Большая волна

У Саске была проблема. И проблема эта была связана с… как бы поделикатнее выразиться… эрекцией. Саске был двадцать один год, он перешел на последний курс престижного филологического университета, был ассистентом профессора кафедры языковедения, хорошо зарабатывал репетиторством, на предыдущем курсе получил четвертый дан по кендо. Модельные агентства не теряли надежды заполучить его в свои сети, у него была целая куча поклонниц (и поклонников, кстати, тоже), но никто не знал, что Саске так ни разу еще и не испытал радостей плотской любви. А если бы и узнали, то не поверили. Скорее решили бы, что пассия Саске настолько известна, что он предпочтет прикинуться импотентом, чем заявить о связи с ней. Только двое знали, что это правда — его старший брат Итачи и доктор, у которого Саске наблюдался. В школе Саске был, наверное, даже более популярен, чем сейчас. Ну, как же — известная фамилия, огромные счета в банках, целая куча благородных предков, внешность, отточенная до идеала сотнями лет эволюции, высокие оценки. И катана, с которой он, казалось, родился. Его постоянно приглашали на различные вечеринки, и Саске не отказывался. Просто ему нравилось, что люди говорили о нем, нравилось, как звучит его имя в их устах: «Учиха Саске, это же Учиха Саске!» и нравилось, что они буквально в рот ему заглядывали от восхищения. Все это заставляло Саске еще выше поднимать голову и смотреть вперед только с оптимизмом. Он верил, что так будет всегда. И тем сильнее был удар, нанесенный его тогдашней подружкой. На одной из таких вот ни к чему не обязывающих вечеринок, они уединились в комнате. Саске был достаточно пьян, чтобы не палиться дома, но еще достаточно трезв, чтобы хотеть от девушки чего-то большего, чем поцелуи. Девушка была совсем не против свести с ним более тесное знакомство. Пришло время вступить в игру его самому главному оружию, с гордостью думал Саске. Но, отчего-то, оружие дало осечку. Может из-за алкоголя, а может еще из-за чего — не суть важно. Главное, что Саске не смог ничего сделать. Если бы рядом была более опытная женщина, она смогла бы перевести все в шутку, успокоить его, вселить уверенность, где-то взять инициативу в свои руки, и тогда у него бы точно все получилось. Но это было впервые для обоих. И это стало для Саске приговором. Девушка высмеяла его и убежала. И все бы ничего, Саске бы справился с этим — он был не из тех, кто зацикливается на проблемах, — но на следующий день вся школа знала о его неудаче. Начался кошмар. Над Саске смеялись, издевались, его третировали. Подростки бывают жестоки, и более всего парни, которые, в общем-то, должны были бы ему сочувствовать. Саске понимал, почему они так себя ведут — они добрались до человека, который был лучше их в несколько раз, стоял на ступень выше, человека, на которого они могли только смотреть. И сейчас он оказался в полной их власти, они могли терзать его зубами и клыками, рвать на части, жрать его внутренности. Саске понимал, но легче от этого не становилось. Семейной учиховской невозмутимости, впитанной с молоком матери, хватило ровно на шесть месяцев. После чего Саске потребовал, чтобы отец перевел его в другую школу. Отец отказался, мотивируя это тем, что до выпускных экзаменов осталось всего ничего, и скакание по школам может плохо отразиться на его оценках. Тогда Саске просто перестал ходить в школу. Собственное психическое здоровье было ему намного важнее, чем голосовые связки отца, и он благополучно игнорировал крики, запершись в своей комнате. Это был первый раз, когда отец на кого-либо поднимал голос. Тогда Итачи вместо главы семейства забрал документы, и Саске выпускался уже в другой школе. Итачи! Мудрый Итачи! Все понимающий Итачи! Саске обожал своего брата, хоть и не показывал этого. Конечно, присутствовал дух соперничества, в большей степени оттого, что отец постоянно ставил Итачи ему в пример. И Саске решил поступать не в экономический университет, в котором учился его брат (на отлично), отец (тоже на отлично), дед (естественно, на отлично) и другие Учихи (и все на отлично), а в гуманитарный. Он любил литературу и хотел ее изучать. И он хотел быть первым на своем месте, а не вторым, пусть и в такой семье, как их. Отец больше не кричал на него. Уточнив, решителен ли Саске в своем намерении, заявил, что не желает больше видеть непокорного отпрыска. Саске его желание выполнил — собрал вещи и ушел из дома. С оплатой обучения проблем не возникло — он легко поступил на бесплатное. Крыша над головой была, пусть всего лишь комната в общаге. А вот с остальным… элементарно, надо было на что-то покупать еду. Помыкавшись по разным подработкам, Саске понял, что физический труд не для него. Но деваться было некуда. Идея заняться репетиторством пришла в его умную голову, когда один из одногруппников заплатил ему за помощь в решении одной легкой задачки. Теперь Саске не испытывал никакого дискомфорта из-за того, что не жил дома. Довольно часто он виделся с Итачи, да иногда звонил матери, чтобы в очередной раз послушать, как она плачет. Маму было жалко. Через год отец сменил гнев на милость, и брат принес ему приглашение на ужин. Саске пришел. Он уже понял, что никакие личные притязания не достойны того, чтобы не общаться с любимыми родными людьми. Но, раз уж отец не хотел его видеть… Вечер прошел в легкой непринужденной обстановке. Говорили о семейных делах, будто бы Саске никуда и не уходил. И он расслабился, подумал, что отец простил его своеволие. И тут прозвучал роковой вопрос. «А почему ты все еще один и ни с кем не встречаешься?» — спросил сидящий во главе стола. На что Саске, с поистине учиховской гордой небрежностью, ответил, что еще не встретил девушку, достойную блистать рядом с ним. Ну, раз его младший такой привередливый, сказал ему отец, то он сам займется поиском подходящий партии. Саске молча встал и вышел из-за стола. Больше он в родительском доме не появлялся. Через час к нему общагу приехал Итачи, и Саске сам ему все рассказал. У него даже истерика случилась. Потом Саске было стыдно за