Истинный - не истинный

Хрупкий и сломленный. Именно такой омега предстал перед прохожими тем утром, проходящими мимо городской поликлиники. Парень стоял под козырьком здания и натягивал перчатки. Да уж, холодная сегодня погода выдалась. Как бы дойти до дома, не отморозив пальцы. Одно радовало: несмотря на такую холодину, снежинки необычайных размеров, раскачиваясь, спускались на землю. Омега шагнул под снег, стараясь как можно быстрее дойти до дома. Холодно всё-таки. Уже у своего подъезда он остановился, поднимая голову к небу. Правильно ли он поступил? Верное ли принял решение? Теперь уже и не изменить ничего, к чему эти бессмысленные вопросы? Он уже и решил все, и сделал. И все в одиночку. Он даже не подумал о том, что и альфа хотел бы принять в этом участие. А к чему он? Он уже сделал свой выбор, зачем его еще дергать в свою сторону. Парень, вздохнув, подставил ладонь под падающие снежинки. Они такие красивые... Выбросив все оставшиеся вопросы и мысли из головы, он поднялся на свой этаж и зашел в квартиру за вещами. Его здесь больше не держат, по крайней мере, теперь. Нужно выходить, иначе он опоздает на поезд. Омега запер дверь, отдал ключи соседу и спустился вниз, оставляя позади свой дом, прошлое и старую жизнь.

***

Нежная, безумно нежная кожа сводит с ума, заставляя только силой воли держаться, чтобы не сорваться и не начать вбиваться в такое желанное и такое податливое сейчас тело. Нежная, словно лепестки роз на заре, когда солнце только-только начинает подниматься из-за горизонта, заставляя спящие бутоны раскрыться навстречу утреннему ветерку, который легко покачивает листья на деревьях; навстречу утреннему прохладном туману, что плотным покрывалом укутывает землю, умоляя еще немного остаться во власти ночи. Именно в этот момент лепестки роз наиболее нежны, такие, как кожа Чонуна. И у альфы голова кругом, он все целует и целует тело омеги, стараясь не оставить ни единого миллиметра без внимания. А Чонун готов умереть в этот момент от такой ласки и заботы, от ноющей боли, которая разливается в груди от осознания того, как же он и матушка-природа жестоко ошибались все это время. Госпожа Судьба сыграла злую шутку с ним, напророчив в спутники жизни того, кто ни единого раза не притронулся к нему с нежностью, ни разу. И сейчас, после того, что он пережил, омеге было с чем сравнивать. Кюхён прикасался к омеге с такой осторожностью, с какой прикасаются к хрупкой и несомненно ценной фарфоровой кукле. Альфа, вдоволь налюбовавшись и натрогавшись запретного, принялся целовать шею омеги, заставляя того нетерпеливо ёрзать и томно вздыхать, прося большего. Чонун обвил шею парня руками, обнимая и притягивая ближе. Он запустил пальцы в отросшие волосы альфы, немного оттягивая, отрезвляя того. — Кю... хён... Прошу, не издевайся больше... — тихо, совсем шёпотом умолял омега, ощущая, как младший все ближе и ближе пробирается ладонями к сочащемуся смазкой колечку мышц. Для альфы это как спусковой крючок, срывающий все оставшиеся преграды. Парень принялся растягивать омегу, введя сразу два пальца. Душный воздух комнаты, буквально насквозь пропитанной запахом облепихи, распалял желание, но нельзя, нужно подготовить, заставить довериться, не спугнуть. — Не хочу, чтобы тебе было больно, — объяснил альфа, когда Чонун начал просить большего, недовольно хныкая. После пары движений уже тремя пальцами, задевшими заветный комочек нервов, которые вызвали протяжный стон, у альфы крышу снесло. Он закинул ноги парня себе на талию и, пристроившись, начал аккуратно входить. Даже после растяжки, даже во время течки омега казался одуряюще узким и невероятно горячим. Чонун, почувствовав парня, инстинктивно сжался, зажмурил глаза, готовясь к боли, но ошибся. Только тихий голос, просящий расслабиться, нежные поцелуи за ушком, жутко горячие руки на бедрах омеги и аккуратный, неторопливый толчок до основания. Кюхён, войдя до конца, остановился, давая возможность привыкнуть. Ему хотелось думать, что он у омеги первый, что он лишает его невинности. На самом деле всё именно так и было: Кюхён у него первый. Первый нежный и заботливый, первый искренний и любящий его альфа, а тот, что был раньше, и не альфа вовсе. Спустя пару десятков секунд Чо начал медленно толкаться, продолжая выцеловывать шею омеги, слизывая выступившие капельки пота. Чонун млел от прикосновений младшего, стараясь продвинуться ближе, обнять крепче, слиться. Когда головка члена прошлась по простате, омега уже не смог сдержать протяжный стон, сорвавшийся с его губ. — Е... ещё... — простонал он, — сделай так ещё... И альфа послушался, срываясь на быстрые, беспорядочные толчки. Оно и понятно, он ведь тоже не железный, и выдержка у него не стальная. Быстрые, но плавные, совсем не резкие движения заставляли обоих стонать, разгораться желанию обоих еще сильнее. Омега даже не притронулся к себе ни разу, все сделал альфа своими толчками. Спустя пару минут Чонун кончил, пачкая их животы. — Кюхён-а... — простонал он, сжимаясь. И тот не выдержал и пары движений, изливаясь глубоко в омегу, целуя его шею, позволяя им сцепиться на ближайшие полчаса. — Позволь, — прошептал Кюхён на ушко Киму. Тот и ответить толком не мог из-за нахлынувшего наслаждения. Только что-то невнятно пробормотал, кивая. Альфа расценил это движение как согласие. Поэтому, проведя по шее омеги языком, поцеловав выше ключиц, он поставил метку. После, зализав ранку языком, он перекатился на кровати и уложил уже почти заснувшего Чонуна на себя и укрыл их обоих одеялом. Сладких снов, Ким Чонун, сладких снов.