Погребенное рыцарство

Судьба… что может быть капризнее? А более непредсказуемым? Иногда мы придаём этому великому и неразгаданному жизненному пути человечества, всех или каждого по отдельности, какую-то предрешенность, предначертанность и прописанность, считая роковые события заранее кем-то выбитыми на скрижалях небес, но что, если судьба – это что-то легкомысленное и переменчивое, вертящееся, как флюгер, только не от ветра, а от наших собственных решений? Никто и никогда не ответит с точностью на вопрос о том, сколь важную роль играют наши волевые решения, или же не играют её вовсе, приводя нас любыми закоулками к тому, что рано или поздно всё равно бы встретилось. В самый последний момент Лео узнал, что война с англичанами всё-таки будет, но не на суше, а на море, и французский флот, который должен был объединиться с союзническим испанским, готовился дать отпор флоту Англии, самому мощному, хозяину морей, разбившему несколько лет назад Наполеона где-то у берегов Египта. Конечно же, теперь тому хотелось реванша. Сухопутные его маневры были гениальными, в чем он убеждался раз от раза, но на воде слава всё никак не приходила. Всё из того же расчета, что воевать на востоке будет для него морально тяжелым, Лео принял решение отправиться на корабли, и там испытать воинское счастье. Рави, совершенно не обрадованный такой новостью, принялся разубеждать друга и уговаривать ехать вместе. Вместе с самим Бонапартом! Бить австрийцев! Дойти до Дуная! Но ничего не действовало. Пришлось напомнить Лео о том, что он ничего не смыслит в морском деле. И сколько раз он вообще плавал на судах, чтобы понимать в них что-то? Ни разу. Но молодой человек тешил себя надеждой, что драка на земле, и драка на палубе мало чем разнятся. Он же не в капитаны или моряки рвется, а солдат везде выполняет одни и те же приказы. И в один и тот же день, они с Рави направились в противоположные стороны, каждый веря в то, что поступает правильно. Но Лео иначе и не мог. Ухватившись, как за спасительную соломинку тонущий, он вернул свой боевой пыл и вновь вдохновился тем, что должен был обратить оружие за Францию, за монархию, за Наполеона, против давней и вечной соперницы, этого вездесущего великобританского спрута. Пора бы укоротить его щупальца. За считанные дни эскадра достигла бухты возле испанского берега, где стала готовиться к славным подвигам в дальнейших плаваниях. Лео быстро и легко освоился на борту корабля. Его не мучила морская болезнь, ему нравился соленый воздух, и, хотя это всё было ему чуждо, однако новизна и неизвестность будущего шептали, что он всё делает в верном направлении. И пусть моряки был народ грубый и простой, в чем-то похожий, но в чем-то отличающийся от сухопутной армии, Лео постарался завязать какие-нибудь знакомства. На войне нельзя быть совсем одному, истинная сила в единстве, в братской поддержке одного воина другим. И в первые дни, когда все были полны предвкушения скорых побед, когда представлялись одно за другим поражение англичан, мужчины сплочались и выпивали вместе, сходя на пристань, потом в город, находя какие-нибудь таверны и кабаки. Лео заметил, что дисциплина тут несколько иная, чем у тех отрядов, которые на своих ногах совершают длительные и трудные переходы, где они падают от усталости ещё до сражения. Среди моряков, несомненно, было весело, но пару недель спустя дворянину стало казаться, что он не в своей тарелке. А через ещё несколько дней на горизонте появился флот англичан… Линия кораблей растянулась и отрезала выход из гавани. Французы и испанцы оказались фактически запертыми в порту. Преобладание в виде инициативы перекочевало к врагу, хотя тот нападать будто бы не собирался вовсе, остановившись в недосягаемости, но в поле зрения. Готовившиеся и планировавшие что-то там французы уже не могли действовать по своему усмотрению. Сначала возникло много суеты. Потом, когда с картиной покачивающихся на волнах каравелл смирились, в рядах поутихло веселье, и распространялась, как эпидемия, сумрачность. Лео почувствовал себя в изоляции, совсем как их заблокированные корабли. Все вокруг обсуждали, что и чем может обернуться, обговаривали возможные тактики и хитрости, но поскольку парень мало что понимал именно в морской терминологии, не различая бакштага от фордевинда, да и вообще в жизни на корме, ему трудно было представить, как же отразится тот или иной маневр, и чем всё может закончиться. Флотилии выглядели красиво и, частое заблуждение, хрупкая и беззащитная красота, не ассоциирующаяся с опасностью, завораживала. Белые паруса, надувшиеся, чтобы принести сюда англичан во главе с Горацио Нельсоном, пока были спущены. Противники приглядывались друг к другу, оценивая силы, расстановку, упражняясь в строительстве выигрышных стратегий. Лео любовался маленькими издалека суденышками, и почему-то его охватывала мысль, что там, невидимые ему командиры, капитаны, адмирал, знают намного лучше, что делают, чем те, что собрались по эту сторону. Бесконечно находиться запертыми в порту союзнические силы не могли. Моряки на берегу долго пребывать не в состоянии, и когда их не выпускают