свою слабость. Да и как-то не совсем прилично это смотрелось со стороны — восемнадцатилетний лоб сидел на коленях у своего холеного, утонченного брата и рыдал навзрыд, уткнувшись ему в грудь. А брат с доброй улыбкой успокаивающе гладил его по голове. После этого Итачи нашел для него самого лучшего, самого известного (и самого дорогого, понятно) сексопатолога. О, Итачи! Его Гуру! Его персональный Будда! Саске готов был молиться на брата (но об этом, тссс, молчок)! Вот так Учиха Саске познакомился с доктором Орочимару. Через три приема он понял, что тот старый извращенец и латентный, простите, педераст. Ну, может и не совсем старый — что-то около сорока. Но, что тот самый — однозначно. Иначе, зачем доктору самолично производить Саске прямой массаж простаты, когда этим должен заниматься его помощник или, на худой конец, так нелюбимый мужчинами проктолог. Но нет, док делал все сам, и явно испытывал при этом кайф. Для Саске же это было невыносимо унизительно, и он ненавидел Орочимару лютой ненавистью. А еще Саске чувствовал себя подопытным зверьком. Доктор поил его отвратительными снадобьями, приготовленными лично им. Подвергал глупым тестам. Подключал к страшного вида аппаратам. Заставлял сутками ходить с датчиками, приклеенными по всему телу (и даже на мошонке). И когда уже взбешенный Саске готов был отказаться от его услуг, вынес диагноз. — Твоя импотенция носит психосоматический характер, — при слове «психосоматический» Саске отчего-то почувствовал жжение в заднем проходе. — Все анализы показывают, что серьезных физиологических отклонений нет. Да и на стимуляцию простаты — в этом месте доктор плотоядно улыбнулся, а у Саске сжались все внутренние мышцы — твое тело реагирует так, как надо. Значит, проблема здесь, — и док постучал себя по лбу указательным пальцем, — ты «застрял» во времени получения травмы. И тебя нужно вернуть в настоящее время и окружение. Док назначил ему психотерапию, иглоукалывание и психосоматический массаж. Он заключался в многократном касании пальцами больного места с повторением определенных команд, чтобы больной сосредоточился на этом органе. Это позволило бы восстановить работоспособность, выровнять эмоциональное состояние, освободиться от мышечных блоков и настроить процессы саморегуляции организма. От массажа Саске с ужасом отказался. Ему вполне хватало того оскорбительного и унизительного действа, что проделывал с ним док на каждом приеме. Отныне Саске предписывалось вести дневник и каждый день записывать свои мысли и ощущения. Реакции на людей, на девушек в частности. Для просмотра ему были выданы диски порнографического содержания разной степени извращенности (вплоть до БДСМ и зоофилии). И Саске должен был подробно, на пяти листах, описать, что чувствовал при просмотре. Отчет Саске вместился в три слова: стыд, отвращение и страх. А еще Саске заинтересовало понятие «психосоматический». Он нашел определение в словаре, а позже попытался узнать побольше об этом феномене. И, в результате, увлекся психоанализом. Штука эта оказалась довольно интересная, и Саске, со своей привычкой доводить начатое до конца, вскоре мог считать себя вполне компетентным в этой области. Он на раз разбирался в людях. И иногда устраивал им довольно жестокие тесты, с намерением в очередной раз убедиться в собственных способностях. Он понял, почему произошла та унизительная промашка. Все шло из детства. Из того времени, когда маленький Саске-кун еще только-только начал узнавать, чем мальчики отличаются от девочек. …однажды ему приснился кошмар, и Саске рванул в мамину комнату, чтобы спрятаться в ее теплых объятиях. Но стал свидетелем еще большего кошмара. Папа сорвал с мамы одежду и вдавил ее в кровать. Он кусал маму, щипал. Наверное, ей было больно — она стонала и пыталась вырваться. Иногда у нее это получалось, но папа был сильнее и снова наваливался на маму. Он мял крупные и мягкие мамины тити, к которым так любил прижиматься Саске. Потом он заставил маму перевернуться и встать на колени. Он стал тыкать в нее большой и страшной штуковиной, которая находилась у него в том месте, где у Саске была маленькая пися, и бил по попе. Мама громко кричала и плакала. Саске понял — папа за что-то наказывает маму. Точно так же он шлепал Саске недавно, когда мальчик взял его вакидзаси, но не смог удержать и упал вместе с оружием (теперь-то Саске знал, папа сделал это из страха, что ребенок может пораниться, а не потому, что был зол). В следующий раз став свидетелем такого изощренного наказания, Саске побежал к брату. Итачи вместе с ним наблюдал за экзекуцией, и малыш не мог понять, почему брат, такой взрослый и сильный, не защищает маму. Итачи что-то ему объяснил (Саске уже и не помнил что именно), и мальчик после кошмаров теперь приходил к нему. Эпизоды эти вскоре забылись, но остался страх наказания. Саске стал самым послушным ребенком на свете, он не делал ничего, что могло бы вызвать гнев отца. Он точно знал, что у папы есть большая и страшная штуковина, которой он наказывает провинившихся. И он совсем не хотел, чтобы папа в него этой штуковиной тыкал… Штуковина Саске теперь была не меньше, чем у отца (а может даже и больше), но работать отказывалась. Он знал, что в тот роковой вечер детские воспоминания сыграли с ним злую шутку. Он банально испугался. Разобравшись, откуда растут ноги, Саске приказал себе избавиться от страха. Бороться с ним решил от противного — он встречался со всеми девушками, какие этого хотели. Вскоре о нем стали отзываться как о дамском угоднике, легкомысленном и ветреном. Но ни с одной из девушек он не заходил дальше поцелуя. Когда Саске думал о том, что последует далее, его несостоявшаяся мужская гордость стремилась уменьшиться до наноразмера и втягивалась в брюшную полость, как улитка в свой домик. В конце концов, Саске бросил насиловать себя, и отказывал теперь всем подряд. Девушки же решили, что он встречается теперь с такой знатной особой (чуть ли не императорских кровей), которой ни одна из них не чета. Что повысило его рейтинг еще на несколько процентов. На