Стокгольм

— Вот так, приятель, — вытираю Тедди пушистым полотенцем, надеваю подгузник и надеваю на мальчишку милый халат, натягивая капюшон на влажные волосы. — Мой красивый, моё солнышко, Теодор… Не надо больше вываливать на себя кашу, пока папа просто отвернулся за ложкой, договорились? Он не спал всю ночь, никак не мог успокоиться. Да и я вместе с ним, но не из-за него… Чёрт возьми, Ана не берет трубку, когда я ей звоню. — Как думаешь, какие у тебя были планы на день? Массаж у тебя был вчера… Побудем с тобой вдвоем, ничего страшного. Мы редко бываем вместе, прости, малыш, я отстойный отец. Пойдём почитаем, может, уснешь… Мне очень нравится читать для Тедди, потому что, не смотря на свой юный возраст, сын внимательно меня слушает, он заинтересован в этом, и у него даже есть любимая книжка про, какая неожиданность, крольчат. Раскладываю перед Тедди на кровати книжки, позволяя выбрать, и малыш быстро находит свою любимую. Моя спальня превратилась из холодной берлоги холостяка в что-то очень непонятное, но чертовски тёплое и уютное; в углу на столике косметика и украшения Аны, у окна огромный плюшевый медведь, ростом с меня, наверное, а на комодах стоят книжки Тедди, его вещи «первой необходимости»… Устраиваюсь на подушке и усаживаю сына себе между ног, почти уложив, сверху накрыв его пледом. Малыш даже не возражает, лишь ложится так, чтобы ему было видно картинки в книге. Мой деловой. И, к счастью, Тедди не хватает надолго, и совсем скоро, под мой спокойный и размеренный голос, сын засыпает. Перекладываю Теодора рядом с собой, чудом не разбудив, и вместе с ним засыпаю, обложив его подушками. Ты никогда не будешь один, Теодор. Ни в год, ни в тридцать лет, дорогой. Папа всегда рядом. И папа всё исправит, скоро наша «пропажа» будет дома. Обещаю.