обратно в море, характер их становится скверным, жестоким и агрессивным. Лео, не склонный к переменам настроения, ощутил это на себе. Тем знакомым, которых он завел, уже не было дела не до чего, кроме приговаривания ежедневно, ежечасно «скорее бы в бой!», «засиделись, пора в атаку!». Все поневоле, как по цепочке, заражались желанием битвы, сражения. Имя Нельсона одновременно несло страх, неуверенность, и вместе с тем яростную отвагу одолеть этого непобедимого флотоводца, желание показать миру и Наполеону, что кто-то в состоянии скинуть с пьедестала победителя этого человека. Месяц прошёл в ожидании, подготовке, обсуждениях, нескончаемых воображаемых битвах на словах, где старые и матёрые вояки обрисовывали, как ловко и молниеносно потопить всех этих глупых британцев. Юные впитывали их речи в себя и, неустрашимые, уже кричали о том, что пора бы перестать щадить Нельсона с его деревянными лодчонками, нужно выйти навстречу и разнести их в щепки. На бортах прочищались пушки, проверялись на готовность все орудия. Лео испытывал облегчение и радость, что наконец-то всё к чему-то идёт. Он числился за кораблем, который был одним из передовых. Он сам так захотел. Ему претило оставаться в тылу, когда начнётся схватка. Ему хотелось собственными глазами увидеть Нельсона, если что-то возможно будет увидеть, когда загрохочут пушки. Дым, брызги, оглушающий грохот, древесная стружка, летящая от ломающихся досок – так, вполне реалистично, представлял себе Лео то, что подкрадывалось день ото дня. И решающий момент настал. Судьба не только капризна, но и обладает чувством юмора. Иногда добрым, а иногда черным. Но всё-таки сарказм ей свойственен чаще, чем беззлобная ирония. Первая шутка судьбы заключалась в том, что верхи, командование французов и испанцев совершенно не разделяли энтузиазма низов, и всё это время рассматривали другие возможности. Флот должен был идти к Неаполитанскому королевству, где планировалась последняя высадка, и ни о каких перепалках с англичанами речи не шло. И когда девятнадцатого октября союзные корабли покидали Кадис, они брали курс четко на юг, к Гибралтару, желая уйти от англичан и ни разу с ними не столкнуться. Погода вышла недолго хорошей, а потом обращалась всё более отвратительной, ветер предвещал бурю, но судна, одно, второе, третье, до самого последнего, прорывались дальше, успокоенные бездеятельностью британцев в течение месяца и думающие, что те упустят или отпустят их. Расчёт не оправдал себя. Горацио Нельсон стройной линией повел своих парусных лебедей навстречу, перекрывая недальновидному Вильнёву, распоряжавшемуся французской морской силой, доступ к его цели. Прошло два дня, как они отплыли из Кадиса и вот, уже почти неожидаемые, неподалеку от мыса Трафальгар, англичане всё же дали понять, что прибыли сюда не смотрины вражеским кораблям устраивать, а сражаться. Лео был не на флагманском корабле, и искренне надеялся, что вот теперь-то бой завяжется. Вот-вот раздастся первый залп и борта пойдут на сближение. Он смотрел и ждал, и не только он. Но вдруг с корабля Вильнёва подали сигнал перестраиваться и возвращаться в Кадис. Вместо того чтобы принять бой, пусть и не из самой выгодной позиции, французы разворачивались и собирались укрыться в порту снова. Ропот прошёл по морякам. Были ли среди них трусы или все поголовно храбрецы, когда предводитель, тот, кто должен являть собой пример смелости, не являет его, каждый, самый тщедушный и слабый, обругает его и назовет испугавшимся мерзавцем. Порядок кораблей был нарушен, первые стали последними, а англичане вовсе не намеревались передумать. Они пустились следом, немного отставая, но было очевидно, что уж у них-то в этот раз хватит духа заставить с собой побороться. Несмотря на то, что в таких боях почти всё решала артиллерия, Лео поглаживал эфес шпаги и мечтал, что успеет ею сегодня воспользоваться. Вторая шутка судьбы имела несколько большие масштабы, чтобы увидеть которые, нужно было бы охватить взглядом чуть больше, чем происходящее в одном месте. Уехавший на восток Рави, вместе со всей армией Наполеона и им самим, этим великим человеком, тень которого уже повергала в трепет тех, кто верил в счастливую звезду, но был не на его стороне, вступил в бой буквально на пять дней раньше, чем флот Франции и Испании, где находился Лео. Дойдя до Дуная, находясь на территории Австрии, неподалеку от крепости Ульм, гвардия Бонапарта принялась за дело и, с передышками, за три дня разбила противника целиком и полностью. Очередная победа, очередные лавры. Французы ликовали, Наполеон торжествовал, Рави писал письма друзьям, воспользовавшись передышкой, даже не раненный, он взялся и за сообщение Лео, желая рассказать ему о том, насколько потрясающими были эти дни, насколько огромным был успех, сколько он увидел, пережил! Как прекрасно чувствовать этот сладкий вкус победы! Как прекрасно ощущать себя победителем! Как жаль, что Лео отказался ехать сюда, чтобы разделить эту радость, чтобы поучаствовать в великих делах их короля. Письмо отправилось с гонцом, но оно не могло успеть до того момента, когда корабли уже покинули Кадис, а