Стокгольм

Дом встречает меня ароматом яблочного пирога и не громкой музыкой из гостиной. По первому этажу разливается приятное звучание Фрэнка Синатра с его «Magic Moments», и я тихо вхожу в зал, совмещенный с кухней. Ана что-то вырезает из цветной бумаги, так сосредоточившись, стараясь, чтобы было ровно, что аж высунула язык. Она не замечает меня, и я отступаю, направляясь в спальню, чтобы переодеться. Раз Ана на кухне одна — детей нет дома. Элли и Итан не дали бы маме даже вдохнуть спокойно, и уж точно не позволили бы ей одной творить. Да и пирогом пахнет так, будто он ещё есть… О, боже, у меня появилось пузо от всех этих вкусностей, что готовит Ана. Закармливать мужчину — это такой своеобразный женский оберег «от сглаза» на их мужей? Спускаюсь по лестнице, уже предвкушая сладкие минуты наедине с пи… Наедине с любимой супругой, конечно же,, но как назло: входная дверь хлопает, а в моём кармане вибрирует мобильный. — Мамочка, а мы уже дома! Приходится скрыться в кабинете, чтобы никого не обидеть, потому что скучал и я, скучали и по мне, пока не увидели, и как же так, папа дома и работает! И я не думал, что это затянется на двадцать минут. Работа, новоиспеченный «молодой отец» Элиот, которого Кейт впервые оставила одного с их крохотной двухмесячной милашкой, ещё немного работы… Хорошо, ноутбук не включил. Я припомнил Элиоту каждую его фразочку, пренебрежительно сказанную про моих детей. «Чайлдфри» хренов, до истерики дрожащий над своей дочерью. Эвелин — лучшая «ошибка» в его жизни, о которой он если и жалеет — то только потому что совершил эту «ошибку» так поздно. И я очень рад за своего глупого старшего брата. Когда я повторно спускаюсь вниз, Синатра по-прежнему звучит по залу, но к нему прибавился смех детей и исчез аромат выпечки… Чёрт возьми, нет! Только не это, пожалуйста! Ана счастливо улыбается, по уши влюблёнными глазами смотря на своего партнера, ведущего её в танце под «You Make Me Feel So Young», и ближе прижимается к нему, целуя в щеку, ведь до виска она уже не достаёт, когда босиком, как сейчас. Наша милая маленькая мама. — Вы позволите пригласить вашу даму? — Тедди кивает, поцеловав маму, и, соблюдая все приличия, «уступает мне». Песня сменяется другой, играет, будто специально, «Witchcraft», и я негромко подпеваю каждому слову, любуясь той, что в моих руках. Моя волшебная девочка. — Cause thereʼs no nicer witch than you, — целую ладошку в моей руке, целую тонкий безымянный пальчик с обручальным кольцом, и Ана искренне наслаждается моим вниманием, немного смутившись. — Кристиан… — Ты оставила мне кусочек пирога, или у тебя есть мужчины лучше меня? — Есть парочка настолько же хороших, как ты, но пирог тебе оставили, — Ана оставляет мягкий поцелуй на моих губах, не желая смущать детей, и тут же отходит от меня, опускаясь на пол рядом с детьми, продолжая что-то творить. — Итан, подай маме плед, — открываю окно, чтобы проветрить, и мальчишка тут же вскакивает со своего места. Укутывает маму небольшим пледом, Ана стала часто простывать, и с дивана стягивает жёсткую подушку, одним взглядом заставляя свою двойняшку сесть на неё, а не на пол. — Спасибо, сынок. Итан и Элли такие… Одинаковые. Чёрт возьми, это мои дети. Непоседы, милашки, мамины и папины помощники, моя гордость, моя радость. Я не просто люблю их, я влюблен в эту парочку. Двойняшки, и чёрт знает, как так вышло без помощи медицины, в роду у Аны не было многоплодных беременностей. И они точно двойняшки, в первые же месяцы жизни малышей Ана начиталась столько дерьма в интернете про разнополых близнецов, что пришлось отправить её к психологу с её своеобразным проявлением послеродовой депрессии. Она до трясучки боялась того, что это ошибка врачей, проводила обследование за обследованием, и один из наших детей точно либо неизлечимо болен, либо скоро умрет. У них одно хитрое личико на двоих, они во многом похожи характером. У Итана светло-голубые глаза, а у Элли — ярко-зеленые, и это единственное, что помогало их различать первые пару лет жизни. Они одинаково выглядят, болеют, одинаково ведут себя, они зеркальны друг другу, вплоть до ведущих рук и родинок, но при этом — двойня. Наши дети — как посыл к чёрту моего доминирующего генофонда: вместо рыжеватых волос — блондинистые, как и у мамы. Вместо моих серых глаз, или хотя бы синих, как у мамы — такое разнообразие чёрт знает в кого. Но у обоих мой нос, чему очень рада Ана. Вместо моего роста, что отлично взял от меня Теодор, ребята хрупкие, Элли это и на пользу, она девочка, а Итан… Я всё равно сделаю из него красивого мужчину. Ему только десять. Конечно, он ещё подрастет! — А как вы с папой познакомились? — Элли тихо задает свой вопрос, не желая, чтобы я слышал, но увы. — Вы ещё слишком маленькая для этого вопроса, мисс Грей, — чувствую взгляд Аны, но пресекаю её попытку ответить на заданный ей вопрос. — Папа, мне уже десять! — малышка надувает губы, от злости бьет кулачком по