Мармеладка

Что испытывают дети, когда видят, как хитрый фокусник вынимает из чёрного старомодного цилиндра маленького пушистого кролика или связку разноцветных платков? Удивление, восторг, страх… Люси просто впала в ступор, смотря, как исчезает в недрах потрёпанной временем и бесконечной чередой выступлений шляпе симпатичный белый зверёк, умильно шевелящий розовым мокрым носиком, а потом на свет Божий вместо него появляются бумажные флажки и растрёпанный букет искусственных цветов. Примерно то же Люси испытала и в тот момент, когда, услышав огорчённый возглас Нацу, вскинула на него глаза. Конечно, она была уже не ребёнком, да и происходящее мало смахивало на фокусы, но по оказанному на неё эффекту практически не отличалось одно от другого. Из ступора её вывел немного растерянный голос друга: — Э-э-э… Люси… Может, мне… вернуть его на место? — Не надо… — жалобно выдохнула Люси, пытаясь удержать в дрожащих пальцах уголёк. — Стой уж так… Чтобы не испортить рисунок, пришлось переместить внимание на тени, почти не касаясь тела. Но именно это и помогло отвлечься и забыть произошедший казус. Причём настолько отвлечься, что когда тихонько тренькнули часы, оповещающие о прошествии очередных пятнадцати минут, после которых надо сделать перерыв (в процессе рисования Люси просто забывала о времени, а друг то ли по неопытности, то ли из самых лучших побуждений не торопился ей напоминать о необходимости отдыха для себя), она лишь бросила: «Нацу, отдыхай» — и продолжила прорабатывать ту часть работы, где он был ей не нужен. Когда Драгнил снова вернулся к своим обязанностям, встав у стола, Люси всё же пришлось оторваться от рисунка. Потому что решить один важный вопрос могла только она. Нацу, кашлянув, чтобы привлечь её внимание, негромко поинтересовался: — Мне оставаться так или… Даже не поднимая головы, Люси знала, в каком виде сейчас стоит её натурщик и о чём он спрашивает. Поэтому она ответила — так же тихо и не отрывая глаз от бумаги: — Снимай… — ну в самом деле, есть ли смысл теперь в этом «фиговом листе», если уже и видела, и всё равно снимать придётся? Нацу, молча откинув ненужное теперь полотенце, постарался принять ту же позу, что и до перерыва. Люси, старательно обходя глазами зону «Х», сделала несколько замечаний, чувствуя, как горят щёки и слегка дрожит голос. Впрочем, скоро ей стало не до стеснения — рисование настолько всегда захватывало её, что она порой не замечала ни времени, ни усталости. Отследить взглядом линию. Короткими, лёгкими штрихами проложить её на бумаге, едва касаясь бархатистой поверхности листа заточенным ребром уголька. А здесь провести широкой стороной обожженной палочки, то сильнее, то слабее надавливая на брусочек, — наметить тень, которая после растушёвки станет глубже и мягче. Не рисовать — творить, превращая союз бумаги и угля в нечто живое, со своим характером и душой. И голосом. Потому что, начиная с этой работы, все последующие — она уже знала, чувствовала это — обязательно начнут говорить. Уже поздно вечером, снова рассматривая рисунок под льющуюся из магнитолы первую часть «Зимы» Вивальди, Люси поймала себя на том, что ей чего-то не хватает в нём. Да, это всего лишь незаконченный набросок, но дело было не в этом. Она и сама не знала, чего именно не доставало этой работе, но странное ощущение лёгкой тревоги не ушло и на следующий день. А потом к ней прибавилось раздражение от того, что сегодняшний сеанс придётся сделать чуть ли не в половину короче: ещё утром ей позвонили из кафе и попросили выйти на смену пораньше. Как только Нацу пришёл, Люси, торопливо затолкав его в студию и попросив как можно быстрее подготовиться, выскользнула в коридор, чтобы дать ему спокойно раздеться, но закрывать дверь не стала, лишь отошла в сторону от проёма, нетерпеливо постукивая ногой по полу. — Что за спешка? — громко окликнул её из комнаты друг. — Тебе так не терпится увидеть меня полностью обнажённым? — Нацу… — простонала Люси, утыкаясь лбом в стену и обречённо закрывая глаза — кажется, друг никогда не прекратит подкалывать её на эту тему. — Вынуждена тебя огорчить — дело не в тебе. Просто сегодня сеанс будет на час короче. — Почему? — полюбопытствовал Нацу. — Я должна быть в кафе не позже половины четвёртого. Чтобы не опоздать, нужно закончить в два — тогда я успею на автобус, и мне не придётся ехать с пересадками. — Можно сделать проще… А, да, кстати, я всё. — Люси быстро скользнула на своё место — не хотелось терять ни минуты. Смотреть на полностью обнажённого друга было ещё немного неловко, но она постаралась как можно скорее отбросить стеснение. — Так вот, сделаем по-другому, — продолжил Нацу. — Во-первых, сократим количество перерывов — я спокойно могу обойтись без них и дольше, чем пятнадцать минут. И не спорь, — Нацу сказал это прежде, чем Люси успела открыть рот, будто предугадав её действия. — А