позже и, благодаря лишь англичанам, всё-таки втянулись в битву. Первый залп прозвучал ещё до полудня, а последний, когда франко-испанская флотилия была повержена и разбита, до шести вечера. Вот так, пока на суше устраивали пир в честь победы, на море шли ко дну проигравшие, погибшие тонули в водах испанского побережья, а сдавшиеся в плен перебирались на борт к англичанам или оставались на тех уцелевших суднах, что были взяты на буксир и уводимы, как добыча. Как и представлял себе Лео, когда завязался бой, шум стоял оглушительный, среди обстрелов артиллерии падали замертво, отскакивали раненные, хватались за ружья, заменяли у пушек падших товарищей. Ядра разрывались там и тут, вода, сначала брызгами, а потом потоками через пробоины, сочилась повсюду. Уже через пару часов все были мокрыми с головы до ног. Кому-то приходилось драться, кому-то латать трюмы, чтобы сражающиеся могли держаться наплаву. Дым, крики, соль на губах, запах пороха и смерти, всё смешалось и заполняло пространство, пугало, и вводило в состояние аффекта, при котором большинство неслось напролом, не глядя на опасность. Видимость к вечеру портилась, особенно мешало то, что все потемнели от воды и выпачкались в крови и копоти. Иногда было не разобрать, где свои, а где чужие. Подпаленные или сорванные флаги уравнивали поданных двух королевств, иногда казалось, что дрались уже не за государство, а за себя, лишь бы выжить. На один миг Лео показалось, что на дальнем судне, флагманском, называвшемся «Победа», он увидел Горацио Нельсона, бесстрашно стоявшего у всех на виду и вдохновлявшего своих людей. Но потом одновременно прозвучал выстрел, сбивший адмирала с ног, и взрыв, уронивший Лео с проломленного корабля. Ударная волна и осколок мачты поранили его, едва дождавшегося вступления в ближний бой, когда пригодилась шпага, и Лео, оглушенный, без сознания, рухнул на какие-то обломки, подпрыгивающие на волнах от намечающегося шторма, так и не узнав, что Горацио Нельсон был смертельно ранен, но битва французами и испанцами была окончательно проиграна, и спасти их положение не могло даже убийство знаменитого адмирала.

* * *

Знакомый скрип рангоута, бьющиеся колыхания парусов и всё то же благоухание йода и соли ударили в нос и уши. Лео попытался приподнять лицо, но ощутил боль где-то в затылочной части. Всё-таки удар был неслабым, раз до сих пор отдавался в черепной коробке… Прядь волос помешала ему осмотреться, когда он открыл глаза, но стоило ему попытаться убрать её, как руки не послушались. И лишь полминуты спустя Лео осознал, что они связаны. Тревожно подняв голову, уже не обращая внимания на боль, молодой человек огляделся и нашёл себя в темном трюме, куда свет едва падал через маленький иллюминатор. Неподалеку дремал ещё какой-то мужчина, тоже связанный, постарше него. В другом углу сидел крепкий парень, чьи черты говорили о его простонародном происхождении. Это моряки? Они в плену у англичан? Их везут к берегам Великобритании? Или какой-нибудь её колонии? Как бы то ни было, судьба у него и этих людей должна быть разной. Он дворянин, и за него есть кому заплатить выкуп. А что будет с ними? Лео острее всего воспринял то, что у него отобрали оружие. Шпаги уже не было на бедре. - Куда нас везут? – с надеждой на то, что перед ним его земляки, спросил Лео на французском. К счастью, парень понял его и, пожав плечами, как-то безразлично и хмуро ответил: - На продажу. - На продажу? – переспросил Лео. Облизнув пересохшие губы, он ощутил, как они потрескались от морской воды, в которой он провел какое-то время. Как долго? – Англичане продадут нас на родину? - Англичане? – теперь уже повторил его сосед. От их разговора зашевелился третий. – Откуда им тут взяться? Нас продадут на каком-нибудь своём базаре марокканские пираты. Лео не нашелся, как среагировать. Пираты? Да, битва была не так уж и далеко от мира, принятого считать варварским, исламским, где внутри себя самого царила неподкупная до жестокости строгость, а по отношению к миру внешнему, христианскому, точно такая же неизменная, безнравственная вседозволенность. Но и не настолько близко они сражались… неужели он каким-то образом был отброшен от места сражения и его подобрали эти морские разбойники? Этого ещё не хватало… Словно в ответ на его мысли, послышались шаги на лестнице, и через мгновение перед ними, отгороженный металлическими прутьями от пола до потолка, предстал по всему виду отъявленный бандит. На лице его покоилось два почти параллельных шрама, но один испортил эту ровность легким наклоном в сторону второго. Возраст неизвестного определить было трудно, к тому же, лет добавляла черная борода. Однако глаза выглядели глазами зрелого и сильного мужчины. - Ну что, аристократ, пришёл в себя? – спросил у Лео пират с легким акцентом. Создалось впечатление, что он знает французский только для того, чтобы на нём проводить сделки или оскорблять кого-то, а большие тонкости языка ему не нужны. Молодой человек поджал губы. По нему нетрудно догадаться, что он не землепашец и не ремесленник. Открыв дверцу в решетке, являвшейся половиной от этой самой решетки, мужчина