втором курсе у Саске как-то в один миг появились друзья. Ну, может и не совсем друзья, но нечто на них похожее. Дзюго — Саске знал его давно, еще со времен школы был его семпаем в клубе кендо. Дзюго пришел на филфак вслед за Учихой. Он ловил каждое его слово, выполнял любое поручение и готов был целовать его следы на песке. Чем Саске и пользовался, не испытывая никаких угрызений совести. Этакий верный пес, готовый умереть за хозяина. Потом Карин. Она тоже была ассистентом профессора, и с ней всегда было о чем поговорить, так как они интересовались одними и теми же вещами. Кстати, Карин — единственная девушка, с которой Саске не встречался, как бы сильно она об этом не просила. Для него Карин не была девушкой в обычном понимании этого слова, но и парнем она не была — она была товарищем. Откуда взялся Суйгецу, никто не знал. Просто, однажды он появился на факультете, вроде как перевелся из другого города, и сразу же подсел к Саске. Он быстро вписался в их такое домашнее и уютное трио. И вскоре очень мило собачился с Карин и терроризировал Дзюго. Тот молчал (по характеру он был флегмой) и лишь ждал, когда хозяин скажет «Фас!». И Саске готов был уже сказать, но тут выяснилось, что Суйгецу, вообще-то, умный, с чувством юмора человек, и тоже репетиторствует. Команда так и не прозвучала. Суйгецу был тусовщиком и просто активным человеком, интересующимся всем, чем только можно интересоваться. Он мог всю ночь шарахаться по клубам, потом придти в универ и завалиться спать на задних рядах. Но экзамены и тесты все сдавал хорошо. На курсе по успеваемости он был третьим (первым, естественно, был Саске, вторым — какой-то замухрыжный ботан). Как-то Суйгецу пригласил его с собой потусоваться. Саске согласился, о чем впоследствии сильно пожалел. Он полчаса ждал возле клуба, где они договорились встретиться, его как будто пытались снять вот уже, наверное, пятьдесят мужиков, а Хозуки все не было. Когда до Саске дошло, что его реально пытаются снять, а клуб — для геев (холодный, затянутый в резину палец Орочимару явственно ощутился в заднем проходе), три или четыре мальчика-зайчика навсегда распрощались со своими смазливыми мордашками в результате взаимодействия с широкой рельефной поверхностью его кулака. От кастрации Суйгецу спасли только железобетонные аргументы в пользу того, что у него были веские причины не придти, а своего сотового Саске ему не оставлял, и что он вовсе не имел намерений оскорбить лучшего (а как же!) друга извращенческими намеками. И тут Саске подумал —, а ведь это идея! Коли уж не получается с женщинами, стоит попробовать с мужчинами. Он долго придирчиво присматривался к окружающим. Но ни брутальные мачо, поигрывающие гипертрофированными мускулами, ни нежные, нимфетного вида, мальчики не вызывали в его теле никаких откликов. В конце концов, Саске плюнул, и смирился с тем, что по жизни ему не суждено будет познать, действительно ли так прекрасен секс, как его описывают. В психологии он тоже разочаровался — пусть он и проанализировал себя с ног до головы, но исправить ничего не мог. Он предпочел забыться и жить обычной жизнью. Правда, от посещения доктора Орочимару отвертеться не удалось. Но Саске умудрился превратить это в развлечение для себя. Во-первых, он поставил условие, что приходить будет раз в месяц, в определенный день. А во-вторых, не мог Саске просто так забросить полученные знания. Ему хотелось применять их, что он и делал. В результате грамотно расставленных в речи скрытых подтекстов, он выяснил, что док испытывает некие чувства к своему помощнику Кабуто. Поговорив с Кабуто, понял, что там тоже все совсем не просто. Пара намеков одному, несколько вскользь брошенных слов другому, и в следующем месяце Саске убедился, что доктор уже не торопится ковыряться у него в попе. А с помощником они буквально пожирают друг друга глазами. Саске стало весело. Может это его предназначение? Соединять влюбленных. Весь год прошел в идиотско-приподнятом настроении, чего никак не могли понять окружающие. Саске легко получил следующий дан по кендо, начал собирать информацию для дипломной работы, которую планировал также включить и в диссертацию (он хотел остаться работать на кафедре). Профессор не мог на него надышаться, и даже доверял читать лекции младшим курсам. А еще профессор поговорил с ректором, и вскоре Саске переехал из студенческой общаги в общагу учительскую (это так Суйгецу ее называл). Маленькая однокомнатная квартирка в старом двухэтажном здании, которое принадлежало университету, стала для него символом свободы и успеха. Он был единственным студентом, который проживал в этом доме, остальные все были преподавателями. А вот следующий год скинул Саске в такую черную депрессию, что даже друзья боялись лишний раз с ним заговорить. Словно машина, у которой закончилось топливо, он по инерции катился вперед — продолжал ходить на лекции, к своим ученикам, в клуб, готовить диплом, но все это было как в тумане. Саске с трудом вспоминал, что было вчера. И даже любимая катана не добавляла ему твердости и мужества. Она стала обычной железякой с деревянной ручкой, и Саске не хотел брать ее в руки. Наступили каникулы, дом опустел, товарищи разъехались кто куда, и Саске остался один. Его это вполне устраивало. Задернув наглухо шторы, он целыми днями валялся в постели, не умывался, не брился, вставал только иногда в туалет да поесть. А еще он смотрел фильмы. Старые черно-белые фильмы. Включал и включал на повтор. Особенно один, режиссером которого был его прадед Учиха Мадара. В семье это имя было запрещено вспоминать, отец до сих пор считал его сумасшедшим. Но Саске не верил в это — разве псих мог снять такой великолепный фильм о чувствах, о безграничной любви и жертвенности. В детстве они с матерью прятались от отца в библиотеке и пересматривали его бесчисленное количество раз. И сейчас Саске чувствовал поддержку мамы, ее нежное рукопожатие и слышал негромкие ободряющие слова. В один из дней, когда еда коварно закончилась, Саске пришлось совершить вылазку в магазин. Надев на себя первое