***

«Кристиан Грей на прогулке с сыном». На странице сайта около пятнадцати фото с нашей вчерашней прогулки по набережной, и некоторые из них даже удачные. Теодор в эрго-рюкзаке, и мы ходим с ним по набережной, «беседуя». Нравится последняя, где я целую Тедди в макушку. Надо же, даже от желтой прессы есть польза… Не считая приписки о том, что гуляем мы одни, и Рождество мы наверняка встречаем одни. Анастейша уже сутки сидит у своей подруги. Раза четыре заказывали доставку еды, вечером к ним приехала Миа, у обеих выключен телефон, а номер Кейт я пока не знаю… Она сводит меня с ума. Что я сделал не так? Мне не нужна Лейла, не нужна любая другая девушка, и я был уверен, что доказал это Анастейше, доверив ей сына, а она всё равно предпочла драму. О, господи, я никогда не смогу понять женщин… Праздничное дерево как никогда раздражает, ведь горячие воспоминания ещё свежи, и я не могу сдержать стона, откидываясь на диван. Теодор копошится у моих ног, отвлеченный папкой с документами, вместо игрушек на нижних ветвях ели, и я рад за него. Не смотря на чертовски беспокойную ночь, сегодня он очень активный и почти не капризный. Отказывался есть смесь, а альтернатива, к сожалению, зализывает напридуманные раны, после чего не сможет кормить его ещё неделю, я думаю. Он не голодает, он вредничает, но, к моему огромному счастью, он уже взрослый. У него есть каши, пюре и печенье. Особенно печенье. Маленький толстяк. — Сынок, иди ко мне? Тедди замирает, выпустив уголок папки изо рта и широко улыбается, что-то гуля на своём, вытягивая ко мне ручки. — Вот так, мой хороший. Ты мой сладкий мальчишка, я так люблю тебя. Целую эти маленькие, любопытные пальчики, которыми сын шлепает меня по лицу, и крепче прижимаю его к своей груди. Моё чудо. Привязавшись и по-настоящему полюбив сына, не этой безграничной родительской любовью, какой я любил его «по умолчанию», а той самой любовью отца к сыну, которой я люблю его сейчас, именно за то, что он — это он, мой капризный, но очень улыбчивый Теодор, я не могу себе простить то, как я вёл себя с ним изначально. Не выходит. Я помню каждый свой «промах» перед ним. И мне безмерно жаль, что мне никогда не стать хорошим отцом для него, как бы я сейчас не старался. — Что интересного было в тех бумагах, что ты обслюнявил с деловым видом? Вот и я считаю, что ничего интересного… Ты такой смешной, тыковка. Упс. Услышав заветное прозвище, малыш крутит своей головкой, разыскивая Ану, но не находит, поэтому в растерянности смотрит на меня. — Тедди, пожалуйста… Блять. Малыш кривится, глубоко вздыхает и потрясает комнату громким, истерическим плачем, обнимая меня за шею. Оплакивая своё одиночество, свою потерю… — Ох, мой хороший, я полностью разделяю твои чувства… — сына чуть ли не трясёт в моих руках, я поглаживаю его по спинке, пытаясь успокоить, но это бесполезно. — Мы должны с этим что-то делать, Теодор. Пора вернуть блудную мамочку домой, но прежде — прекрати плакать, ты же взрослый мальчишка, Тедди! Я дал тебе сутки, Анастейша. Достаточно. Тедди продолжает орать, сидя на диване и внимательно наблюдая за мной, пока я ищу его теплый комбинезон, бегая из гардероба в детскую и обратно. Но плачет он уже из вредности, не потому что я сделал ему больно или что-то не так. Эту маленькую, толстую и хитрую… Я уже очень хорошо изучил Теодора, поэтому чувствую себя с ним более-менее уверенно, как бы меня сейчас не разрывал на части его плач, я не бросаюсь утешать его. Пора вернуть нашу маму домой, хоть я и не должен этого делать. Нашу маму… Мою малышку, одинаково целующую меня и сына в лоб по утрам, пока мы ещё спим, а она уже проснулась. «Никогда не думала, что в своей жизни я буду любить двух мужчин, одновременно и одинаково сильно». О, чёрт возьми, я соплежуй. Но почему бы им и не быть, когда люблю я, и, впервые в моей жизни, в ответ так же сильно любят меня. Анастейша просто… просто слишком молодая. Ей чуть больше двадцати, ей ещё нужны драмы, а побег — единственный выход из стрессовой ситуации, который она знает. Мои уши поражает новый истеричный визг, когда я, наконец, укладываю сына на диван и пытаюсь одеть его. Теодор дерется, сильно пинает меня ногами, царапается и жутко ворочается, пытаясь сбежать. Бессонная ночь, плохое настроение, я понимаю его. Я не злюсь. Я. Не. Злюсь. За всем разнообразием звуков, что способны издавать семьдесят два сантиметра и десять килограмм человека, я не замечаю ничего вокруг, поэтому вздрагиваю, когда понимаю, что мы больше не одни в зале. Медленно оборачиваюсь, ожидая увидеть только Анастейшу, потому что мне нужна она, буквально нужна, во всех отношениях, и… о, да. Состояние не лучше чем у Теодора: зарёванная, явно не спала полночи, вся дрожит… боится моей реакции. Господи, что за дурёха. Смотрим друг другу в глаза, я даже не слышу плачь сына, и не решаюсь первым открыть рот, позволяю Анастейше начать. Вместо слов из малышки вылетает всхлип, глаза полны новых слёз, и она подходит ко мне, так же опускаясь на колени перед диваном. — Я очень виновата перед Тедди, но ещё больше я виновата перед тобой, — хриплый шёпот почти не слышен, я протягиваю ладонь, чтобы смахнуть слёзы с щек моей малышки, и Анастейша резко дергается, «пряча» от меня голову, ко мне же на колени. — Нет, не надо, пожалуйста! Пожалуйста, только не лицо! — Ана, посмотри на меня. Посмотри на меня! Мою жёсткую просьбу Ана выполняет как приказ, во все глаза смотря на меня и вытирая слёзы. — С Теодором ничего не случится, если он немного побудет один. Пойдём, — на счастье всхлипывающего комка, раздеваю его до ползунков и усаживаю в ходунки. Смс дежурному охраннику, чтобы присмотрел за малышом, и, взяв Ану под локоть, я веду её в спальню, которая изначально была её. Так нужно. Анастейша не вырывается и не возражает, когда я полностью раздеваю её, пока набирается ванна. Лишь следит за моими руками и очень хочет прикрыть свою наготу, но не решается. Боится меня до чертиков. — Вот так, моя девочка. Забирайся. Тебя нужно выкупать, а потом отдохнуть. — Кристиан, пожалуйста… — Ни о чём не думай. Молчи. Поговорим позже, просто расслабься. И мою просьбу расслабиться малышка воспринимает настолько буквально, что от моего легкого массажа её красивого тела, пока я намыливал её, просто засыпает. Тёплая вода разморила её. Но благодаря сыну, я умею купать даже спящих, и Ана не просыпается, даже когда я укладываю её в постель. Оставляю халат и домашнюю одежду на прикроватной тумбе и тихо выхожу из комнаты, плотно закрыв дверь. Чёрт возьми, мисс Стил!

