-чуть приоткрылась — будто сквозь прорвавшиеся вдохи и выдохи, дом приглашал хозяйку выйти из своего убежища и шагнуть в темноту.       Эдит метнулась к двери. Первой ее мыслью было, что Томас стоит прямо за ней — мертвенно-бледный, с брызгами ржавчины-крови на жилете, белой рубашке и воротничке. Конечно, он явился сюда — не мог не прийти. Ведь она чувствовала, что все сказанное им тогда в подъемнике, было правдой. Несмотря ни на что, он действительно любил ее, и теперь, давший обещание, Томас непременно должен его исполнить.       „Жди меня. Жди меня здесь“.       Затаив дыхание, она потянула за ручку.       Пустота.       За дверью никого не оказалось. Лишь темный коридор, забросанный хаотичными пятнами лунного света. Застыв в проеме, Эдит еще несколько мгновений вглядывалась во мрак, чувствуя, как кровь приливает к лицу — не от стыда, а от разочарования. Оно не причиняло столько же боли как то, что постигло ее, когда она застала Томаса и Люсиль вместе, но природа его была той же.       „Ты снова пытаешься меня обмануть“, — с обидой подумала Эдит, хотя эта мысль и показалась ей донельзя глупой. Она, как и вся эта затея, отдавала привкусом горького сумасшествия.       — Я знаю, ты здесь, — с сомнением проговорила Эдит, обращаясь к безмолвной тьме Кушинг-Мэнора. Но действительно ли она знала? Действительно ли верила?       Он мог уйти навсегда — оставить ее. Ведь думать, как жить дальше, дело живых, а не мертвых. Если взглянуть правде в глаза, у Томаса даже нет никакой причины вернуться к ней. Не теперь. Не сейчас. Разве не причинит она ему боль своим видом, коль уж он и впрямь любил ее, а если нет — в таком случае, не все ли ему равно?       Что чувствуют призраки вообще?       Пошатываясь, Эдит осторожно пробралась мимо лестницы в столовую. Воздух стал холодным. Сердце быстро билось в груди. Алан — вернее, его укоризненный взгляд — был прав. Какая глупость. Безумие. Сентиментальный нелепый порыв, достойный разве что героинь романов Джейн Остин. Доковыляв в темноте до обеденного стола, на котором лежали ее нетронутые припасы и бумаги, Эдит закрыла лицо руками. Мать Алана, Юнис, Люсиль были правы, насмехаясь над ней. Это бестолковое стремление прикоснуться к прошлому, неловкие попытки излить свои незрелые переживания на бумагу… Глупая, какая глупая. Здесь и сейчас — особенно. Словно безответно влюбленная девица, явившаяся навязчиво молить об одном-единственном взгляде. Она готова была скулить, звать его по имени. Томас. Томас.       — Томас, — простонала Эдит, прижимая ладони ко рту. — Томас...       Тоска терзала ее тело сильнее, чем отрава, подсыпанная в чай Люсиль Шарп. Здравый смысл твердил, что Томаса в Кушинг-Мэноре нет, и никто не облегчит страдания Эдит. Слезы капали из глаз, падая на лакированный стол, а она все думала, спрашивала себя: зачем влюбилась в него? Почему не в Алана, не в любого другого мужчину, к которому она могла бы испытывать чувство симпатии, но не любя на самом деле, не загоняя себя в ловушку?       Он мертв. Мертв. Его больше нет.       Она повторила это про себя трижды, чувствуя, как каждое слово вонзается в нее, словно острое безжалостное лезвие. То самое, которое погубило Томаса. Эдит всхлипывала, комкая пальцами страницы, разбросанные по столу — ей казалось, от них идет тепло. Его чертежи, его почерк, надежды, мечтания, планы. Все кануло во мрак, исчезло. И остались лишь клочки бумаги, которые пожелтеют со временем. Они единственное, что она сможет лелеять кроме воспоминаний.       Весна, обеды, завтраки, ужины, Мастен-Парк, дом МакМайклов, Кушинг-Мэнор, прогулки, собаки, поцелуи — все напоминало ей о нем. Он был всем. И она не солгала, когда сказала ему об этом тогда, в Аллердейл-Холле. Но только сейчас поняла, насколько это действительно было правдой.       „Ты все, что у меня есть“.       Нет, она не лгала. Что теперь она имеет? Два пустых дома, оба из которых причиняют ей страдания? Алана, прикованного к постели и убежденного, что у нее нервический шок? Возможное будущее после замужества, от которого у нее сводит желудок — беспечное и бездумное, словно щебет девиц о нарядах?       Она со злостью отбросила чертежи подальше, расслышав как они, шелестя, падают на пол. Никчемные бумаги, они не имели никакой ценности. Лишь причиняли боль. Так же, как и эта несуразная, никому ненужная рукопись. Эдит резко выпрямилась и отерла слезы рукавом, как, бывало, делала в детстве. Она знала, что непременно нужно сделать. Сжечь. Уничтожить. Пусть каждое слово отзовется треском в камине. Пусть эта история, все воспоминания и все глупые надежды исчезнут в огне Кушинг-Мэнора — возможно, ее боль и тоска сгорят вместе с ними.       Подобрав юбки, Эдит устремилась к двери кабинета; всхлипывая, мгновенно оказалась возле стола и принялась лихорадочно собирать разрозненные листы рукописи — написанные от руки и отпечатанные. В ее сознании, перекрывая все прочее, ярко пылала одна мысль: „Сжечь“. Это Эдит и намеревалась сделать. Прижимая к себе бумаги, она бросила последний взгляд на тот лист, который торчал из-под каретки машинки и содержал в себе всего несколько абзацев незаконченного эпилога.       Эдит уже протянула руку, чтобы выдернуть страницу из механических тисков, но внезапно остановилась. Там, под ворохом ничего не значащих фраз, в самом конце страницы особняком стояли несколько слов, которые она совершенно точно не писала.       Наклонившись, Эдит недоуменно вгляделась в ровные буквы. Через секунду ей пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Дыхание участилось, а глаза заволокла пелена слез. Она едва смогла сдержать стон.       Дрожа, словно в лихорадке, Эдит еще раз прочла написанное, еле шевеля губами. Слова разрезали тишину мягким потоком. В то же мгновение тепло обволокло ее, будто чьи-то сильные любящие объятия.