попавшееся под руку он, как старик, шаркая ногами, поплелся в соседний квартал — стыдно было показываться в таком виде там, где его хорошо знали. Все раздражало — яркое солнце, щебетание птиц, смех детей, шум машин — и Саске поспешил вернуться обратно. У дверей дома стоял маленький грузовичок, и вокруг сновали молодые люди, они весело и громко переговаривались. Саске в раздражении повел плечами – ну, вот, ждать теперь, когда они закончат. Возле двери стоял молодой человек и наблюдал, как грузчики с вещами исчезают в подъезде. Длинные каштановые волосы были небрежно стянуты резинкой возле самых кончиков, и его лицо показалось Саске знакомым. А серые, с непонятным сиреневатым оттенком, глаза пробирали до дрожи. Парень был довольно привлекателен и хорошо одет, и Саске подумал, что мог видеть его в каком-нибудь журнале. Неужели он тоже будет жить здесь? Разве он студент (на препода не тянет)? Внимание Учихи внезапно привлек один из грузчиков, появившийся из подъезда. Выцветшая и растянутая до состояния половой тряпки майка и старые шорты почти не скрывали подтянутую, ладно скроенную фигуру. Не было жира или перекаченных мышц (ну вот может только ноги, будто он много бегал), и весь его вид доставлял истинное эстетическое удовольствие, как от любования произведениями античных скульпторов. И, вообще, весь он состоял из контрастов: более загорелая, чем у остальных, кожа говорила о том, что парень много времени проводит под солнцем; пшеничные волосы, брови и выгоревшие на кончиках, но темные у основания, ресницы придавали большим лазоревым глазам особую таинственную глубину. А когда он улыбнулся, Саске чуть не ослеп от сияния его улыбки. Вещей оказалось не так уж и много, и вскоре они закончили. Саске посчитал случайностью то, что молодого человека поселили за стенкой. Два следующих дня от въехавшего было только одно беспокойство: там все время стучали-бренчали-колотили, смеялись и громко включали музыку. Саске не мог спать. Да и смотреть в таких условиях любимый фильм не было возможности. Саске злился и нервно перемещался по квартире. В конце концов, он взял катану и отправился в додзе. Там никого не было, но Саске представил, что сенсей перед ним, и долго отрабатывал ката*. Тело его наполнилось бодростью и энергией, дух укрепился, и Саске, наконец, достиг своего дзена. Просветленный, он вернулся домой с намерением поблагодарить соседа за то, что вывел его из эмоционального ступора, ведь завтра начинались занятия, а Учиха совершенно не был готов морально. Но едва войдя в дом и услышав снова «тыщ-тыщ-тыщ», Саске начало потряхивать, и он заколотил в соседскую дверь. Открыл ему тот же длинноволосый тип. Он еле стоял на ногах и держался за стену. — Музыка. Просто, выключи ее, — прорычал Саске, еле сдерживая ярость. Парень долго смотрел на него, собирая в кучу косые глаза (в комнате в живописном беспорядке валялись храпящие тела, а угар стоял такой, что Учиха захмелел даже), потом кивнул и закрыл дверь. Саске не был совсем уверен, что его поняли, но музыка стихла. Наконец-то он смог выспаться! Жизнь снова вошла в свою привычную колею — занятия, ученики, клуб, иногда развлечения. За стенкой с того дня установилась тишина, словно там никто никогда и не жил. И Саске уже успел позабыть об этом, когда вечером раздался стук в дверь. На пороге стоял тот самый грузчик, который привлек тогда его внимание. На этот раз одет он был поприличнее: оранжевый спортивный костюм с черными вставками и спиралькой на правом предплечье. Волосы находились все в таком же растрепанном состоянии, хотя, возможно, для них это было обычно. — Привет! — широко улыбнулся он. — Я твой сосед, Узумаки Наруто! Ты же Учиха Саске? Ты единственный мой ровесник здесь, остальные пердуны старые! Надеюсь, мы подружимся! — Саске захлопнул дверь. Сердце его стучало как ненормальное, ноги подкашивались, и перед глазами плыло (хотя он все же успел рассмотреть на круглых щечках почти незаметные шрамики, похожие на кошачьи усики). Как же так? Он сосед? А кто же тогда тот, с длинными волосами? — Ну и пошел ты!!! — зло крикнули из-за двери. «И тебе дойти удачно» — Саске мысленно сложил неприличную (но известную во всем мире) комбинацию из трех пальцев. Ночью ему снился сон: через безжизненную, выжженную пустыню тянется желтая и прямая, как линейка, дорога. Он идет по этой дороге многие и многие годы, и у этого пути нет конца. Обувь его давно стерлась, одежда превратилась в лохмотья, а он все идет и идет в никуда, и нет для него остановок. Перед ним озеро, он падает на колени и пытается зачерпнуть воды, чтобы смочить превратившиеся в корку губы. Но вода похожа на зеркало, она твердая, Саске ломает об нее ногти и бессильно плачет. Перед ним повисает розовый цветок, похожий на лотос, Саске пытается поймать его, чтобы съесть, но цветок отплывает в сторону, а потом проникает в грудь. По венам растекается огонь, ему больно, он кричит, но не может ничего поделать и сгорает до тла. А потом выходит из озера, чистый, обновленный, энергия, а не огонь кипит в его жилах. Саске знает, что теперь он всемогущ. Сон оставил после себя приятное ощущение. И Саске действительно чувствовал себя заново родившимся. В походке даже появилась легкость, а на губах играла соблазнительная полуулыбка (его фанклуб увеличился ровно в два раза). И почему-то Саске связывал это состояние с появлением соседа. Кто же такой этот Узумаки Наруто? Среди студентов такого точно не было. Саске спросил у вахтера, но тот пожал плечами. — Откуда мне знать? Приказали, я и поселил. — А кто приказал? — вахтер показал пальцем в небо. — Ректор. Неужели ректор пользуется своим положением и наживается, сдавая служебные квартиры посторонним? В это было трудно поверить. Ректор был военным в отставке и любил выпить, но это не повод подозревать его во всех смертных грехах. Тем более, что ранее он не был замечен в каких-либо махинациях. Потом Саске стал думать по-другому. Несколько раз он видел длинноволосого парня (Саске прозвал его хиппи), рано-рано выходившим из соседней квартиры. Слишком рано даже