***

Это уже третий стакан виски, а мне «никак». Теодор спит в одной постели с Аной; выключился, лишь только устроился у неё под боком, а я праздную Рождество. В конце концов, Лейла добилась успеха: она нас поссорила, она испортила нам праздник, она — в нашем доме, даже когда она на другом конце материка. Не получила денег, но хоть не сильно потратилась, она довольна, думаю. Я люблю Анастейшу. Я прекрасно понимаю, вижу по её состоянию, что у неё просто не выдержали нервы, и даже не знаю, как бы поступил я на её месте, если бы её бывший маячил рядом и покушался на ребенка, которого я бы считал своим. А она нашла в себе силы вернуться и даже пыталась извиниться… Она просто должна доверять мне, и вместе мы избавимся ото всех её страхов. Господи, просто дай мне сил. Это был слишком насыщенный год.

***

— Доброе утро, — Ана ставит поднос на прикроватную тумбу и садится рядом со мной, поглаживая плечи. — Я видела бутылку, поэтому решила, что легкий завтрак и облегчение головной боли тебе не помешает. — Ох, малышка… — Спасибо за всё, Кристиан. За то, что простил, принял… и выкупал, — Ана усмехается, но берет себя в руки. — Теодор спит, солнышко. Не отпускал меня, даже когда уже уснул в пять утра, когда покушал. — Анастейша, я… я даже не знаю, что тебе сказать. — Я просто дура. — Больше твоего очередного побега меня обидело то, что ты вела себя так, будто я могу ударить тебя, Ана, — сажусь в кровати, рассматривая мою девочку, и Ана тяжело вздыхает. — Прости. Просто… — Я не Дьюис, Ана. Меня зовут Кристиан Грей, у нас с тобой сын, и я люблю тебя. Когда ты это запомнишь — я не знаю. — И я тебя очень сильно люблю. Прости, что я заревновала тебя и сына к этой… Это наша спальня, я знаю, Кристиан. — Точно? — Да. — Тогда к чёрту завтрак, мисс Стил. — Около окна мы ещё не делали спальню нашей… — Анастейша! Малышка хихикает, когда я набрасываюсь на неё, и крепко обнимает меня, мешая мне раздевать её, зацеловывая моё лицо. — Я люблю тебя, Кристиан. И больше ни за что на свете не оставлю тебя… — Мне просто нужно чаще трахать тебя, чтобы у тебя даже сил не было думать о том, чтобы сбежать. — Дурак!