Сила любви

Харука прикрыла дверь спальни и ушла в зал. Любимое кресло привычно притянуло к себе и, закинув руку за спинку, девушка постаралась разогнать гнетущую ауру предчувствия чего-то весьма нехорошего. Усаги стала сама не своя вскоре после их отдыха. Последнего, как показала практика, спокойного дня. С тех пор в голове пульсировало и нарастало чувство неотвратимости чего-то ужасного. И ещё предчувствие, что их знакомство с Усаги не случайно. Всё, связанное с этой девочкой, звучало диссонансом в привычной жизни, полной размеренности и серых красок, взрываясь нестерпимыми для глаза цветами. - Мина, Уса у меня. Спит, как младенец. Как всегда, впрочем. - Шумный выдох облегчения на том конце провода заставил Харуку задумчиво сощуриться. – Нет, не нужно приезжать. Пусть выспится. Она мало спит в последнее время. Откуда знаю? Просто она очень меня волнует. Возбужденный щебет в трубке прекращаться не спешил, и девушка пожалела, что не позвонила Ами. Но из всех подруг Усаги общаться она предпочитала с Минако. «Блонд-солидарность?» Харука усмехнулась и нажала отбой, не дожидаясь, когда Мина закончит фразу. - Так во что же ты, все-таки, вляпалась? – Откинув телефон, Харука закрыла глаза и постаралась удобнее устроиться в кресле. «Как ни крутись, а на кровати сподручнее». Девушка решительно поднялась, прошла в спальню и рухнула на постель рядом с Усаги, вышвырнув оттуда мангу. Книжица свалилась на пол, а Оданго, не просыпаясь, перекатилась в образовавшееся углубление ближе к Харуке. Золотистое оданго снова щекотало нос гонщицы и той мучительно перестало хватать воздуха. Тесно сжав спящую девочку в объятии, Харука тяжело дышала, погрузившись носом в синие полосы матроски её школьной формы. - Но что бы это ни оказалось, Усаги, я не позволю тебе больше топтаться в этом в одиночку. Солнце робко проникло в комнату, чтобы не потревожить спящих девушек, но застало в постели только одну из них. Усаги раскрыла глаза, но тут же, сонно зевая, снова потерла их кулачками. Некоторое время понадобилось, чтобы она поняла, что проснулась не дома. Еще некоторое, чтобы осознать, где именно. Девочка чуть грустно улыбнулась – неудивительно, что именно здесь. Принцев не существует, а Харука всегда найдет для неё теплый уголок в сердце. И еду в холодильнике, - добавил её неугомонный желудок. Усаги шикнула на него, но тот в ответ лишь протяжно заурчал. «Я обжора», - констатировала златовласка и погладила живот под тканью школьной формы. Юбка от сна в одежде была измята до неприличия, да и рубашка тоже не блистала свежестью. А учитывая, как её одежде досталось накануне, то странно, что она ночью просто не свалилась. Усаги слезла с кровати и взяла в руки мягкое одеяло. Снова улыбнулась. Это одеяло ещё теплее, чем дома. Во всяком случае, она не мерзла ни сколечко, ей даже показалось, что греет её не одеяло, а чьи-то любящие объятья. Засмеявшись, Усаги закуталась в ткань и изобразила несколько танцевальных движений, воображая себя на балу в платье с длинным шлейфом. - Принцесса! Усаги дернулась, вскинув глаза: «Принцесса?» Но это лишь Харука вытирала руки кухонным полотенцем, облокотившись на косяк двери. - Ты настоящая красавица, Усаги, и смогла бы быть настоящей принцессой, если бы меньше спала и ела. - Харука! Посмеиваясь, гонщица вышла из комнаты. Но всё же Усаги странно реагирует на некоторые вещи. - Скоро завтрак, - сказала она напоследок, уже закрывая за собой дверь. Радостный вопль пробил бы даже стену, и Харука снова засунула голову в комнату. - Ты хотя бы умойся и переоденься сначала, а то, как есть – чучело. Харука перемешивала чай которую минуту подряд. Сахар уже давно растаял, да и сам чай успел остыть. Пить не хотелось. Харука снова улыбнулась, вспоминая тайфун, центром которого была полуголая Усаги, носящаяся по дому в поисках одежды. В конечном итоге она уселась напротив гонщицы в её старых брюках ещё времен школы Мюген и белой сорочке, что норовила сползти с плеча. Харука тогда протянула руки через стол и старательно, даже слишком, застегнула верхние пуговицы рубахи стремительно краснеющей девушки. А потом ещё уложила складки и перетянула пояс на брюках. Для этого ей пришлось встать, обойти стол и поднять с места Усаги. Стоя близко-близко, она сначала медленно распускала ремень, а затем так же неторопливо заправляла белую ткань в узком пространстве между девушкой и брюками, распределяя рубашку по бедрам как можно более равномерно. Усаги забывала дышать, а дыхание самой Харуки приобретало все большую глубину. - Харука..., - гонщица в ответ поправила воротник сорочки на шее Усаги и разгладила по груди его кончики. Не раз и не два чуткие пальцы срывались с ткани гладить кожу, но обе девушки словно не замечали этого. Верхняя пуговица снова расстегнулась, ласковая ладонь скользнула по обнажившейся ключице. И замерла. Глаза в глаза. Два тела трепетали под одеждой, а Усаги растеряно сжимала тонкими ладошками руку гонщицы у самого своего лица. - Харука... - Что Харука? – ответила та неожиданно севшим голосом. - Одежда всегда должна быть в порядке, это первое правило леди. - Я... Я запомню, Харука. - Тогда давай есть, что ли. Чай ей удалось налить лишь после того, как Усаги унеслась домой. Кипяток лился в чашку журчащей о чем-то своем струйкой, а Харука всё вспоминала сладкую нежность кожи своей юной подруги. Может ли она быть той, которая ей суждена? С одной стороны – Усаги слишком легкомысленна для Миссии, а с другой – она так и не сказала, от чего пряталась в её квартире, что могло так истрепать её одежду и напугать подруг. Точнее, предположения были, но думать о них не хотелось. - Усаги... Пшеничноволосое отражение в чашке колыхалось волнами, а движение ложечки гипнотизировали. Казалось, что это когда-то уже было: чашка под носом, свое надоевшее отражение там, и безумное нежелание отрывать глаза от фарфоровых глубин, словно в них весь смысл. И ощущение, что подними она всё-таки взгляд, перед глазами испугано взмахнет ресницами Усаги. Но это будет не тот синий взгляд, который она ищет. От размышлений голову привычно заволокло звенящим туманом. «Я буду помнить за двоих». Харука сжала пальцами переносицу, отгоняя непонятно откуда взявшуюся мысль. Туман неохотно рассеялся, и гонщица вновь осталась наедине со второй остывшей чашкой чая за утро.