Мармеладка

Нацу стоял у стола, кончиками пальцев правой руки осторожно касаясь струн лежащей на разбросанных по столешнице нотам скрипки. В левой, опущенной вниз вдоль тела, он держал смычок. Бёдра, как и прошлые два дня, были обмотаны, на этот раз полотенцем — Люси решила поберечь любимую вещь друга и предложила ей замену. От полностью обнажённой натуры она пока отказывалась, хотя и понимала, что рано или поздно ей всё равно придётся решиться на этот шаг: для зачёта нужно предоставить минимум пять рисунков, и только на одном из них модель могла быть частично прикрыта — таково было условие преподавателя. Господин Джона не ограничивал студентов в техниках и материалах, они могли свободно выбирать тему для рисунков и пол натурщиков, но в одном всегда был непреклонен — раз он вёл курс по изображению обнажённой натуры, то и на работах, предоставляемых для зачётов, должна быть именно она. Хотя и делал маленькую поблажку в виде одного рисунка с «фиговыми листочками» (как называл предметы, прикрывающие интимные места, сам Ридас). За две недели при хорошем стечении обстоятельств Люси могла нарисовать около шести-семи работ, поэтому особого времени на раскачку не было. Эта поза — последняя, во время которой она могла позволить себе прикрыть стратегические места натурщика тем же полотенцем. Но когда рисунок будет закончен… Впрочем, почему бы не подумать об этом, когда придёт время? Люси, на секунду задумавшись, потянулась к разложенным на журнальном столике материалам. И улыбнулась, обнаружив в руке обожженную палочку. Ей нравилось рисовать углём, пожалуй, это была её любимая техника. Не из-за того, что она требовала меньше усилий или давала в процессе легко подправить возможные недочёты и ошибки. Скорее, именно из-за кажущейся лёгкости Люси считала этот способ рисования наиболее трудным из всех остальных — так, по крайней мере, казалось лично ей. Ведь от неловкого движения уже готовое изображение могло быть стёрто, потеряно, а восстановить его в том виде, в котором оно было в первый раз, практически невозможно: линии, детали всё равно будут отличаться от нанесённого прежде. Для Люси это было всё равно, что рисовать новую картину. Или перекроить уже готовое платье: вроде и осталось что-то от старого, но смотрится совершенно по-другому. И всё же, несмотря на все недочёты и трудности этой техники, она, когда была возможность, рисовала именно углём. Потому что эти работы казались ей по-настоящему живыми. Как чёрно-белые фотографии или фильмы, когда внимание не отвлекается на игру цвета, полностью сфокусировавшись на мелких, почти невидимых глазу деталях, которые ей как художнику говорили очень много. Глубокие, бархатистые, мягкие, рисунки углём обладали каким-то мистическим очарованием, которому она просто не могла, да и не хотела противиться. Бросив ещё один взгляд на натурщика, Люси медленно провела палочкой по бумаге, намечая контур фигуры, и вздрогнула, когда Драгнил случайно задел струну. — Нацу! Осторожнее, пожалуйста! — попеняла она другу. — Если со скрипкой что-то случится, меня Леви в порошок сотрёт. И старайся не двигаться. — Я не нарочно, — откликнулся тот. — С чего ты вдруг решила нарисовать именно так? С инструментом? — Вдохновение нашло, — объяснила свой порыв Люси. — Вот видишь, — хмыкнул Нацу. — А ты не хотела. Она не стала объяснять другу, почему вчера так противилась его сюрпризу, который, что уж греха таить, получился и весьма неожиданным, и достаточно приятным. Когда Нацу включил магнитолу, Люси даже замерла, услышав первые звуки музыки. Не от того, что играло, а оттого, что друг сделал именно этот выбор. — Вивальди? — «Времена года. Зима. Часть первая. Аллегро нон мольто». Моя любимая вещь. — Вот уж не думала, что тебе нравится классическая музыка. — Почему? — немного обиделся Нацу. Люси пожала плечами: — Ну… После того, как кое-кто уснул на концерте… — Теперь я понял, почему ты перестала меня на них брать, — удовлетворённо, как человек, наконец-то получивший ответ на долгое время мучивший его вопрос, кивнул Нацу. — На самом деле некоторые вещи мне нравятся, но слушать я их предпочитаю только так — в записи. — Классическая музыка лучше всего воспринимается в живом исполнении, — решила поспорить Люси. Конечно, она не исключала и того способа, о котором говорил друг, но ей с детства внушали, что концертные залы — единственное место, где в полной мере раскроется красота произведений великих композиторов прошлого. — Возможно, ты права, — неожиданно легко согласился Нацу. — Но знаешь, когда перед моим носом туда-сюда