Очищай и управляй

      — Не торопись.       Тонкие, но прочные иглы легко прошили бы любой металл, но тех, кого укладывали на платформу в «институте», всегда лишали шлемов. И в этот раз платы, мешавшие доступу к мозговому модулю, были аккуратно сняты, а сам бесконечно сложный миниатюрный процессор обнажен наполовину: золотистый шар, на поверхности которого отражались отсветы помаргивающих диодов — свидетельство того, что в этом корпусе еще есть жизнь. Исчерченный тонкими линиями электрических цепей и выпуклыми кругами чипсетов, он издали напоминал миниатюрную модель самого Кибертрона.       Такая хрупкая и такая важная деталь.       — Не торопись, — повторил Трепан, улыбаясь.       Тумблер отвел руку, сосредоточенно глядя на мозговой модуль. Усыпанные множеством микроскопических зарубок, иглы в его пальцах нацелились на пять точек на поверхности модуля. Нельзя просто взять и с размаху вогнать подобный тонкий инструмент кому-то в голову: чтобы попасть в правильные зоны, чтобы подключение прошло без утечки, нужен большой опыт. Случайно задеть можно что угодно: регуляторы тока, конденсаторы, стабилизаторы напряжения, надежно защищающие мозговой модуль от возможных перегрузок. Задача в том, чтобы не оставить никаких физических повреждений, повлияв только на мысли. Мнемохирургия — материальное воздействие, затрагивающее исключительно психологическую сферу.       — Я все делал правильно, — Тумблер недоуменно взглянул на Трепана.       — Да, верно, — кивнул тот. Улыбка — ехидная, откровенная — заставила Тумблера смутиться. — Нет ничего плохого в том, чтобы порой останавливаться и перепроверять себя. Но я имел в виду не это. Тебе нужно научиться… чувствовать момент, Тумблер.       — Чувствовать момент?       — Ты о себе говоришь, что «читаешь мехов», да? И это так. Но чтение — это способ испытать что-то, верно? Сухо выкачивать информационные потоки — это не искусство. А вот мнемохирургия — искусство, — Трепан оперся тонкими руками о платформу, сохраняя ироническое выражение. — Ладно. Прости, что прервал. Продолжай, пожалуйста.       Тумблер кивнул и вновь повернулся к меху на платформе. Жест подключения — почти ласковый, ладонь будто поглаживает воздух над мозговым модулем, а иглы медленно погружаются глубже. Чтобы избавиться от напряжения в суставах пальцев, Тумблеру пришлось склониться над объектом — здесь, в «институте», они зовутся «объектами» и нумеруются согласно спискам, которые полностью известны только старшим мнемохирургам.       Тумблер навис над самым лицом. Одно из многих лиц, которые он постепенно переставал помнить. Широкий нос — покрытие слева разбито в крошку, — и губы, расползшиеся в недооформившемся крике.       Одно за другим завершились подключения, и его собственный разум стал гораздо, гораздо шире. Тумблера интересовали недавние воспоминания объекта, совсем свежие: так написано в карте, которую он прочитал перед тем, как приступить к операции. В больницах в медицинских картах можно найти историю болезни, противопоказания, диагнозы. В «институте» — параметры корректировки.       Тумблер ничего не знал об объекте буквально мгновение назад, когда подносил пальцы к его голове, но очень скоро узнает, чем тот занимался, до того как загреметь в «институт».       А если захочет — узнает гораздо больше. Что объект любит, чего боится, кого уважает, а кого ненавидит.       Правда, сегодня это было не нужно.               «Первая ступень вмешательства — это изменение фактологической памяти. Стереть услышанные опасные речи, вычистить из памяти встречу, которая не должна была состояться… словом, удалить события, в которых объект не должен был принимать участие.       