подошёл к Лео и, поднимая его за шкирку рукой без полутора пальцев, потянул на выход. Дернувшийся, чтобы стряхнуть с себя хватку, Лео пошагал сам, высматривая вокруг что-нибудь, что помогло бы ему развязать руки. Впрочем, если он не найдёт никакого оружия, то что ему даст свобода рук на корабле, кишащем пиратами, к тому же в неизвестном отдалении от берегов Франции? Из Марокко вплавь он вряд ли доберется до Европейского континента, а отвоевать судно в одиночестве – горячечная фантазия. Почему-то ещё приходящему в себя сознанию вспомнился Эн. Если бы с ним был хотя бы один такой умелец, то, возможно, шансы на успех ещё имелись бы, но не в данном случае. На поверхности, на палубе сияло солнце и ярко-бирюзовый день, наполненный слепящей водной гладью со всех сторон до самого конца, докуда хватало взгляда, легким бризом холодил кожу. Темные паруса, которые на слух, от звуков их пульсирующего на ветру биения, представлялись такими же белоснежными, как и паруса всех военных флотов, были самыми что ни на есть пиратскими. Мужчина толкнул Лео дальше, ведя к человеку впереди. Крупный и тоже бородатый, непроницаемый и зоркий, он смотрел, как к нему подвели пленника, которого пихнули в спину, роняя на колени. Стукнувшись ими через высокие сапоги о доски палубы, Лео недовольно покосился на того, перед кем его заставили опуститься. Один из повелителей морей, пока не столкнётся с каким-нибудь более сильным конкурентом. От военных кораблей они просто уходят, а между собой порой вступают в склочные бои. Вспомнив о том, как Вильнёв пытался уйти обратно в Кадис, Лео не выдержал и посмотрел капитану пиратов в глаза. - Что случилось с французским флотом? – Тот, что привёл его, быстро перевел вопрос на арабский. Главный бросил короткую фразу, которая, судя по всему, была разрешением рассказывать, а не самим рассказом, поскольку в три слова едва ли он смог бы вместить всё то, о чем заговорил переводчик. - Почти весь потонул. Ошметки от него ещё прибиваются к скалам, - корсар засмеялся, видя негодование и разочарование Лео, близкое к личной трагедии. Франция в очередной раз проиграла морское сражение! И если корабли, действительно, потонули почти все, то никогда уже ей не побороть Англию. Та не впервые доказала, что хозяйка она, что на воду никому, кроме неё, лучше не соваться. Разве что вот таким негодяям и преступникам. Капитан что-то спросил, и его помощник продублировал на французском: - У тебя есть кто-нибудь с деньжатами, кто мог бы заплатить за тебя побольше? Наш благородный Юсуф согласен продать тебя тому, кого ты назовешь, если у него будет необходимая сумма, - Лео посмотрел на них поочередно. У него есть дальние состоятельные родственники. Делом чести будет выкупить носящего титул, да ещё и военный мундир родственника. Но зачем ему это? Вернуться во Францию, чтобы видеть осуждение и презрение за то, что он участник проигранной битвы? Самому нести этот позор на своих плечах… Лео не мог представить, как осмелиться говорить об этом, как будет вспоминать о своём первом серьёзном сражении за Францию, которое так бесславно, вместе со всеми, проиграл. И отягощать собой родню - это так низко и неприятно! Молодой человек покачал головой. Главный корсар коротко фыркнул, сопроводив это каким-то словом. Приведший Лео сюда опять схватил его за шкирку и начал поднимать, когда из кармана штанов Лео, наконец-то высохших и переставших облеплять его ноги, выпал медальон. Тот самый, дарованный ему Эном. Привлеченные звоном пираты уставились на серебряный круг с изображением башни. Отпустив Лео, мужчина со шрамами поднял его, завертев между пальцами. Посерьёзнев и воззрившись на капитана, он немедленно передал ему находку. Лео хотелось броситься и отобрать свою вещь, но связанные руки по-прежнему не давали ничего предпринять. Главный пронзительно впился глазами в порабощенного, что-то тихо вопрошая. Переводчик спохватился: - Ты один из них? - Из кого – из них? – насторожился Лео. Что они поняли по этому медальону? Почему так напряглись? Корсары вновь переглядывались, переговариваясь. - Что ты делал в Кадисе? – вдруг спросили его. Дворянин окончательно растерялся. Он думал, что это известно и ясно. Там воевали. И он в том числе. На стороне Франции и Наполеона. - Я… выполнял свой долг, - ответил, как думал, Лео. Возникло молчание. Его снова осматривали, как кого-то нового. Какую информацию передал им подарок Эна? Что в нём было такого? - Мы высадим тебя в Тунисе, когда будем там, - сообщил пират решение своего командира. Сунув ему медальон с башней обратно в карман, мужчина принялся развязывать ему руки. – Там найдёшь своих и скажешь, что мы не знали, кто ты, - изумленный до глубины души, Лео потёр освобожденные запястья. – Надеемся, ты и дальше сохранишь ваш принцип невмешательства и не попытаешься напасть на нас? Иначе мы немедленно вернём тебя в трюм. - Сейчас у меня нет причин нападать на вас, - сказал Лео, не представляя, что будет делать в Тунисе и каких «своих» искать. Эна и ибн Бина? Он их толком и не знает. Неужели они тоже пираты? Почему эти люди так всполошились, увидев их знак? Когда-то на Востоке боялись