„Прощай, моя любовь“.

      Она обернулась.       Только темнота, освещаемая слабой свечой. Ни силуэта, ни единого движения тени. Ни взгляда, полного озорства, веселья и страсти, обращенного к ней. Лишь холодная весенняя ночь просачивалась через сквозняки, холодя щиколотки.       Словно в полусне Эдит опустилась на стул, все еще прижимая к себе стопку бумаг.       Посмотрела на лист, торчащий из машинки.       А затем — беззвучно и скорбно — заплакала.

***

      «У каждой истории есть эпилог. Сладкое или горькое послесловие — жизнь, продолжающаяся за дверью, куда нам лишь иногда позволяют заглянуть.       „Их союзу сопутствовало полное счастье“, „Бог снова обратил на него свою милость“, „Ничто не омрачало их радости“, „Дом их стал сосредоточением любви и покоя“.       Но бывают и такие истории, последние слова которых могут разбить наше сердце на тысячу осколков.       „И он исчез во тьме“.       Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как моя рука дрожит, но становится лишь хуже — до боли знакомый образ вспыхивает еще ярче, словно его выжгли на внутренней стороне век. Высокий. Бледный. Мечтательный. Тень улыбки, скользящая в уголке его губ, когда он смотрит на меня. Взгляд — в равной степени озорной и мягкий, но всегда — участливый. Я могу видеть. Я могу чувствовать. Горячая рука на спине, посылающая волну томления по всему телу, его дыхание — круговорот вальса полон ими. Желание, любопытство.       Все, что кануло во мрак.       Какими могут быть последние слова этой рукописи? Что я могу написать напоследок для читателей несуществующих — тех, кто никогда не прикоснется к этим страницам? Пожалуй, лишь одну печальную вещь, которая, возможно, никогда не пригодится вам в жизни. Знайте же: призраки существуют. Они бывают добрыми, но что еще более важно — будучи связаны с ними, мы можем навсегда хранить память о них. Любить их. Кое-что еще, возможно, разобьет ваше сердце, если вы узнаете.       Призраки и сами могут любить, но их трагедия глубже — они действительно никогда не забывают.       Они пускают корни в нас.       И иногда — это единственное, что нам остается.

Прощай, моя любовь».

1901 год, Баффоло, Кушинг-Мэнор Записано Эдит Кушинг (леди Эдит Шарп)