для самых ранних деловых визитов. Может, они того… ну, типа, встречаются? Видно, что парень из хорошей (читай, благородной) семьи. Его за это по головке не погладят, вот он и прячет любовника? Эта мысль Саске совсем не грела. Ему не хотелось, чтобы сосед спал с хиппи. Саске стал прислушиваться по ночам, но не услышал ничего предосудительного. Кроме того, он не высыпался, и это очень сильно отразилось на его настроении. Депрессия словно этого и поджидала, и набросилась на него с утроенной силой. Снова плотно задвинутые шторы, тьма комнаты и черно-белые фильмы. Однажды Саске проснулся от непонятных звуков. Кое-как сориентировавшись, он понял, что из-за стенки доносятся скрипы и стоны. Ну, вот и спалились! Саске теперь точно знал, что его выводы оказались верны. Завтра он пойдет к ректору. Здесь не притон и не дом свиданий. Утром от соседа вышли незнакомые ему парень с девушкой. Молодой брюнет был одет в странные шмотки — черный топ, который уместнее смотрелся бы на какой-нибудь моднице, и брюки на подтяжках. Девушка была довольно милой, хотя Саске бы сказал, что единственным ее достоинством являются шикарные белые волосы. Но он все равно пойдет к ректору (ну, может не сегодня, но обязательно). В общем-то, сосед не доставлял ему особых хлопот — работал до поздна, иногда исчезал на пару дней. Только музыка, которую Узумаки включал по утрам, бесила Саске. И еще то, что он никак не переставал думать об этом человеке. Очень хотелось узнать его поближе. Где работает, куда пропадает периодически, чем интересуется, какие у него друзья. И действительно ли его связывают с хиппи именно такие отношения. Но, кажется, он упустил момент завязать дружбу. Больше Узумаки к нему не приходил. В таком вот режиме прошло три недели. Пришел Суйгецу. Ему нужно было забрать кое-какие диски, что Саске обещал еще до каникул, а потом они вместе собирались дойти до универа. Саске уже закрывал дверь, а Хозуки ждал его на площадке, когда из соседней квартиры послышался громкий злой крик, дверь распахнулась, на лестницу выскочил хиппи, и помчался на выход, перепрыгивая через две ступеньки. Не до конца застегнутая рубашка была небрежно заправлена в брюки, он на ходу натянул куртку и собрал нечесаные волосы в хвост. На лестничную площадку выбежал Узумаки, свесился через перила и заорал: — Ну, прости, Неджи! Ты же знал, что так может быть! — Я убью тебя завтра! — донеслось снизу. Наруто почесал затылок и тяжко вздохнул, приподняв плечи. Развернувшись, он увидел, что на него уставились две пары обалделых глаз. Наруто стоял в одних трусах, и Саске поспешно осматривал его совершенное тело, пытаясь запомнить как можно больше подробностей за то короткое время, что было ему отведено. Все тело Узумаки было покрыто мелкими царапинами и кровоподтеками, больше смахивающими на засосы, чем на синяки (что говорило за теорию Учихи). Саске смотрел и смотрел на одно из таких пятен возле левого соска и никак не мог отвести взгляд. Он облизывал сухие губы, не отдавая себе в этом отчета, пока его не толкнул в бок Суйгецу. Он отвел глаза, но боковым зрением все равно видел эти два темных круга. Саске хорошо запомнил, что ареол был светло-коричневым по краю, с пупырышками, и темнел к центру. А еще он подумал вдруг, что на вкус сосок должен напоминать молочный шоколад. Захотелось подойти, и лизнуть его, чтобы удостовериться в этом. Сжав зубы, и крепко вцепившись в сумку, Саске продолжал смотреть в стену. Внизу живота стало тяжело, и эта тяжесть давила на пах. Узумаки посмотрел на них сонными глазами и пожал плечами. — Ну, проспали, что тут такого? Как будто в первый раз. Я всегда так делаю, — посчитав объяснение достаточно емким, он скрылся в своей квартире. Видимо, пошел досыпать. Парни молча переглянулись. Суйгецу сглотнул, показал пальцем вниз и тихо спросил: — Это сейчас был Хьюга Неджи? — Откуда я знаю, кто это? — резко ответил Саске. — Разве он не твой сосед? — они были уже на улице, и Суйгецу чуть вышел вперед, заглядывая ему в лицо. — Мой сосед — вот то непонятное нечто, что осталось в квартире. А этот парень иногда ночует здесь. Раза два или три видел его. Суйгецу что-то бормотал себе под нос какое-то время, после чего уверенно заявил: — Это точно Хьюга Неджи! Его трудно не узнать. Слушай, это же сенсация будет! Я слышал, что он собирается жениться скоро. И он ночует у какого-то парня?! — Никаких сенсаций! Это не твое дело, кто у кого ночует. Забудь об этом, ясно? — вот только не хватало засветиться еще в какой-нибудь пошленькой газетенке, даже случайно. Отец ему этого не простит никогда. — И кто вообще такой этот Хьюга? Суйгецу встал как вкопанный. Его удивлению не было предела. — Ты что, совсем телек не смотришь? — Без надобности, — дернул плечом Саске. — Хьюга Неджи — это глобальный человек! Человечище! Чемпион мира по фристайлу*! Знаешь, сколько у него прыжков?! Да столько не у всех в сорокет бывает! Второе место по свупу*! Еще я слышал, что он переключился на скайсерфинг*, но временно бросил его, чтобы участвовать в соревнованиях по фрифлаингу*. Правда, команда не его — он одиночка. Есть один ненормальный чел — Гаара Песчаный. Вот уж точно псих, помешанный на парашютизме — ломанный-переломанный весь, последний раз некоторые кости ему заменили на металлические трубки, и прыгать запретили — он же тяжелый теперь, и купол раскрыть не успеет. А ведь он даже младше нас с тобой! Гаара хочет выйти на мировой уровень, собрал таких же отморозков, как и он сам, и каким-то образом уговорил Хьюгу тоже участвовать. Но это только слухи. Нет, ты правда ничего об этом не знаешь? Ты отсталый человек, Саске! — А сам ты этим увлекаешься? — спросил Учиха. — Ну, когда-то я хотел прыгать, — засмеялся Суйгецу, —, но после одного раза понял, что это не мое. Я хожу в клуб иногда, чтобы посмотреть. Черт, эти люди действительно одержимые, знаешь?! И даже если не прыгаешь, то выходишь оттуда, будто принял двойную дозу энергетика! Саске, ты должен меня с ним познакомить! — Я ничего тебе не должен. — Ну, Саске, мне это нужно! Ну, пожалуйста! — Нет!!! Весь