тамплиеров, но их больше не существовало, и столько веков прошло… и боялись их потому, что их доспехи и латы были непробиваемы и непреодолимы для сарацин. Они крушили беззащитных воинов в тряпках, как несгибаемая бессмертная машина, тогда их было из-за чего бояться, а будь они живы сейчас, чем держали бы врага в страхе? Лео вспомнил, как стоял рядом с Эном и испытывал невольный страх, страх неизвестности и непредсказуемости, когда понятия не имеешь, чего ждать от человека рядом с тобой. Но о каком принципе невмешательства идёт речь? Корсары разошлись, всё равно краем глаза наблюдая за Лео, однако предоставив ему передвигаться по собственному усмотрению. Вновь испытав то ощущение одиночества, что настигло его под конец среди моряков, Лео вздохнул, заметив, что свобода и одиночество слишком похожи, и почему-то чаще приходят вместе. Но в Тунисе, хотелось ему того или нет, ему необходимо было найти «своих», возможно, тем самым избавившись и от одиночества, и от свободы, которую несомненно придётся нарушить, присоединившись к кому бы то ни было. Кому нужно было демонстрировать этот тайный знак, известный не всем? Эн говорил, что кому-нибудь вроде него, но пираты что-то на него не походили, однако что-то поняли. До конца путешествия Лео делал вид, что тоже всё знает об этой башне и тех, из которых он явился. Сойдя же в порту Туниса, он проделал небольшое отверстие в медальоне и, продев сквозь него шнурок, повесил себе на шею. Мог ли он обратить на себя ненужные взгляды? Положившись на удачу, Лео зашагал по городу, полному людей, в основном мужчин или запрятанных с ног до головы женщин, снующих между рынками. Денег у него с собой не было, и если никто не откликнется на посылаемый им сигнал, то придётся найти кого-нибудь направляющегося во Францию, и попросить помощи. Здесь ему всё равно не место. Отдаться во власть очередным берберам ему не хотелось. Средиземное море по-прежнему настоящее разбойничье логово, и пересекать его лучше в надежной компании. Разглядеть или заметить что-либо в подобных местах было почти невозможным. Пестрение и суета, нескончаемый поток людей, привозимые рабы, увозимые слуги, путешественники, странники, торговцы, купцы, горожане, ростовщики. Лео на второй день, кое-как перебиваясь на воде и остатках еды, завернутой с собой с корабля, где его сносно кормили корсары, понял, что скорее у него украдут с шеи медальон, чем он кому-то нужному бросится в глаза. Бродить по Тунису можно было неделю, месяц и год, и это не гарантировало, что он наткнётся на тех, кого подразумевал Юсуф и его люди. Они ведь считали, что Лео сам знает, кого искать и куда идти. А если нет? К третьему дню он зарекся ждать чего-либо и взялся за поиски французов, которые помогли бы ему в сложной ситуации, в которой он оказался. Речь на всех языках мира можно было услышать на улицах, и родную отыскать оказалось не сложным. А вот найти среди понимающих его слова людей тех, кто понял бы и его положение, было совсем другой задачей. Купцы не видели никакой выгоды в его бесплатной перевозке, а военных здесь не было. Тщетно блуждая от одного причаливающего судна к другому, Лео истратил ещё два дня, много сил и остатки провизии. Не собираясь надолго прижиться в чужой стране, он понял, что либо ему придётся начать здесь подрабатывать каким-либо образом, либо предпринимать радикальные меры по попытке покинуть этот край. Лео достал из кармана медальон, спасший его от плохого отношения пиратов, и между тем заведший в тупик. Сам по себе он был из серебра и наверняка чего-то стоил. Что, если предложить его какому-нибудь торговцу за перевозку? Похоже, это оставалось последней возможностью. Проведя полчаса сидя, держа в руке дар от парижского бретера, Лео прощался с ним и загадкой, которая уйдёт безвозвратно вместе с последней зацепкой. Вряд ли ведь, вернись он в Париж, Эн встретится ему когда-нибудь снова. Разыгравшаяся во дворе монастыря над погребенным средневековым рыцарством фальшивая дуэль, продемонстрировавшая владение оружием высшего мастерства навсегда останется в памяти, но когда-нибудь превратится в ощущение сна. Двоякие намеки Эна, его странная, но чем-то притягательная философия дополняли его умение фехтовальщика, и тоже казались чем-то необычным и нереальным. Не спешащие помогать торговцы одарили Лео в Тунисе новостями о событиях под Ульмом. Наполеон выиграл. Но при Трафальгаре он проиграл. Разве может так быть, что кто-то проигрывает и выигрывает одновременно? Настраиваясь на расставание с медальоном, Лео размышлял обо всем, что пережил в последние три с лишним месяца. Эн, живущий, словно забавлялся надо всем, сказал, что когда Лео наиграется, то будет готов, но Лео считал, что именно он занимается серьёзнейшим делом, ставя на кон жизнь, рискуя ей, борясь с честью и совестью. Однако, наиграться, выиграть и проиграть – везде один и тот же корень «играть». А игра, как известно, это иллюзия, не имеющая никакого отношения к действительности, это созданные декорации и придуманные правила, которые можно отменить в любой момент. Из игры можно выйти, в неё можно вернуться, а из настоящего можно только