во-вторых, я сам отвезу тебя на работу. И это, кстати, тоже не обсуждается. Теперь в его голосе слышались веселые нотки, да и Люси успела заметить, как дрогнул уголок рта, когда Нацу пытался сдержать улыбку. Вот ведь… Пришёл и решил всё за неё. Так привычно и уверенно. Как всегда. Люси нравилось то, как друг заботился о ней, хотя не признавалась подчас в этом даже самой себе. Она часто пыталась протестовать против его, как ей иногда казалось, чрезмерной опеки, но в конце концов всё равно сдавалась, с благодарностью принимая оказываемую им помощь, не ощущая при этом ни неловкости, ни стыда, ни раздражения. Наверное, потому, что эта дружеская поддержка оказывалась легко и непринуждённо и уже давно стала неотъемлемой частью их общения, как любимый мятный чай Нацу или смена безвременно почивших лампочек. Или прогулки в парке по выходным. Или долгие разговоры ни о чём. Или чтение вслух. Или… Разве всё упомнишь? Иногда Люси казалось, что Нацу был везде, в каждом моменте её скромной, не слишком богатой на события жизни, став такой же важной частью этого процесса, как и рисование. Странно, но за два неполных года их знакомства этот человек стал ей не просто другом (поправочка — лучшим другом). Люси могла с уверенностью сказать, что порой Нацу знал про неё больше, чем она сама, и постоянно помогал ей открывать что-то новое и в себе, и в окружающем мире. Взять хотя бы этот разговор о музыке. Люси была воспитана на классике, по-своему любила и ценила её, но только Нацу смог так органично соединить два вида искусства. Обычно она работала в тишине, считая, что музыка будет отвлекать, да и просто не нуждалась в дополнительных источниках вдохновения. Но уже через пару дней рисования под аккомпанемент избранных композиций просто не представляла, что может быть иначе. Без двадцати три Люси отложила уголёк и удовлетворённо вздохнула — рисунок был закончен. Мелкие детали можно подправить вечером, после работы. Пока Нацу одевался, она вымыла руки, подхватила сумочку и вернулась в студию как раз в тот момент, когда друг задумчиво рассматривал приготовленные для него в качестве оплаты сладости, выбирая, какую взять сегодня. — Интересно, — не отрываясь от своего занятия, протянул он, — а если бы мы закончили раньше, я получил бы только половину мармеладки? — Сластёна! — засмеялась Люси, ероша ему волосы. — Не переживай, она была бы вся твоя в любом случае. Какая сегодня? — Пожалуй, вот эта, вишнёвая. Почти классика, как и вчерашняя, малиновая. — Экзотические оставишь напоследок? — Люси захлопнула входную дверь и поспешила за другом. Тот ждал её пролётом ниже и пропустил вперёд, отстав на пару шагов. — А насколько экзотические там есть? — полюбопытствовал он. Люси пожала плечами: — Не знаю. Вот ты и расскажешь. Выйдя из подъезда, она со страхом посмотрела на двухколёсного монстра, на котором ей предстояло ехать. Люси до жути боялась даже садиться на этот казавшийся ей огромным мотоцикл, и если бы не желание подольше порисовать, ни за что бы не согласилась на предложение Нацу подвезти её до работы. Но теперь отказываться было поздно — на автобусе она точно опоздает, да и такси подъедет минут через пятнадцать, не меньше. Придётся всё же так… Нацу между тем уже надевал ей на голову чёрный блестящий шлем. Люси попыталась протестовать: — А как же ты? Это же твой… — Ты мой пассажир, и я за тебя отвечаю, — спокойно ответил тот, начиная подтягивать ремешки шлема. — Так что стой спокойно и дай мне закончить. — Нацу, — Люси едва не притоптывала на месте от нетерпения, — я ведь опоздаю. Может, так? Здесь ехать всего два квартала. — Да хоть два метра, — возразил Нацу. — Без защиты ты не поедешь. Ну что, нормально? — Люси кивнула. — Не слетает? — теперь она отрицательно мотнула головой. Нацу усмехнулся: — Ты такая смешная в нём. Ладно, поехали. Только держись крепче. Дважды упрашивать не пришлось. Стоило другу оседлать свой любимый мотоцикл, как сзади пристроилась его пассажирка, обхватив руками за пояс. Нацу завёл двигатель и плавно тронул железного коня с места. Люси поспешно зажмурилась и сильнее прижалась к широкой надёжной спине друга. И снова вечером она сидела в студии, рассматривая готовую работу. В ней явно чего-то недоставало, только чего? Люси промучилась почти час, пока её вдруг не осенило: освещение! Нужно подобрать другое освещение! Сбегать на кухню за двумя витыми свечами, зажечь фитили, выключить верхний свет… Ах, да, и включить музыку — тот самый кусочек: «Зима. Аллегро нон мольто». Осторожно, медленно, боясь неловким движением или дыханием затушить мягко горящие свечи, она сделала несколько шагов назад и замерла, всматриваясь в чёрно-белый угольный рисунок. Золотистые капельки пламени слегка колыхнулись, усиливая игру света и тени и тем самым словно оживляя изображение. Люси судорожно выдохнула. Теперь она знала, каким будет следующий рисунок.