день Суйгецу просил его, вечером звонил и писал эсэмэски, а когда Саске отключил мобильный, атаковал домашний. Пришлось и его отключать от питания. Следующий день отказался точной копией предыдущего. Со всех сторон его окружало «Пожалуйста, ну, пожалуйста!» и к вечеру Саске был уже так взбешен, что едва закинув сумку в кресло, тут же кинулся к соседней двери. Он стучал изо всех сил, но ему так никто и не открыл. «Ну, я сделал, что мог» — решил Саске и со спокойной совестью пошел к себе. Видимо, у соседа настал тот период, когда он не появлялся дома. Но через полчаса звонок залился бесконечной трелью. На пороге стоял Узумаки Наруто, в несменной своей оранжевой олимпийке и таких же трениках. На черной майке была нарисована замысловатая спираль, как и на куртке (как и на животе). Саске вспомнил про татуировку, виденную им ранее. «Интересно, что она означает?» Наруто улыбнулся и развел руки в стороны. — Привет, сосед! Я забыл сегодня ключи дома, можно я от тебя войду? У меня там окно открыто. — Ты мог взять второй ключ, — Саске холодно посмотрел на своего соседа, хотя сердце его забилось в два раза быстрее. — Да ну, по таким пустякам беспокоить вахтера. Я быстро — из твоего окна в свое. Ну, так можно? Саске шире распахнул дверь, впуская его в квартиру. Можно, кстати, завести сейчас разговор про того парня — Хьюгу. Саске направился к окну, следом шел Узумаки. — Ой! Блин! Да, блин! Да что здесь! — сзади слышался грохот и ругань. — Я ничего не вижу! Почему так темно?! Ты что — вампир? Да включи уже свет!!! Саске распахнул шторы, и комнату заполнил яркий свет фонаря, стоявшего напротив окна (из-за чего Саске и пришлось повесить темные портьеры). — Ну вот! Отлично! — раздался мерзкий хруст. — A это что? — Узумаки смотрел на коробку из-под диска, на которую случайно наступил, — «Страсть света и тьмы», — прочитал он и посмотрел на Саске. — Ты смотришь это? Учиха легким движением запнул диск под тумбочку и подошел почти вплотную к соседу. От него пахло деревом и еще чем-то сладким. Саске стоял так близко, что видел веснушки на носу Узумаки и еле заметные складки в уголках губ, где таилась готовая вот-вот вырваться улыбка. — Ты все еще хочешь попасть домой? — почему в присутствии этого человека его тело становилось таким тяжелым и непослушным, и в то же время невесомым? Абсурд, но так оно и есть — тяжелое и невесомое одновременно. Саске должен обдумать это, но рядом с соседом мысли путались и скатывались в какую-то неизвестную ему область, но отчего-то вызывавшую стыд. И он намеренно говорил грубее, чем мог бы. — Ты не очень-то общительный, да? — улыбка так и не вырвалась, и Саске почувствовал разочарование. Узумаки подошел к окну, и, уже перекинув ноги наружу, вдруг начал смеяться. Громко, долго, запрокидывая назад голову и хлопая себя по коленке. Саске даже испугался, что тот может упасть. Отсмеявшись, Узумаки утер слезы и ловко перебрался с одного карниза на другой. Окно на кухню действительно было открыто, и он исчез в своей квартире. Саске недоумевал, что могло вызвать у него такой смех. Он уже собирался закрыть створки, когда снова показалась светлая голова. — Эй, сосед! Знаешь, почему я смеялся? Я обожаю этот фильм, и первый раз встречаю парня, которому он тоже нравится! Это круто! А завтра вечером Саске ел рамен, пил пиво и смотрел свой любимый фильм в компании соседа. Они сидели на полу перед телевизором, свет был выключен и голубой экран интимно подсвечивал комнату. С каждой выпитой банкой Наруто становился все более сентиментально-романтичным. В особо драматических местах он вскрикивал, махал руками. «Вот, вот это мое самое любимое место!» — кричал он, хватая Саске за плечо. «Нет, я не могу на это смотреть!» — в той же тональности и утыкаясь лбом в то же плечо. Саске был более сдержан в выражении эмоций, но не мог спрятать приятного удивления, что самые значимые и любимые места в фильме у них совпадали. В конце концов, он оттаял и тоже начал делиться своими впечатлениями. Хотя в присутствии Узумаки было очень трудно выражать мысли связно. А тело охватывало какое-то нежное томление. Хотелось чего-то прекрасного. Полюбоваться цветущей сакурой. Понаблюдать за появлением первых звезд на небе. Забраться на самую высокую гору и прокричать оттуда, как прекрасен мир. …теплые пальцы скользнули по шее, плечам, по груди вниз, легко — дразня — коснулись сосков. Дальше, по впалому животу, ласкали напрягшиеся мышцы. Вслед за пальцами отправился язык, не обходя вниманием ни одной родинки, ни одной впадинки и выпуклости. Пальцы, чуть дрогнув, медленно оттянули резинку трусов. Набухшая плоть выскочила наружу, нахально ткнулась прямо в губы. Они раскрылись, принимая, заскользили по стволу. Язык тоже вступил в игру, заставляя сердце стучать громче и громче, пока все тело не превратилось в пульсирующий огненный сгусток. Он посмотрел на стоящего перед ним на коленях. Светлая челка скрывала выражение лица. Почему-то было очень важно увидеть. Он запустил обе руки в копну своевольных волос, откинул назад. Голубые глаза взглянули с вызовом и…нежностью? Язык прошелся по стволу, обвел головку, подразнил уретру, и снова исчез внизу. Он облизнул губы. Наслаждение тонкой пленкой покрывало тело, не давая шевельнуть и пальцем. Сознание неуклонно затягивало в бездну насмешливых глаз. Где-то на периферии еще успела мелькнуть мысль — этот рай, за что ему? — прежде, чем реальность перестала существовать. Осталось только имя на губах — вязкое, сладкое… Этот сон (и множество его вариаций) теперь преследовал Саске. Когда это приснилось впервые, он проснулся в странном напряжении и долго не мог понять, что же с ним не так. Потом откинул одеяло и в немом удивлении уставился на свою воистину могучую эрекцию. Не веря глазам, он потрогал орган. Твердо, горячо и мокро. Саске вскочил и бросился к зеркалу. Нет, глаза не обманывали его, оно показывала то же самое. Саске лихорадочно вспоминал, что же ему снилось. Что-то очень-очень приятное и, кажется, связанное с Наруто. При мысли о соседе его боеголовка начала пульсировать, дергаться