умереть. В войнах умирали, так разве можно было назвать их игрой? Да, но из войн можно было выйти до того, как погиб. Можно было и вступить в них снова. Кто же этим занимался? Короли. Правители. Умирали те, кто участвовал в войне по-настоящему, а Англия и Франция, вернее, представители их в виде государей, продолжали жить, вступали и выступали из этих игр, играли в войны… Наполеон одновременно проиграл и выиграл, но он сам жив, а тысяч людей, что бились под Трафальгаром, уже нет в живых. До Лео с какой-то непереносимой ясностью стало доходить то, что пытался донести до него Эн. Настоящее, реальное, действительное, истинное, осязаемое и существующее происходит лишь тогда, когда мы перестаём пытаться выиграть, когда перестаём проигрывать, а, стало быть, играть вообще. Тогда мы начинаем жить. Жить, совершая что-либо не ради завоеваний, славы ли или богатства, почестей или сердца прекрасной дамы, а ради счастья и самой жизни, ради того, чтобы были мир и покой, чтобы были друзья и любовь, а не победители и поверженные. Черт возьми, какая разница, кто кого одолел, если это всё лишь представление и игра? Те, кто были при Ульме, восхищаются великолепием гения французского короля-генерала, а те, кто понес урон, выйдя из Кадиса, вряд ли скоро избавятся от горького осадка неудачи. А ведь они один народ. Лео напрочь запутался, хотя ощущение нащупанной истины не покидало его. Всё как-то вдруг обесценилось, кроме жизни и возможности вернуться на родину. Он бился за неё, а в результате попал неизвестно куда, едва не умер, и никому нет до него дела. Его никто не станет искать, если он сам не вернётся. Его признают героем морской битвы. Посмертно. И это тоже будет иллюзия. Считаться проигравшим и погибшим, когда ты жив и относишься к той армии, которая победила при Ульме. Башня на медальоне блеснула на солнце, отражающемся от невыносимо белых стен домов Туниса, подмигивая. Пощурившись, Лео отвел от него глаза и заметил, что рядом стоит человек в возрасте, и смотрит на него. Он был преклонных лет, но назвать стариком его было нельзя. Он именно что был человеком, прожившим много-много лет, но не старцем. - Вы о чем-то так серьёзно размышляли, юноша, - обратился он к нему на ломаном французском. Лео поспешил убрать серебряное сокровище в карман, но видел, что глаза мужчины заметили его амулет. – Вы недавно в Тунисе? - Четверо суток, - постарался Лео быть дружелюбным, хотя не любил лишнего интереса к себе. - И каким ветром вас сюда занесло? - Случайность… - улыбнувшись тому, о чем размышлял, Лео добавил: - Доигрался, можно сказать. - Как долго мы остаёмся детьми, не правда ли? Играем и играем, - незнакомец тоже улыбнулся. – Иногда нам кажется, что мы повзрослели, но несерьёзность поступков выдаёт нас с головой… и тогда мы начинаем оправдываться, что всего лишь сохранили молодость души. Как будто молодость души не может сочетаться со зрелостью разума! - Вы правы… нет ничего плохого в том, чтобы повзрослеть. Напротив, это необходимость. - Вы выглядите уставшим. - Увы, все эти ночи я спал на улице, не найдя никакого приюта, и, признаться, измотан своими злоключениями. - Могу я предложить вам кров? – Лео приободрился, встав. - Вы не шутите? - Не в этот раз. Идите за мной. Вас накормят и дадут свой угол под крышей, - медленно тронувшись, мужчина, смуглый и с достаточным количеством морщин, глубокомысленно заметил: - В башне всем хватит места.

* * *

За месяц до нового года Наполеон выиграл самое знаменитое своё сражение при Аустерлице, разбив превосходящие силы императоров Франца II и Александра I. Рави участвовал и в нём, получив легкое осколочное ранение в плечо. Незадолго до этого он получил известие о разгромном фиаско франко-испанского флота, направлявшегося к Гибралтару, но вынужденного принять бой с англичанами. Лео пропал там же, не ответив на его письмо, и с тяжестью на сердце виконт посчитал друга погибшим. Он корил себя за то, что не уговорил того ехать вместе с ним, биться с австрияками, упустил возможность спасти того… совесть мучила. После 1805 года перед Наполеоном расстелилась белая полоса, сопровождавшаяся удачами и влюбленной Фортуной, но, как и все женщины, она не обещала вечных чувств. Семь лет побед и славы привели Бонапарта в Россию, где Фортуне, привыкшей к хорошим условиям, не понравились слякоть, бездорожье, грязь, морозы, не лучшие условия проживания, неопрятные диковатые люди, отличавшиеся от европейцев, и она улетела прочь, оставив Наполеона одного в горящей Москве. Наверное, напоследок она хотела согреться, но увидев, что натворила, скрылась без вести, дабы не нести ответственности. За эти годы Рави получил много наград, повышений и поклонниц, поскольку участвовал почти во всех сражениях Наполеона. Был он с ним и в непонятной, холодной и негостеприимной России, из которой потом остатки французской армии бежали, рассыпаясь и редея, от голода и снегов. В Париж добралась маленькая часть того великого войска, которое шло на восток, заставляя всех креститься и дрожать под его натиском. Желая отогреться и набраться сил (после России никак не покидало ощущение, что всё время