Но нужно помнить, что грубо вырезанный файл — это белое пятно. Чистое, белое пятно, которое заставляет зудеть нервы, продолжает беспокоить. Никакая дефрагментация не помогает избавиться от ощущения недостачи. Последствия могут быть непредсказуемыми: одни стремятся любым способом воссоздать потерянное воспоминание, другие страдают от развивающейся паранойи или шизофрении. Работая, ты не должен оставлять за собой белых пятен. Удалив воспоминания, ты всегда заполняешь пустоты чем-то другим, зашиваешь прорехи в чужой памяти, маскируешь шрамы.       Представь, что в этом случае ты выступаешь как своего рода клининг-бот. Или, если тебе не нравится такое сравнение, как детектив — собираешь улики. Ты ведь работаешь мехакриминалистом, Тумблер, и знаешь, как важны детали. Одна маленькая улика может изменить ход дела.       Обычно мы работаем с глубинными переживаниями, с эмоциями и стремлениями, выходящими далеко за пределы эйдетической, тактильной, рефлекторной, кинестетической памяти. Но все эти стороны взаимосвязаны, и ты должен это учитывать. Не важно, как далеко ты собираешься зайти. Требование остается прежним: никаких следов.       Когда твои иглы в мозговом модуле объекта, ты можешь делать с его личностью что угодно. Что угодно, Тумблер. Превратить опасного маньяка в добряка, который и ржавого жучка не обидит; найти доказательства преступления; поселить глубоко в сознании объекта страх, от которого он никогда не избавится. Главное, когда он очнется, то даже не узнает, что кто-то переписал его — может быть, всего минуту его жизни, а может, намного больше».              Каким бы ни был мнемохирург, массивным ботом или тонкокорпусным, как Трепан, иглы всегда выглядят одинаково — пять тончайших продолжений руки, ничем не украшенных, со строго одинаковым расположением насечек, служащих соединительными узлами при контакте. Есть, конечно, специалисты, модифицирующие свои инструменты, но тот вариант, что стоял у Трепана, как и у Тумблера, был универсальным. Проверенным.       Трепан вытащил иглы из мозгового модуля объекта и удовлетворенно кивнул:       — Прекрасная работа, Хромдом! Я слышал, тебя стали называть Хромдомом, да?       — Иногда, — Тумблер приподнял взгляд к потолку.       — Приятное прозвище.       — Как-нибудь запишу в свой ID, — тускло откликнулся он. — Если уйду из МКП.       — Тебе стоит уйти, если хочешь совершенствоваться и дальше, — проронил Трепан. — Долго быть мнемохирургом на полставки не получится. Подумай на досуге, что удерживает тебя в МКП. Скорее всего, оно того не стоит.       Трепан отметил в карте объекта, что изменения проведены успешно, и положил ее на стол рядом с платформой. Тумблер проследил за его иглами — они стремительно втянулись в пальцы. Сверкнула гравировка на запястье, когда Трепан небрежно тряхнул кистью. «Очищай и управляй».       — Злишься, что я проверяю за тобой?       — А? Нет. Ты должен, если считаешь нужным, — голос все же звучал обиженно.       — О, я просто наслаждаюсь тем, что у меня хороший ученик… Скажи, что ты думаешь про воспоминания, которые у него украл? — Трепан положил ладонь на лоб объекта, будто срезанный там, где должен был начинаться шлем. Тумблер промолчал. — А, разумеется. С одной стороны, ты прав. Наш труд не подразумевает ничего личного. Профессионализм лишен цветов удовольствия, — Трепан рассмеялся. — Хорошо, что объект не вызывает у тебя никаких чувств.       — А с другой стороны? — тихо спросил Тумблер.       — А с другой стороны, нет ничего плохого, если тебе нравится работа, которая, ко всему прочему, еще и так полезна для Кибертрона.       Узкие желтые оптики Трепана на миг засияли ярче. Тумблер взглянул на свою правую руку — на швы на каждом пальце, настолько незаметные, что их можно счесть естественными составляющими его конструкции, — и кивнул.