Нулевая степень.

Пустота внутри давно прижилась и притащила свой любимый чай. Все время чувствую его аромат, когда погружаюсь в апатию и смотрю на все сквозь неизменную мрачную призму. Единственная мысль, что кружит в голове назойливой мухой: «Сдохнуть бы уже». Не смотрю по сторонам, когда перехожу дорогу. Назло прихожу на другую сторону живым. «Может, я уже мертв? Когда-то просто не проснулся, а это все – лишь мой личный ад?» С отчаянием ли, с надеждой ли смотрю в сумеречное небо, покрытое лиловыми полу-серыми тонами размытых облаков… Смотрю, чтобы запомнить каждую размытость, чтобы прийти домой и повесить на стену очередную полосу белого картона, расписанного клубящейся мутной акварелью. Не хочу приходить домой. Ровно так же сильно, как не хочу по утрам из него уходить. Что лучше один ад или другой? Абсолютно ничего их между собой не разделяет. Сижу на качели посреди раздолбанной детской площадки. Тучи сгущаются на темнеющем небе. Парочка фонарей разгоняют стелющиеся по земле тени. Качели издают скрип, когда я отталкиваюсь пятками от сырого песка. «Как там пелось? «Только небо, только ветер, только радость впереди?»», - тихо хмыкнув, раскачиваюсь посильнее, пытаясь вспомнить детскую радость полета. Ничего. Ни отблеска, ни осколочка. Видимо, я вырос. Сбрасываю звонок родителя и нехотя плетусь домой. Не успеваю даже раздеться, как мне прилетает хлесткая пощечина и громкий разнос. Соседи привыкли, я тоже. «Ты должен делать то, что я тебе говорю!» - служит вечным завершением выноса мозга. Горящая щека не была удостоена должным вниманием, а едва заживший синяк снова начал наливаться кровью. Рука у моего отца тяжеловата. Снова прячусь в комнате полночи от пьяного в стельку отца, угрожающего за подпертой стулом дверью грохнуть когда-нибудь такого бесполезного выкормыша, что не может стать нормальным мужиком. Просто молчу, ибо от ответов будет только хуже. Внутри все полыхает от острого ощущения несправедливости. «Мужик - тот, кто бьет своих детей?! Кто бухает вечно, лишь бы забыть бросившую его женщину? Это слабак, а не мужик». От ярости сжимаются кулаки, а к горлу подкатывает тошнота. Хорошо хоть, что не ел ничего сегодня. За дверью все затихает. Не убирая стула от двери, устраиваюсь прямо на полу, заворачиваюсь в одеяло и смотрю в потолок. Сама собой перед глазами возникает лилово-серая небесная гладь. Через приоткрытое окно слышен стучащий по земле и балконам ливень. По полу тянет холодным воздухом, но у меня же одеяло… Сегодня порисовать нет никакой возможности. По всей стене расклеены листы бумаги, с которых в комнату то светят лучи тусклого зимнего солнца, то ветер гонит серо-стальные тучи… Или мне так просто кажется. Полночь нагнала собой неглубокий сон, больше похожий на дрему, но хоть что-то. *** - Эй, хикка, - как же меня задолбало это прозвище. – Рисовать умеешь? Нахально обняв меня за плечи, одноклассник ждал ответа на вопрос. Тихое «нет» его не убедило. - Алик, не ври, - надув губы, протянул он, почти касаясь меня щекой. «Бесишь». - Я и не вру, - пожал плечами, натягивая на запястья рукава потрепанной временем кофты. Невидящим взглядом пялюсь на пустую поверхность зеленой доски и мысленно проклинаю человека, нарушающего мое личное пространство. Одноклассник не спешил успокаиваться и продолжал: - Все равно тебе наша классная поручит рисовать плакат к выпускному, - с этими словами он, наконец, от меня отлип, оставив в полном недоумении. «Выпускной? Плакат? Что?!» Вдуматься в ситуацию мне помешал звонок. Лишь учеба выкидывала из моей головы лишние мысли, заставляя проникаться в темы и прилежно строчить конспекты с заданиями. Хорошие оценки – единственное, за что меня щадил отец, ограничиваясь пощечинами, если я приходил домой слишком поздно. После занятий мою полусонную тушку поймала классная. Не самая приятная женщина, но хотя бы заботится о нашем классе обалдуев и бездельников. - Меркулов, за мной, на месте тебе все объяснят, - холодно бросила она и повела меня в сторону актового зала. Я стою перед группой людей. Ладони потеют от перспективы рисовать что-то, да еще и в кооперативе с этими… личностями. Все они кажутся давно сдружившейся компанией, которая шестью парами глаз пристально и как-то по-звериному изучает меня. И деться некуда. Классная представляет меня им и уходит, оставляя на растерзание. Пульс стучит в висках, к горлу подкатывает тошнота, а внутренности скручивает от страха. «Не хочу». Кажется, девушка улыбается дружелюбной улыбкой, но все впечатление перекрывает страх. - Добро пожаловать, Алик, надеюсь, ты нам поможешь, - довольно мило и приветливо прозвучал голос все той же девушки. Я едва заметно кивнул. Но тут перехватил инициативу выглядящий довольно пугающе из-за своей внушающей внешности парень: - Значит так, Алик, ты нам нужен, чтобы… И понеслась череда объяснений, в которые я еле-еле вникал, только кивал, лишь бы отвязались. На тот раз моя помощь не была нужна, но я остался и, спрятавшись в углу сцены, наблюдал за слаженной работой компании, за тихими переругиваниями, за громким смехом и легкими разговорами. Одни писали сценарий, другие обсуждали декорации. Было видно, что идея у них общая и давным-давно продуманная. Я же был лишь художником на подхвате. Их работа была слишком завораживающей, поэтому я очнулся только от звонка отца. Сбросил и взглянул на время. Снова будет разнос… Тихо, стараясь не отвлекать всех, скользнул к выходу, но вслед все равно услышал почти слаженное прощание. Пощечина. Разнос. Под глазом наливается синяк. Снова прячусь в комнате, но отец не бушует. Тихий вздох срывается с губ, когда понимаю, что снова ничего не ел. Приходится выйти из комнаты и, на цыпочках обойдя закрытую дверь в отцовскую спальню, пройти на кухню. Стругаю из того, что есть кое-какие бутерброды и насильно пропихиваю их себе в желудок, запивая водой. Лишь бы прожить еще немного, чтобы снова увидеть этих похожих на пришельцев людей, чья работа словно застыла на радужке и проигрывается снова и снова… В стеклянную банку набираю воды и тихо пробираюсь обратно к себе в комнату. Достаю припрятанную акварель, кисти и бумагу, плотностью напоминающую картон. Впервые рисую что-то, кроме вечернего неба. Рисую яркие пятна, сливающиеся воедино, их формы напоминают человеческие. На подсохшей краске ручкой аккуратно рисую силуэты шести гуманоидов. Без деталей, лишь бы показать симбиоз. И снова полночь, снова сон посреди пола.