холодно), Рави квартировался там же, где и семь лет назад, сняв комнаты этажом ниже. Старые и новые, но уже заживающие раны иногда давали о себе знать, ноя, и он лежал, предаваясь ностальгии. У него был замечательный друг, и хотя мимо него за столько времени прошла череда разных людей и лиц, он всё равно вспоминал Лео, полного благородства и незыблемых принципов чести. Как он уважал и восхвалял Наполеона! Как он огорчился бы сейчас, узнай, что император вынужден был отступить, капитулировать, а по пятам мчатся армии иностранных держав. Рави успокаивал себя, что Наполеону и прежде бывало нелегко, и это поражение в России ещё не конец. Это ничего не значит. Французы отдохнут и вновь ринутся в бой. Нужно собрать ещё людей, слишком много их не вернулось из похода… Рави презирал всякого, кто избегал службы, когда страна, нет, империя нуждалась в каждом ружье, в каждом клинке. Одним из подобных был этот дуэлянт, опять откуда-то взявшийся Эн, столько лет отсутствовавший в столице. Рави знал, что тот не воевал и никогда не участвовал ни в одной войне, ни в одной честной схватке. Трус! Его самодовольная улыбка раздражала, пусть и была вполне сдержанной. Не в состоянии сидеть в четырех стенах, Рави оделся и вышел пройтись. Париж преобразился стараниями Наполеона, восстановился, отряхнувшись от революции, республики и директории, расширился, хотя всё ещё оставался той ещё клоакой, где чистое место искалось с трудом, и обувь нужно было отчищать после каждой недолгой прогулки. Толпа была не такой обильной, как когда-то. Мужчин стало заметно меньше, выражения глаз и губ женщин окрасились драматичностью и тоской. У скольких погибли мужья, отцы, братья, сыновья? Поскользнувшись, но устояв, Рави задел кого-то плечом и, выпрямившись, развернулся, чтобы извиниться, произнеся «прошу прощения» прежде, чем увидел, кто шел рядом. - Ничего страшного, - сладко улыбнулся Эн, и Рави пожалел, что вообще открыл рот. Рядом с бретёром шла молодая и очаровательная парижанка, похоже из дворянок, и в их ощущающемся настроении порхало кокетство. – Приятно видеть вас целым и здоровым. Давно в Париже? - Не очень. Знаете ли, воевал, - натянуто улыбнулся Рави. – А вы? В каком были полку? Корпусе? – не удержался он от возможности уколоть Эна тем, что тот не выполнял своего мужского долга. Но у того на этот счет была своя точка зрения, которой он не постеснялся: - Что вы, какая война? Это не моё, если бы мы все полегли там, откуда бы взялись какие бы то ни было люди во Франции? – Едва не скрипнув зубами, Рави закалял свою выдержку. - Если бы нас было больше, возможно, мы не проиграли бы под Москвой… - Если бы нас там было больше, есть стало бы нечего неделей раньше, и умерло бы там тоже больше, - Эн был уравновешен и спокоен, и говорил о погибших так, словно это были чучела или куклы. Верх цинизма и равнодушия! – Я предпочел содействовать сохранению рода человеческого, а не его истреблению. - Мне кажется, в этом есть доля трусости, - не удержался от дерзости Рави, запоздало подумав, что может получить перчатку в лицо, с этого Эна станется. А у него ещё рука не до конца зажила… - Извольте, - безмятежно пожал плечами Эн. – Если бы пришли ко мне в дом и напали, я бы защищался, а не бежал. А пытаться убивать где-то там, непонятно за что… вам понятно за что? – перешел он на вопросы. Рави запнулся. В каком это смысле? За императора, честь… - Только не говорите про Наполеона и родину. – Предвосхитил его Эн. Девушка рядом смотрела на него во все глаза, щеки её пылали, но было ощущение, что она толком не вслушивается. – Наполеон же не за вас сражается, почему же вы должны за него? А Франция тут, границы её известно где, так почему же бьются за неё в тысячах миль восточнее, не отбиваясь, а нападая? Мне не понять, простите. - А когда русские и прусаки придут сюда, вы тоже не вступите в бой? – посуровел виконт. - Теперь – нет, - махнул рукой Эн так, словно послал к черту всех императоров вместе взятых. – Если бы они пришли первыми, то вступил бы, но после того, как Наполеон привел их за собой, я вижу в их натиске некоторую закономерность. Знаете, если бы я сходил в дом напротив и устроил там пьяный дебош, вся улица бы посчитала справедливым, если бы жители дома напротив потом пришли ко мне, и разнесли всё точно так же. Жертва тот, на кого нападают без повода, а не тот, кто спровоцировал свои неприятности. Как-то очень глупо вести себя необдуманно, лезть на рожон, а потом плакаться, жаловаться и искать защиты. - Если вас послушать, может статься, что жертв нет вообще… - Есть. Они обычно слабы и не в состоянии за себя постоять, женщины и дети, например, - Эн улыбнулся девушке, бросив на неё взгляд, который она жадно поймала, после чего опять повернулся к Рави. – А Наполеона я категорически к слабакам не отношу. - Вы говорите об императоре, как о каком-то… - Забияке и зачинщике кровопролития европейского масштаба? Да, и это самое вежливое, что я могу сказать. Он не хуже Робеспьера, Дантона и их товарищей, конечно, но что-то есть в нем такое, что моя миролюбивая натура не принимает. - Это вы-то миролюбец? – Рави хмыкнул, собираясь