бедру, но знает, что со мной бесполезно спорить. Маленькая. — Да, мне тоже интересно, в каком месте тебе так повезло? — Теодор зевает, развалившись на диване за младшими, и легко тыкает надутую Элли под ребра, щекоча, отчего она дергается и улыбается. — Нас познакомила тётя Миа. Общение не пошло, но через некоторое время мы столкнулись на улице, и с тех пор уже не смогли отпустить друг друга. Вопрос закрыт, — Ана выпаливает это быстрее меня, желая и удовлетворить детей, и не злить меня. — Но поженились, когда мне было два с половиной? — Мама всё хотела «проверить чувства», — не могу сдержать усмешки, когда Ана за спиной показывает мне средний палец. Ох, детка, побереги свои пальчики, у меня есть дела поважнее… С наслаждением ем свой второй законный кусочек пирога, в очередной раз осознавая, как же я удачно женился. — Ты не жалеешь, что связалась с Кристианом Греем? Он начинает лысеть, мам. — Теодор! — младшие хихикают, а я буквально чувствую, как мама смотрит на своего любимчика «этим» взглядом. — Маленький засранец, я посмотрю на тебя в сорок пять, — так же дарю старшему сыну снисходительный взгляд, ни капли не обижаясь, и он ухмыляется. Наивный, думает, что ему ещё долго до моего возраста. Я и сам не могу поверить, что мне скоро пятьдесят, а сыну двадцать. Я помню моего зайку совсем маленьким, помню его маминой тыковкой и мелким злом, каждое утро вылезавшим из своей кроватки и приходившим досыпать к нам, портившим нам утренний секс. Я люблю его. Он особенный. Он — моя самая большая гордость в жизни. И я хороший отец для него, хоть и боялся, что не смогу им стать. Я воспитал в нём равного себе. С каждой своей проблемой Теодор приходит ко мне, если ему нужна помощь. Доверяет мне безоговорочно. Я так же доверяю ему, я знаю, что я могу на него положиться. И всегда иду навстречу, когда он просит освободить дом для посиделок с друзьями, втайне от мамы, взамен на обещание регулярно звонить и быть под охраной. Я доверяю сыну, но всё равно переживаю за него, и я не доверяю миру, в котором мы живем. Теодор становится старше, и нам придется сказать ему правду о его рождении. Пока за нас это не сделали злые языки, а то и сама Лейла. Она не имеет права приближаться к нему, пока он ребенок, а ребенок он только до совершеннолетия… И это очень ранит и пугает Ану. Будто её Тыковка сможет разлюбить свою мамочку в один момент. Я позволю ему всё, кроме встречи с Лейлой, пока ему не исполнится девятнадцать. Только не эта сука рядом с нашим сыном-подростком. Наверное, мне следует рассказать всё ему без участия Аны. Не стесняясь в выражениях и даже подробностях. Он не глупый мальчик, он должен видеть и чувствовать, как сильно мама любит его, больше нас с младшими. Приятней всего для меня то, что Теодор почти моя копия, но… Он похож на Ану, жестами, даже характером, я вижу между ними что-то общее внешне, и он ни капли не напоминает Лейлу, даже глаза не её, поменялись года в три, стали янтарными. Я видел её в последний раз лет девять назад, она опять посмела требовать денег, уже даже не сына, и Ана так нервничала, что у неё пропало молоко, больше не появилось. Лейле в очередной раз я могу сказать спасибо, она помогла отучить младших от груди. На данный момент, я не имею ни малейшего понятия, где эта жадная тварь, но на неё точно завели дело за преследования нашей семьи. Музыка сменяется на исполнителя, которого я не могу вспомнить, хоть и знаю, играет песня «Eyes Off You», явно кавер, и я не желаю просто слушать её. Ана подпевает одними губами, качает головой в ритм, и я внаглую поднимаю её на ноги. Малышка смеется, крепко обнимая меня, но тут же пытается отстраниться, всё продолжая почти не слышно подпевать. — Я хочу танцевать с тобой. — Я должна помочь… — Теодор, помоги младшим. Горестно вздохнув, но явно не особо возражая, старший скатывается с дивана и быстро собирает малышей и инвентарь, уводя их в детскую. Я же говорил, умный мальчишка. — Мы ужасные родители. — Наоборот, все дети заняты, да ещё и творчески. А мы свободны и счастливы. Я люблю тебя, — последнюю фразу шепчу Анастейше на ушко, и она прижимается ко мне, просто обняв. — Ты чего? — Я соскучилась. — Я тоже. Следующим треком звучит Элвис, и я не собираюсь выпускать мою девочку. Она до сих пор маленькая и хорошенькая крошка Стил, отец которой пообещал выкрутить мне яйца, если я обижу её. — Ты ведь счастлива со мной? — С чего такие вопросы, Кристиан? — Теодор ведь прав, хоть и шутил, я действительно уже не самый лучший вариант: у меня действительно начинают выпадать волосы, лишний вес, и у меня всегда был скверный характер. — Со мной не был. — Ана… — Ты замечательный. И мы с пирогами знаем, что это наша вина, — Ана тыкает меня в мягкий живот, хихикая, и я мягко чмокаю её. — Я счастлива с тобой, Кристиан Грей. Я люблю тебя не меньше, чем любила всегда, не меньше, чем ты любишь меня. — Ты счастлива? — Да. — Тогда и я счастлив, моя девочка. Чертовски счастлив.