Джон, царь английский

- И отправил он, батюшка, посла своего Федьку Писемского в аглицкую сторону с тайным посланием самой королевне, - докладывал Борису Годунову его шпион. – Вот тебе с того послания список слово в слово. - И чего ж это он там себе удумал? – пробормотал Борис, принимаясь за чтение. По мере того, как он читал, лицо его наливалось багрянцем. - Ах он, бродяга, смертный прыщ! – взревел Годунов, окончив чтение. – Так вот чего он, пес, удумал! Аглицкую принцессу сватать хочет! Да мало того, что сватать – он на их сторону перебежать норовит вместе с казной! Обездолить Русь, разорить! Ах он, собака!.. - Собака, - подхватил дьяк-шпион. - Русский посол сэр Теодор, Ваше Величество, - торжественно объявил церемониймейстер. Ох, как потешно одеваются эти варвары-московиты, ехидно отметила про себя Елизавета. Что за нелепый головной убор, а уж это верхнее одеяние до пят! И как это носят? «Экое пугало ихняя королевна, - думал в это время Федор Писемский. – Одежа богата, да ведь срам смотреть. Ровно павлин. А уж намалевана – обличия не видать! Пристало ли старухе эдак лик малевать?» Но он не издал ни слова, пока королева сама не заговорила с ним. - Рада вас приветствовать в своем государстве, сэр Теодор. Позвольте узнать, как поживает мой дорогой брат Джон, в добром ли он здравии? - Государь мой шлет Вам низкий поклон, и просит, чтобы я говорил с Вами тайно по его поручению. - Вот как? Это любопытно. В таком случае, сэр, пройдемте в мой кабинет, где мы сможем побеседовать приватно. Узнав о том, какова просьба русского царя, Елизавета глубоко задумалась. Прежде она бы и рассуждать не стала о подобном альянсе, но теперь он показался ей не лишенным смысла. Более того – царь Джон во многом прав: и ее, и его королевство под угрозой, связанной с проблемой престолонаследия. Ее трон вот-вот оккупируют шотландские родственники, его – амбициозный лорд-канцлер Борис Годунов. А Русь ныне мощное государство, наводящее страх на соседей. Такая поддержка отнюдь не помешает. Тем более, участвовать в политическом альянсе в качестве невесты придется, слава Богу, не ей… - Предложение вашего государя мне по душе, сэр Теодор. Более того, я могу удовлетворить его просьбу. Для этой цели у меня есть дальняя родственница по материнской линии – леди Мэри Гастингс, девушка высокородная, красивая и преисполненная добродетелей. Однако, меня интересует ряд вопросов, которые я должна обсудить, прежде чем приступить к брачным переговорам. - Я передам их государю, Ваше Величество. - Так вот, меня интересует следующее: какие права будет иметь наследник от брака русского царя и леди Мэри? Гарантируют ли ему преимущество перед старшими сыновьями царя Джона? Более того, я настаиваю именно на этом условии, в противном случае этот альянс не имеет смысла. - Государь также склоняется к этому условию, Ваше Величество, - кивнул посол. - Раз так – мы согласны начать переговоры, - резюмировала Елизавета. - А поведай-ка, Федор, какова тебе показалась аглицкая княжна? – спросил царь, осушив небольшой кубок с лекарственным зельем. В последние дни его томила немочь. - Славная девица, и красою лепа: станом стройна, ликом бела, червлена губами, бровьми союзна!.. Да чего тут много говорить, лучше взгляни на ее живописный образ, государь! – воскликнул посол, вынимая из-за пазухи портрет-миниатюру. Царь глянул и удовлетворенно протянул: - Лепотааа… После помолвки с русским царем леди Мэри Гастингс, младшая из пяти дочерей Фрэнсиса Гастингса, графа Хантингдона, стала самой популярной девушкой при дворе. Она ввела в придворную моду прическу «kosa», платья покроя «a la sarafan», русские сапожки и танец «horovod», без которого не обходился теперь ни один бал. Ее начали не без зависти называть «королева Московии». Не ладилось только с изучением русского языка – леди Мэри с трудом продиралась сквозь дебри варварских труднопроизносимых слов. Борис Годунов был в смятении. Он потерял последний покой и сон. Через своих шпионов он знал – гибель ему готовит царь. Уж утвердил регентский совет на случай появления наследника от аглицкой княжны, а его, Бориса, туда не включил. Царевич Федор совсем умом скорбен стал. Дни и ночи в церкви проводит, Аришкой пренебрегает. Не оставив наследника, помрет, и тогда Аришке путь в монастырь, а ему, Борису – в острог… Но не таков Борис, не даст он себя погубить! Он знает также, что планами царя недоволен и его приближенный, боярин Богдан Бельский – к счастью, единственный, кому царь еще доверяет. Только это и спасает пока Годунова, которого Бельский изо всех сил выгораживает перед царем. Но сколько это еще будет длиться? Говорят, скоро княжна Хантинская прибудет в Москву… Эх, прахом пошли все его старания помешать аглицкому послу Боусу заключить от имени его государыни договор с царем, согласно которого сын от брака с княжной Хантинской наследует царство в обход Федора и Дмитрия. Что ж, рассудил Годунов, раз не вышло с послом королевны, надо обращаться к ней самой. Он достал бумагу, перо и чернильницу и сел писать послание. Писал долго, за полночь. Окончив, он вызвал дьяка посольского приказа - своего шпиона - и велел ему: - Как прибудешь ко двору Лизаветы Аглицкой – тайно передай ей это в руки. - Сэр, мы должны возблагодарить провидение за то, что вмешалось в наши безумные планы! – это было первое, что услышал от королевы Уильям Сесил, войдя к ней. – Час тому назад мне доставили письмо от лорд-канцлера Годунова. Этот благородный джентльмен раскрыл мне глаза на то, что мы собирались затеять. Извольте прочесть! «Доверившись злоумышлению моего государя, который ныне пребывает в состоянии безумия, Вы можете погубить свою племянницу и навлечь на себя опасность, - читал Сесил. - Для того, чтобы Вы поняли все дело лучше, государыня, я расскажу Вам, каков есть на деле царь, которому я верой и правдой служу много лет, а выгоды от этого никакой не имею. То верно сказывают, что нравом он буен и жесток, и людей невинных погубил немало. И люду простого, и бояр родовитых несть числа, в безумии своем полагая, что против него заговоры всякий час плетутся. А того и в помине нет. А паче того он извел неповинно всех жен своих, числом восьмерых. Первую свою жену Анастасию Захарьину тайно отравить велел, поскольку была она благонравна и кротка, и излишества, которым царь предавался всечасно, сносить не могла. И хотя она родила ему сыновей, он избавился от нее и взял за себя девицу-черкешенку княжну Гошаней, в крещении Марью Темрюковну. Та Марья не чета первой царице была и излишествам вместе с царем предавалась охотно, но имела обычай ему перечить, а узнавши, что он к Вам посватался, учинила ему лаю великую. Недолго после того она прожила, будучи тем же способом умерщвлена. После чего в третий раз выбрал он себе в жены Марфу, дочь коломенского дворянина Василия Собакина. Уж чем не угодила ему Марфа, то никому не ведомо, а только через две недели с ней случилось то же, что и с двумя первыми. А царь после того начал искать себе новую жену, и нашел, именем Анну Колтовскую – девицу умом и силой духа богатую. Та Анна три года прожила с ним, и много блага сделала, отвратив его от опричнины, за что ее до сих пор добрым словом поминают. Да не по нраву стала она царю за смелость и силу духа своего, но путем отравления он боялся от нее избавиться, дабы не навести на себя подозрения, ведь первые три жены одинаково умерли. Сослал он насильно Анну в монастырь, где провела она много лет до конца жизни…» - Эта леди Анна очень напоминает мне другую – Вашу матушку, - заметил Сесил, ненадолго прервав чтение. - Читайте дальше, милорд! «Пусть видит Ваше Величество, что, хотя и были у царя наследники, но он богопротивно поступал, всякий раз женясь, а ведь вера наша это запрещает». Сесил подумал, что, в сущности, русский царь Джон поступал точь-в-точь, как король Генрих: сколько раз хотел, столько и женился, и церковь ему не указ. Но Генрих это делал, руководствуясь интересами государства, а этот… Варвар есть варвар. Что и подтвердили следующие слова из письма лорда Бориса: «Презревши законы христианские, взял он очередную наложницу – девицу Марью Долгорукую, которая не девицею оказалась, за что он повелел ее в проруби утопить, душегуб. Но и после того не унялся, взявши в те же наложницы Анну Васильчикову, с которой прожил два года и отправил ее в монастырь, как только пресытился ею. Но куда более горькая судьба ожидала седьмую из них – Василису, Мелентьеву вдову. Не в добрый час полюбилась она змею лютому. И, хотя сама не любила его, да пошла к нему в опочивальню под страхом. Не прошло и двух лет, как у царя в уме сделалось помрачение: показалось ему, что Василиса с нечистым умыслом поглядывает на оружничего его, князя Ивана Девтелева. А не такова она была. Но царь взял себе в ум, что они полюбовники, и душегубство великое учинил. Убил князя и в гроб положил, в другой положил живьем Василису, и оба гроба повелел в одной могиле закопать». - Чудовищно! – воскликнул пораженный Сесил. - Боже, сэр Уильям, прежде я считала его таким же, как мой покойный отец, но теперь я вижу, что он во сто крат хуже! Он презрел и правосудие, и сам суд Божий! Предавая смертной казни мою бедную матушку и мою несчастную тетушку Кэтрин Говард, король Генрих хотя бы соблюдал закон. А русский царь – безумный дикий зверь, безбожник и преступник! Сесил быстро просмотрел заключительные строки письма. «Будучи после того душегубства в греховном сожительстве с девицей Марьей Нагой и прижив от нее сына, он замыслил союз с Вашей державой, для чего Марью услал в монастырь, а сына от себя удалил. Потому заклинаю Вас, государыня, знать и помнить о том, каков он есть, дабы через союз с ним Вам и Вашей державе худого не учинилось». - Итак, сэр Уильям, благодаря лорду Борису, мы вовремя предупреждены. Моя кузина не отправится в Московию, - жестко заявила королева. – Но во избежание нежелательных возможных последствий я напишу царю Джону, что невеста тяжело больна и не может совершить длительное путешествие. - Дело сделано, Богдаша, - довольно потирая руки, заявил Годунов Бельскому. – Мой дьяк секретно доложил мне, что пришло послание от Елизаветы Аглицкой. Она пишет, что невеста при смерти. Врет, знамо. - Эта врака нас и спасет, - поддакнул Бельский. «Быть мне царем!» - торжествовала душа Годунова.