закончить разговор. – У вас, похоже, нет чести. - Если под ней подразумевают необоснованное стремление расстаться с жизнью или отдать её за сомнительные блага, которые в любом случае достанутся не мне, то да, пожалуй что у меня нет чести. – Виконт удивлено поглядел на него. Его всё ещё не вызывают на дуэль? Но ведь все знают, что Эн тот ещё головорез, как же люди оказывались с ним один на один при секундантах? Не имея намерения вывести его из себя, Рави кивнул, показывая, что откланивается. – Мсье! – задержал его Эн. – Кстати, всё никак не получалось вам передать привет от вашего давнего друга… - Моего друга? – усомнился Рави в том, что у него с этим человеком в черном есть общие знакомые. Однако когда он услышал имя Лео, то сначала принял это за розыгрыш, потом хотел оскорбиться, а затем, собравшись с мыслями, всё же спросил: - Неужели он жив? - О! Живее нас с вами, если есть куда… - Эн посмеялся. – Он сейчас в Париже. Если хотите, я могу ему сказать… - Я хотел бы с ним встретиться! – оживился Рави, радуясь и не представляя, где столько лет мог пропадать тот, кого давно в мыслях похоронил? Всё ещё не очень доверяя Эну, однако, ради встречи с Лео, он решил избавиться от части той неприязни и презрения, которые бурлили сами собой, стоило увидеть этого типа. На следующий день он получил записку, приглашающую его во двор аббатства святой Женевьевы. Зная это место, виконт быстро собрался и направился туда. Ветреный и студеный вечер заставлял кутаться в плащ, поднимая воротник. Старые рушащиеся стены хранили молчание в сумерках, не было слышно ни звука чьего бы то ни было присутствия, но когда Рави завернул за калитку, то увидел высокую и статную тень. Опознавая её, вспоминая и разглядывая, он в результате различил в силуэте знакомые черты. Это был Лео. Быстро подойдя к нему, Рави протянул руку и, так же без слов, пожав их друг другу, они обнялись. Лео изменился. Он не был таким бледным, как раньше, его кожа потемнела, а сутулость, хоть и осталась, выражала уже не стеснение или неловкость, а осторожность и опыт. - Боже мой… где ты пропадал столько времени? – не мог поверить своим глазам Рави. - Я… выполнял свой долг, - смущенно улыбнулся Лео, вспомнив, как часто говорил эту фразу, и насколько разные вещи подразумевал под ней когда-то и сейчас. - Ты воевал? Ты был в походах? - Если ты говоришь о Наполеоне, то нет, в его походах я не был, - Лео указал рукой на укромную нишу в стене, куда не задувал ветер, и они отошли от центра двора. – А ты? Всё так же при мундире? - Разумеется! – с некоторой гордостью признал Рави. - Ещё не наигрался? – вежливо полюбопытствовал Лео. - Наигрался? – сведя брови, непонимающе покачал головой друг. Вздохнув, Лео не стал уточнять, что он имел в виду, а принялся рассказывать о себе, о том, как выжил после Трафальгарской битвы, как был подобран пиратами, отвезен ими в Тунис, как прожил там около года у одного мудрого старика, научившего его многому. Как вызволял из неволи рабов, привозимых с берегов Италии, Испании и Франции, как совершенствовался в фехтовании и искусстве борьбы, как сражался с корсарами, нападавшими на беззащитные деревеньки, как вызволял невинно приговоренных к казни из тюрем, как пытался делать всё, что зависело от него, чтобы насилия и несправедливости становилось всё меньше. Он только не стал говорить, что теперь заодно с Эном, который вечно провоцирует дуэли с откупившимися от правосудия богатыми подлецами, убивает нечистых на руку чиновников, преступников и убийц. Он не стал говорить о том, что вступил в орден, который все давным-давно считают не существующим более. Орден рыцарства, добровольно обрекшего себя на безвестность, ради истинно благородных поступков, потому что рыцарство и мужество не в славе, а в пользе, не в величии, а бескорыстии. Рыцари, погребенные под неверным пониманием подвигов и оставшиеся бы непонятыми, скажи они, в чем заключается их честь и доблесть. Истинные рыцари, позволяющие заменить себя образом безрассудно храбрых, идущих на смерть во имя каких-то там абстрактных идей свободы, равенства или воцарения определенной личности на престол. Пусть, так даже лучше. Жаль только, что люди перестают понимать, в чем настоящая ценность человеческой сущности. Не в известности и количестве побед, а в умении прожить жизнь, а не сыграть в неё. Однажды поняв это, так просто перестать беспокоиться о ненужном и гнаться за напрасным. Лео посмотрел на Рави, договорив. Не стоит объяснять ему это, разжевывая. Он дал намек и подсказку, и если в друге есть огонь правды, то он сам придёт к этому. Лео хватило одного сокрушительного поражения, чтобы понять, насколько всё это глупо. Рави же, шедший семь лет за Наполеоном, впервые стал проигрывать. Да, как часто из игры не выходят, пока выигрывают... хочется продолжать и продолжать. Но куда наивнее тот, кто в пух и прах проигравшись, спустив всё, поставив на кон всё, начинает брать взаймы, чтобы отыграться. Но жизнь, саму жизнь взаймы не возьмёшь, поэтому важно как можно раньше понять, как ею следует распорядиться, чтобы не погребать всё лучшее в прошлом, и не откладывать его на будущее.