и требовать что-нибудь сделать. Что угодно, она была согласна на все. Саске издал вопль аборигена Австралии и принялся скакать по комнате. Он вылечился! Он вылечился! Он вылечился!!! До утра Саске сидел на кровати и периодически любовно поглаживал возбужденный пенис. Он был счастлив. Звонить доктору Орочимару или брату Саске пока не стал. Он хотел убедиться, что все работает как надо. Но скоро разочаровался. Только по утрам (и то, если ему снились сны) его мужество давало о себе знать. Как-то раз Саске (вроде как случайно) прижал к себе Карин. Он чувствовал ее упругие грудки и маленькие твердые сосочки, но возбуждения не испытал (а девушка потом еще неделю терлась об него). Наруто снова не было, и проверить, как это связано с ним, Учиха не мог. Наводя дома чистоту в выходной день, Саске перебирал диски с намерением выбросить все ненужное, и обнаружил в загашнике порновидео, где снимались мужчины. Кажется, это подсунул ему док. В тот раз Саске не стал его смотреть, а сейчас решил все же глянуть, что там. Сначала он смотрел без особого интереса. Ничего нового, только что причиндалы у обоих. Камера наехала на совокупляющихся парней под каким-то особым углом, и у Саске все дернулось. Он подался вперед и отмотал пленку, пытаясь понять, на что среагировало тело. Семе был брюнетом, уке — блондином. Саске прищурился. Он будто смотрел один из своих снов. Это возбудило его. И сразу все встало на свои места, сразу все стало понятно. Теперь он точно знал, чьи руки и губы ласкают его во снах. Кажется, он стал геем. Для одного-единственного человека. И, прежде, чем понял, что происходит, Саске мастурбировал, думая о Наруто. И шептал только его имя. Через неделю они были уже чуть ли не лучшими друзьями. Саске поражался тому, с какой, по-детски светлой, наивностью Наруто относился к жизни. Он был свято уверен, что все люди вокруг хорошие. Просто, обстоятельства сложились не совсем удачно, и они вынуждены, чтобы преодолеть их, становиться агрессивными. Если убрать эти обстоятельства, то люди снова вспомнят о том, что они добрые. Еще Наруто рассказывал о себе. Родителей у него не было, с рождения рос с бабушкой и дедушкой. Бабка его была бывшей штангисткой, и имела удар такой силы, что легко разбивала кулаком стол. Еще она была очень властной и строгой. Дед всю жизнь служил в контрразведке, теперь вышел в отставку, и работал в университете (Саске очень удивился, когда узнал, что дед Наруто — ректор). Он любил выпивку, женщин, и втихушку (это он так думал) пописывал эротические романчики. Из-за чего постоянно ругался с бабкой. Порой даже доходило до драк. И в этот раз все получилось так же — они подрались, бабуля собрала вещички и умотала на какой-то курорт (прислала оттуда внучку открытку). Дед вскоре заскучал, принялся срочно помирать и потребовал Наруто к себе. Узумаки в это время находился на другом краю земли. Заядлый серфингист, он кочевал с одного пляжа на другой (понятно, откуда такой загар), вслед за волной. Образование у него было всего лишь школьное, но Наруто по этому поводу не заморачивался. «Руки есть — голодным не останусь» — говорил он. Мог остановиться где-нибудь на полгода, подкопить денег и снова отправиться в какое-нибудь невероятное место, чтобы поставить свой личный рекорд. Только-только начинался сезон ветров, но дед был настойчив и пришлось вернуться. Пока он добирался, старик помирать раздумал, но во внука вцепился бульдожьей хваткой (даже квартиру ему выделил), надеялся, что тот образумится, осядет и женится. Но Наруто не собирался осваивать высшую математику или что-то похожее, да и постоянную работу не искал (подрабатывал там-сям)  — хотел быть свободным. Чтобы в любой момент мог собраться и поехать куда угодно, пусть даже и недалеко. Например, на те же острова — оседлать волну. И точно знал, что как только деда не станет, ветер путешествий вновь подхватит его и понесет по миру. — Океана мне очень не хватает. Я без него засыхаю. Зимой можно будет поехать в горы, покататься на сноуборде, а сейчас — тоска. — когда Наруто заговаривал об океане, его взгляд становился очень грустным и устремлялся в даль. Саске буквально видел в его глазах белые барашки пены и желтый песочек. — Одно радует, я сейчас помогаю Неджи с программой по скайсерфингу. Оператором подрабатываю — как-то пришлось на киностудии ошиваться, теперь пригодилось. Не то, конечно, но очень похоже. Тоже течения, свобода, лыжа похожа на сёрф. — так говорил Наруто. Саске решился-таки спросить про Хьюгу (то есть, он просто банально забыл, потому что Хозуки уехал по своим делам и не третировал больше просьбами). Наруто почесал затылок, кивнул. – Я, конечно, скажу Неджи. Но ничего не обещаю. — Саске и этого было довольно, теперь можно сказать Суйгецу, что от него больше уже ничего не зависит. В этот раз Узумаки не было очень долго. Почти все свое время Саске проводил на кафедре, возвращаясь далеко за полночь, лишь чтобы переночевать и переодеться. Он даже не заметил, что из-под соседней двери выбивается полоска света, и поэтому настойчивый стук в дверь стал для него неожиданностью. На пороге стоял безобразно пьяный Наруто. И к тому же — почти голый. Только полотенце было обернуто вокруг бедер, а тело все мокрое, вода капала с волос. Его трясло — в коридоре было не жарко. Наруто сфокусировал на Саске разъезжающиеся в разные стороны глаза. — Привет …Сске. Давно не видлись… — неопределенно махнул рукой. — Ключ… Дверь захлопнулась. Я войду. – и, как танк, попер мимо Учихи к окну. Пока Саске соображал, Наруто залез на подоконник и собирался уже шагнуть за окно. Порыв ветра сдернул с него полотенце, и Саске увидел упругую, аппетитную попку. Во рту опять пересохло (и почему там все время сухо?). Весь мир перестал существовать, остались только эти две загорелые половинки. Неосознаваемым жестом, Саске протянул руку, желая прикоснуться к ним. Нога Наруто соскользнула и он начал заваливаться вперед. Сердце Саске почти перестало биться. Невероятным, неимоверным и нереальным прыжком (телепортировался, наверное) он преодолел