Падший

Мед льется рекой, золотистый жир пачкает пальцы. Сочное мясо тает на языке, терпкое вино жжет горло, горячит кровь. Редкие вспышки заставляют толпу замирать в страхе и тут же взрываться смехом и криками — то придворные маги своей волшбой развлекают гостей. Люди танцуют и рукоплещут, грязными сапогами топчут дорогие ковры, жалобно скрипят половицы. Люди поют, люди пьют, люди радуются. Люди празднуют. Сидя на троне, он поднимает свой кубок, и люди чествуют его, и нестройный хор голосов возносит его имя к высоким сводам. Имя, которое никогда не будет забыто, въестся в камни и сотни раз воскреснет в легендах. А он проследит, чтобы никогда не погасли свечи у алтаря Дракона, принесшего ему в жертву одного из своих детей. Он — Верховный Король Скайрима, и сегодня врата его новой крепости впервые открыты перед народом. — Олаф! Олаф! — кричат норды, имперцы, редгарды — все, кого занесло когда-то в суровый северный край. За мутными окнами ревет и бушует буря, снег заметает улицы, лошади в стойлах беспокойно прядают ушами — чувствуют угрозу, ищут ее. Олаф спокоен, его улыбка величественна и безмятежна. Небо над Вайтраном пасмурно, но чисто. Низвержена тень, что черным крылом накрывала посевы и пастбища, потушено пламя, чрево которого полно людских костей. И теперь, спустя долгие годы, народ короля пребывает не в горе, но в радости, и крики не страха, но торжества сотрясают массивные стены. Олаф поднимается с трона, мгновенно смолкают барды. Король ловит многие сотни взглядов, кивает страже. Грохочут цепи, отворяя тяжелые двери. Злой ветер врывается в залу, швыряет снегом, жжет кожу ночным морозом. Король простирает руки, и маги колдуют, изгоняя буран из Предела. Люди вскрикивают, пугаются, прячутся друг за друга. Смотрят и не видят, знают, но не могут поверить. Олаф выходит вперед и негромко зовет по имени. — Нуминекс. Огромное тело привычно приходит в движение. Толстая кожа очерчивает узлы мышц и остов костей. Крепкие загнутые когти скребут камень, глухо шелестят перепонки крыльев. Дракон не поднимает головы — мешает исполинское ярмо. Рога обломаны, чешуя на шее стерта до темных кровоподтеков. Длинный хвост безжизненно лежит на полу, сбитый и исцарапанный. Желтые глаза дракона горят безумием и ненавистью. Крепкий канат стягивает его пасть, вынуждая молчать. Олаф протягивает руку, дракон рычит — низкий рокочущий звук словно проникает под кожу, так что волосы сами собой встают дыбом. Король хмурится, смотрит строго, и после недолгих колебаний дракон сдается, позволяет сухой ладони прижаться к своему носу. Толпа взрывается ликованием. Нуминекс скалится — Олаф видит, как движется чешуя на его покрытой шрамами морде — и подается назад. Деревянный хомут скрипит, с пронзительным скрежетом натягиваются цепи. Дракон выгибается, расправляет крылья… Все тщетно. Олаф даже не двигается с места, он уверен в своей темнице. Его подданные кричат, восхваляя своего героя. Занимается рассвет, когда Верховный Король возвращается в галерею — теперь уже в одиночестве. Празднество окончено, утомленный люд разбредается по домам, служанки убирают со столов. Буря стихает, позволяя надеяться на то, что днем все же удастся увидеть солнце. В голове шумит, тело переполняет усталость. Олаф прохаживается по галерее, заложив руки за спину. Нуминекс словно не видит его и не двигается. Кабы не едва слышное дыхание, дракона можно было бы принять за искусное изваяние из чистейшего эбонита. Нестареющее дитя Дракона Времени, гроза Скайрима, властелин небес. Рожденный на заре мира в круговороте непостижимых материй, преисполненный мудрости и величия, он низвержен, низложен, пленен и обречен на мучительную погибель. Тот, чьим крыльям нет равных, никогда больше не сможет подняться в небо. Тот, чья чешуя отливает солнцем, больше никогда не увидит рассвет. Дова, что оказался слабее Криком, — мост через пропасть извечных распрей, способ взойти на желанный престол, живой трофей, сердце Предела. Олаф подходит ближе. Огонь факелов и свечей играет в полуприкрытых глазах дракона. Барды уже сложили о них с Нуминексом немало песен. Король снова касается шершавой черной чешуи, гладит, обводит пальцами костяные гребни. Гигантский ящер с душой бога, с кровью, пропитанной магией, угодивший в ловушку простого смертного. А кабы не одолел он дракона, не быть Олафу Одноглазому Верховным Королем Скайрима, не вести свой народ к процветанию и порядку, не строить башни и стены выше и крепче прежних. Выходит, дракону он многим был обязан. — Служил бы мне, — вздыхает Олаф. — Носил бы меня на своей спине, мне слава, тебе — свобода. Нуминекс молчит, дыхание с хрипом вырывается из ноздрей. Он умрет здесь, в галерее, с ярмом, сдавившим горло, и череп его украсит тронный зал королевской крепости. Олаф чувствует легкое сожаление, прислушиваясь к тому, как бьется драконье сердце. Достаточно силен, чтобы одолеть дитя Акатоша при помощи дара Кин, но недостаточно хорош, чтобы заставить его служить. Эти крылья могли бы поднять Олафа в небо, эта глотка могла бы поливать огнем армии его врагов. Достоин ли он владеть таким трофеем? Разумеется, он доказал это, и когда придет время склонить главу перед ликом смерти, врата Совнгарда раскроются перед ним. Олаф опускает взгляд и видит в глазах Нуминекса боль, тоску и свое отражение. И почему-то думает о том, что станет с Нирном, когда его покинет последний дракон.