Ведьма, сны и пироги

Руки скользят по телу. Сильному мускулистому телу – накачанная спина, мощные плечи, жилистые руки, торс с до боли знакомой татуировкой на груди, длинные ноги и невыносимо аппетитная задница под прогнувшейся поясницей. Сексуально. Невыносимо, мать его, сексуально. Настолько, что живот сводит. От желания обладать, слиться. И плевать на запреты, неприемлемость, невозможность подобного. С такой силой могут притягиваться только половины одного некогда целого. Если же это грех, он искупит его, заплатит любую цену. Лизнуть за ухом, провести языком мокрую линию до татуировки, обвести каждую её линию, с силой прикусить сосок, потом зализать и истязать его, пока он не покраснеет. И зачем тебе дергаться? Ведь я не причиню тебе вреда. Никогда. Ты ведь и сам это знаешь – я просто не смогу. Но ты упрям. Что ж, это ничего, скоро ты сам будешь желать меня. Он склонился и провел рукой от колена до бедра, мимоходом огладив внутреннюю сторону напряженных ног и направляясь выше – крепко обхватить рукой, сделать немного резкий рывок вверх-вниз, огладить, потереть пальцем головку. Отпустить и сжать ладонью горячие яйца. Ноги уже перестали сучить по полу в бессмысленной попытке вырваться, только высоко вздымалась грудная клетка, пытаясь насытить кислородом сжатые спазмом легкие. Убрать руки от тела, хоть и не хочется до боли. Отойти и посмотреть в полные наивного недоумения родные глаза, сейчас уже заполненные чем-то темным. Яростная, почти животная похоть плескалась в них, все мышцы напряжены, жилы на руках вздулись, язык облизывает постоянно сохнущие губы. Глядя на это, сохнет и его собственный рот, дико хочется вылизать порозовевшие губы, рот, его всего. Зачем себя сдерживать? Плюнув на желание полюбоваться еще, в один длинный шаг подходит вплотную и жадно целует желанный рот, проникая языком внутрь, лаская все, до чего смог дотянуться, наслаждаясь даже упорным сопротивлением, не чувствуется неприятия от прокушенной в пылу протеста губой – своя кровь во рту только придает жара. Соль на языке, своя и чужая слюна и язык, все еще пытающийся противостоять вторжению, вытолкнуть его изо рта. Но даже такой ответ – уже ответ. Остальное сейчас уже просто вопрос времени и терпения. И того, и другого есть с избытком, потому бояться нечего. Пройтись по кромке зубов в последний раз и аккуратно вынуть язык, но не отпускать губы, посмотреть в помутневшие от желания, но все равно разозленные глаза напротив и улыбаться краем губ, положив руку между лопаток. Провести по взмокшей спине, борясь с желанием толкнуть к стене и взять как есть. Но нельзя, потому, прикусив шею, он припал к ней всем ртом, втягивая в него кожу, отпуская, кусая и зализывая пораненный участок. Когда он нашел в себе силы чуть отстраниться, на шее брата алел всеми оттенками лилового кровоподтек с четкими следами зубов по окружности. Таким, брат заставил бы кончить и святого, а он никогда не был и близко к этому, и держался сейчас только на силе воли. Потянулся проверить веревки на запястьях возбужденного, но все же охотника - он не должен поранить себя, но и давать ему свободу еще слишком рано. Лица были напротив, но так близко, что смешивалось дыхание и закрыть глаза себе не позволил ни один. Резко выдохнув и быстро облизавшись, пленник прикрыл глаза и, резко качнувшись вперед, поцеловал его. Резко подхватившись, Дин сел на кровати, едва не свалившись на пол. «Проклятый ад и все его демоны – что тут происходит?! Ладно, я могу понять мокрые сны, да, даже такие яркие и охрененно реалистичные. Я даже не буду делать вид, что удивлен тем, что мне снится родной младший брат. Черт с ним, это бывает. Но почему даже во сне я могу прикоснуться к нему, только связав его? Даже мое чертово подсознание не верит в добровольность подобного… мда… совсем весело. Ну, что ж, в этот раз хотя бы без крови обошлось, уже плюс…» - Дин, ты проснулся? «И в моих снах он никогда не говорит и – видит бог, так гораздо проще». - Проснулся. Но почему так чертовски сильно болит голова? - Ты не помнишь? - Опять?!? - А? А, нет, ты не пил, расслабься, - выглянув из ванной, ухмыльнулся Сэм, - тут другое. - Если ты всё ещё не хочешь, чтобы я тебя пристрелил, немедленно объясни мне, что тут происходит. Хотя нет, старик, это подождет, - младший с интересом задрал бровь, - лучше сходи и купи мне пирог! Быстро! - И за что мне все это?! - Ну? - Иду уже, не заводись, - потянувшись за курткой, он не заметил, как потрясенно расширились на мгновение глаза Дина, тут же незаметно чуть переложившего слегка в сторону руку, прикрывая пах, - в первый раз вижу, чтобы голод в тебе был сильнее любопытства… - Может, я надеюсь сам в тишине что-то вспомнить, м? - Ну-ну, ты и думать? - Не беси меня, мелочь! Я хочу пирог и точка! - Уже ушел! - Пирог! «И подрочить, наконец, с таким стояком и сидеть-то больно». Хлопнула дверь, щелкнул замок. Дин облегченно растекся по кровати, но быстро собрался и поспешно отчалил в ванную – мало ли, как быстро вернется с пирогом брат, и лучше бы ему к тому моменту успокоиться и хоть чуточку привести эмоции в порядок. А Сэм и сам был рад-радешенек свалить из номера на подальше и на подольше. И если бы Дин не был сам в столь диком неадеквате, то он бы это, несомненно, заметил. Как и внушительный бугор на штанах младшего, который тот постарался прикрыть курткой, и не поворачивался к кровати лицом или, тем более, в профиль. Быстро доведя себя до разрядки и методично убрав все следы, он прислонился к стене, касаясь лопатками и макушкой холодного кафеля. Осталось предположить, где точно нет пирогов, и гулять в ту сторону. Пожалуй, подойдет парк – вдруг за ним есть магазин с пирогами? А час-полтора пешей ходьбы только помогут освежить голову и не мешать брату, желающему срочно остаться одному. Что было настолько очевидно, что даже как-то обидно. Но после того, как Дин тогда внезапно начал стонать с каким-то даже мурлыканьем, Сэму не помогло ни умывание экстремально холодной водой, ни мантры, ни все попытки отвлечься. Ничего, что спасло бы его от этого сумасшествия, от которого у него уже едет крыша и хочется немыслимого. Теперь же просто идти быстрым шагом вдоль дороги настолько легко, что даже верится, что это наваждение отпустило его, эта охрененно странная зависимость, и он бы сильно удивился, если бы знал, что может от нее избавиться. Но в глубине души не дает себе об этом даже помыслить, сразу молчаливо смиряясь с очевидным.