двигаются смычки или мелькает палочка дирижёра, мне начинает казаться, что я нахожусь в кабинете врача какой-нибудь психиатрической клиники. — Прости, где? — Люси ошалело уставилась на друга. — На приёме у психотерапевта, — спокойно пояснил тот. — Из числа тех, кто пытается решить проблемы своих пациентов, размахивая перед их носом маятником. — Ты не веришь в лечение гипнозом? — Нет, так же как в ароматерапию, гомеопатию и другие альтернативные методы лечения. Я предпочитаю более радикальные меры, — Нацу плотоядно улыбнулся. — Мне уже заранее жаль тех, кто окажется на твоём операционном столе, — преувеличенно печально вздохнула Люси и объявила перерыв. Всё оставшееся время сеанса они спорили о преимуществах традиционных и не очень способах избавления от различных недугов. Нацу с убийственным цинизмом будущего хирурга доказывал, что все болезни можно вылечить здоровым образом жизни, а что нельзя — спокойно поддаётся корректировке скальпелем. Люси старательно подбирала аргументы в пользу своей точки зрения, пытаясь отстоять право на жизнь для менее травматичных способов вмешательства в человеческий организм. Когда часы показали три, каждый из них, так и оставшись при своём мнении, отправился заниматься своими делами: Нацу, выбрав на этот раз мармеладку со вкусом груши, — готовиться к какому-то скучному семинару, Люси — к подруге за скрипкой. Потому что первый рисунок был готов, а для второго, сюжет которого был навеян прекрасной музыкой, требовался дополнительный инвентарь. Леви МакГарден, студентка консерватории и давняя подруга, долго и обстоятельно выспрашивала, зачем вдруг Люси понадобился инструмент, охала, ахала, хмурила тонкие бровки, но в конце концов согласилась выдать старую скрипку в обмен на обещание нарисовать её, Леви, портрет. После чего ещё полчаса объясняла, что можно, а что нельзя делать со столь хрупким и дорогим её сердцу предметом. Люси всё старательно выслушала, покивала и, пообещав вернуть инструмент в целости и сохранности, быстренько ретировалась. На следующий день, устроив натурщика в новой позе и начав рисунок, она решила вернуться к вчерашнему разговору. Информация о том, что Нацу нравится классическая музыка, весьма удивила — Люси прекрасно помнила, как это чудо, согласившись однажды сопровождать её на концерт, бессовестно продрыхло почти всё время, с удобством устроив голову на худеньком плече своей спутницы. Не храпел, и то ладно, хотя Люси всё равно было стыдно, и с тех пор она и в самом деле не брала друга на такие мероприятия. А теперь ей безумно хотелось узнать, почему он предпочитает слушать музыку именно так и при этом не засыпает. На её вопрос Нацу ответил не сразу. Задумчиво помолчал, словно подбирая слова, потом начал медленно говорить: — Знаешь… Скорее всего, дело в том, в какой обстановке и для чего я это делаю. Музыка может быть просто фоном, так называемым «белым» шумом, чтобы не сидеть в тишине. Иногда мне хочется от чего-то отвлечься, переключить внимание, чтобы помочь мозгу принять какое-то решение. И опять же, музыка тоже в этом неплохо помогает. Но чтобы получать от неё удовольствие, лично мне необходимо, чтобы этому общению никто не мешал. Это как с сексом: кому-то нравится, что за ним наблюдают во время процесса, кто-то считает это действо настолько интимным, что готов заниматься им только наедине с любимым человеком. Ну скажи, о каком наслаждении может идти речь, когда вокруг толпа народа? При этом один почёсывается, другой зевает или кашляет… — А третий спит, — не смогла сдержаться от подколки Люси. Нацу только скосил на неё глаза — сегодня он был повёрнут в профиль и не мог видеть её лица. Впрочем, Люси быстро оставила шутливый тон. — Наверное, ты в чём-то прав, — согласилась она с аргументами друга. — Я никогда не смотрела на музыку с этой точки зрения. Раньше я её просто слушала, иногда представляла какие-то картинки… Вот и всё. — Хм… А ты не пыталась угадать, какой инструмент играет тот или иной кусочек? — Зачем мне угадывать, если я знаю? — Знаешь, потому что видела на концерте? — уточнил Нацу. Люси кивнула, потом, сообразив, что друг не видит её, подтвердила это вслух. — А я не видел, и мне это интересно. Хотя это касается любой музыки, не только классической. Попробуй как-нибудь, думаю, тебе понравится. Кстати, у меня есть неплохие записи красивой инструментальной музыки, может, в следующий раз… О, чёрт! Люси, в это время растушёвывающая на рисунке тень, резко вскинула голову. Как там она говорила? Подумает об ЭТОМ чуть позже, когда придёт время? Ну-ну! Наивная…