расстояние от двери до окна и дернул Узумаки на себя. Они упали на пол. Наруто. Голый. Лежит. Голый Наруто лежит на нем. Та часть тела, что столько лет Саске пытался привести в рабочее состояние, мгновенно отреагировала. Комната закрутилась каруселью. Саске смотрел и смотрел на губы Наруто. Тот подтянулся выше, так, что их лица оказались на одном уровне. Он наклонял голову все ниже, и Саске показалось, что он слышит свое имя. Тут Наруто ткнулся лбом ему в плечо, и размеренно задышал. Наруто спал. Разочарование было столь сильным, что возбуждение спало, но не до конца. Саске был уверен, что Узумаки хочет его поцеловать. И он не мог не заметить эрекцию Учихи. Долгое время Саске лежал на полу, собираясь с силами и уговаривая себя сохранять ясный разум. Наруто так доверяет ему. Он не может воспользоваться его слабостью. Наконец, Саске встал, поднял Узумаки на руки и осторожно перенес его на кровать. А сам сел прямо на пол рядом. Теперь он мог отчетливо разглядеть татуировку. Спираль закручивалась вокруг пупка, а в разные стороны расходились лучами непонятные закорючки. Сначала Саске думал, что это иероглифы, но прочесть так и не смог. Что это за тату? Когда он его сделал? Почему? Что оно означает? Стилизованное солнце? Можно ли спросить об этом? Туда, где тонкая дорожка волос расширялась в треугольник, Саске старался не смотреть. Он зажал руки коленями — так хотелось прикоснуться. Наруто перевернулся на бок, спиной к нему, и свернулся калачиком. Ягодицы раздвинулись. Между ними, в глубине, Саске видел сморщенную мошонку, покрытую редкими светлыми волосками. Самообладание покинуло его. Накинув на Узумаки одеяло, он побежал в ванную. Подставляя тело под холодные струи, он думал, почему он должен дрочить здесь в одиночестве, когда объект его желания спокойно дрыхнет в его же постели? Почему бы не пойти и не взять то, чего так сильно хочется. Успокоившись, Саске вернулся в комнату и уверенно забрался под одеяло. Спать в кресле он не собирался (это его, между прочим, комната, и его кровать). В результате, он ворочался всю ночь — голый Узумаки не способствовал успокоению души. А когда все же заснул, гейское порно добавило фантазий в его сон. В общем, проснулся Саске еще до рассвета, снова сбегал в холодный душик и долго слонялся по квартире. Потом решительно полез в окно. Это было легко. И любопытно — Саске еще ни разу не был у Наруто в квартире. Узумаки оказался неряхой. Вещи разбросаны, кровать не заправлена, везде пыль. Хотя, возможно, это оттого, что его долго не было. Ничего сверхъестественного — шкаф, кресло-кровать, просто кровать и тумбочка с телевизором (большего в этой квартирке не разместить). Видно, что делали ремонт. А еще на стенах висели фотографии. Много фотографий. На всех были запечатлены волны, люди с досками на воде и под водой. Одна из них очень уж запала Саске в душу — гигантская синяя волна с белой вершиной (наверное, такие и называют «девятый вал») вздымалась как орудие возмездия природы, и грозилась накрыть маленького, похожего рядом с ней на муравья, человечка на доске. Тот бесстрашно скользил по водной глади, оставлял за собой белоснежный след. Как будто ему было все равно, догонит ли его волна, смоет ли, утащит ли в пучину. Человечек доказывал всем, и себе тоже, что он и есть настоящий Царь. Саске долго любовался фотографией. Правда, непонятно было, Наруто это или кто-то другой. Надо спросить при случае. Потом пошел дальше осматривать. Заглянул в шкаф — Наруто постоянно ходил в оранжевом, и Саске было любопытно, есть ли у него одежда других расцветок. Открыл створки, и его чуть не придавило досками. Саске кое-как все поймал и поставил на место, а потом уже начал разглядывать — скейтборд, сноуборд, две доски для серфинга, одна прямоугольная со скошенными углами, другая выше человеческого роста (ее пришлось поставить по диагонали). В углу висело три гидрокостюма, с рукавами и штанинами разной длинны. На полке стояли банки-склянки непонятного предназначения, лежала красная прорезиненная веревка с манжетами на липучках по обоим концам. В сочетании с двумя банками вазелина она навевала мысль об особых видах извращений. Обычных вещей в шкафу Саске не обнаружил. Они нашлись в телевизорной тумбочке (и да — все было оранжевым). На кухне тоже ничего экстраординарного не было, кроме горы немытой посуды в раковине. В общем, обычное жилище обычного человека, по крайней мере, на первый взгляд (и если не брать в расчет шкаф). Найдя ключи, Саске везде выключил свет и вернулся в свою квартиру. Давно уже рассвело, и ложиться снова не было смысла. Наруто все еще спал. Саске ушел на кухню, открыл ноутбук и взялся за диплом. Его мысли все время возвращались к Узумаки. Как подумает, что он там совсем-совсем голый, так хоть беги — так хочется сделать что-нибудь не совсем приличное. Узумаки проснулся после обеда. Почти бесшумно вошел в кухню, завернувшись в одеяло, как личинка в кокон, видны были только припухшие ото сна голубые глазки. — Доброе утро! — глаза Наруто сощурились, наверное, он улыбался. — Совсем не утро. — Саске не отрывал глаз от монитора, вроде как его это не касается. — Но, ведь, доброе? — Наруто снова сощурился. — Кому как. — Эээ… Саске, я вчера не сделал ничего, за что могло бы быть стыдно? — А ты что, ничего не помнишь? — Саске посмотрел на него поверх очков (он знал, что выглядит так особо привлекательным). Наруто помолчал и опять сощурился. — Ну, думаю, если бы ты меня чем-нибудь удивил, я бы не забыл. — Действительно, чем можно удивить пьяного спящего человека. — пробормотал Саске, и снова уткнулся в монитор, показывая, что разговор закончен. Ну не мог он спокойно разговаривать с Узумаки на такие темы. Наруто увидел на столе ключ, глаза его расширились. — О! ты был у меня? — Саске кивнул. — Я сейчас. — откуда-то сбоку высунулась загорелая грабля, схватила ключ, и Наруто испарился. Саске сник. Сейчас не перед кем притворяться. Эта фраза — про то, чем удивить Узумаки — просто убила Саске. И правда, можно ли чем-то его еще удивить? Или уже таких вещей не осталось?