Погребенное рыцарство

Долой последствия революции! Да здравствует монархия! Кто бы мог подумать, что не пройдёт и двух десятков лет после кровавых событий 1789 года, окунувших Францию в хоровод смерти, неуправляемые катастрофы и кардинальные перемены, как можно будет вновь не бояться быть дворянином? Тысячи голов летели из-под гильотины, среди них даже королевские, и ничего, казалось бы, не в силах остановить эту убийственную машину, поедающую жизни аристократов, не успокаивающуюся, пока не перерубит их всех… Однако спасшиеся были. Эмиграция устремилась во все концы Европы, ища защиты у иностранных держав, или просто крова у дальних родственников. Такой была и судьба Лео. Ему было девять лет, когда слугам удалось выдать его за своего ребенка и увезти подальше от террора, гремящего в Париже. Родителям избежать неминуемой гибели не удалось… Пересекая Сите, покоящийся посредине Сены, как болотная кочка, с северо-востока на юго-запад, молодой человек держался подальше от Дворца правосудия, бывшего королевской тюрьмой Консьержери. Правосудие! Как много его видели те стены? Лео знал, что там был последний приют и его семьи. Он плохо помнил события тех дней и ночей, когда нужно было покидать дом и куда-то ехать, ехать, ехать. Он не осознавал до конца происходящее, и настоящее вчувствование в беду произошло лишь несколько лет спустя, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать. Увидев на одной из площадей казнь, он вдруг понял, что произошло когда-то… Отчетливо вставали перед глазами картины домашнего уюта, потерянного на долгое время, комод, трюмо, шифоньера и канапе, на котором часто отдыхала за чтением мать. Лица, её и отца, он тоже хорошо помнил. Но особняк, в котором они останавливались каждый сезон, Лео уже не мог бы найти в этой сутолоке улиц и переулков. Принадлежал ли он им или они снимали его? Кто теперь даст ответ? Поместье, которым точно владела их фамилия, отобрали и разорили за годы революции и последующей Республики. И пусть император Наполеон объявил амнистию тем, кто пострадал тогда и вынужден был бежать, имущество никто возвращать не собирался. Состояние приобрести стало возможным другим способом – сражаясь за Бонапарта, вместе с ним. Воинская слава, служба и подвиги давали новую жизнь, открывали многие двери. Лео выбрал мундир не из-за этого. Ему не нужны были привилегии и почет. С тех пор, как в конце прошлого года Наполеон короновался императором французов, Лео почувствовал, как возрождается что-то, чего ему не хватало. Возвращается что-то утерянное, что-то, что было дорого его сердцу, потому что было связано с детством, закончившимся слишком быстро. Монархия – как сладко звучало это слово для того, у кого с ним ассоциировалось тепло материнских рук, её сладкие духи, музыка роскошных балов, светские разговоры отца, рассуждающего о плантациях где-нибудь на Мартинике или о том, что премьер-министр Англии Питт опять плетет какие-то интриги, которые вызывали здоровое патриотическое беспокойство у французского подданного. Сытость, радость, смех и безмятежность – вот чем была монархия для Лео, не успевшего увидеть за свои первые девять лет голода, нищеты и беспросветности существования народа, не выдержавшего и поднявшего бунт далеко не просто так. Прикрывая нос воротом плаща, Лео пошёл по тротуару быстрее, обходя конский навоз, стелящийся за экипажами, и отбросы, не всегда попадающие в сточные желоба, а потому превращающими путь пешеходов в страстотерпие, отмеченное всеми голгофскими муками. Был ли Париж его детства более приятным местом? Тот чудный град, который стоил мессы, по словам Генриха Четвертого, был ли он когда-нибудь за всю свою историю местом великолепным, чистым и восхищающим? Он не мог вспомнить, потому что передвигался в основном в каретах тогда, а для вольготных прогулок был ещё мал. Теперь же город явно был клоакой, где торгашество, комедианты, молочницы, рекламщики, таскающие на себе афиши, крестьянки, вояки и низшая аристократия наполняли улицы с утра до ночи, толкаясь и спеша, подвергаясь пыткам запахов и нежелательных прикосновений, громких криков, шума и досужих взглядов. Избежать этого можно было только если обзавестись лошадью, но это лишние расходы, которых позволить себе Лео пока не мог. Зачем он только поддался импульсу вернуться сюда, в эту страну, принесшую столько горя и несчастья многим? Тем более сюда, в самый центр этой котловины, засасывающей скорее авантюристов и любителей легкой добычи, чем доблестных парней. Ответа на этот вопрос не было. Он не мог не приехать, не вернуться, когда получил возможность, да только однообразие столичных дней и их бессменная тусклость, порожденная от смешения слишком ярких красок, угнетали и призывали к каким-то действиям. Одним из них наметилась поездка в Булонь, где Наполеон стягивал свои силы для нападения на Англию, эту вечную соперницу Франции. Годы шли, менялось время и власть, но не отношения между королевствами, разделенными Ла-Маншем. Постоянная борьба и конкуренции, постоянное желание обогнать соседку, занять первенство в Европе. И, что самое смешное, хотя народу не было от этого никакой пользы или выгоды, он полностью разделял чаяния своих предводителей, ведущих людей на бой. Но приобретения новых колоний, увеличение престижа и славы государства одаривало и одаривает лишь избранных, а выкрикивающую восхищения и чествования толпу продолжают использовать и считать пушечным мясом, годным для игр больших господ. Временами Лео осознавал это, но не сейчас, когда желание покинуть Париж стало невыносимым, и воинская доблесть виделась первейшим делом каждого настоящего мужчины. Не для богатства и вымещения ярости на враге, а только лишь чести и императора ради. Его взгляды полностью разделял пока единственный друг, приобретенный за то время, что он уже прибывал здесь, в съемных комнатах неподалеку от Пантеона – церкви святой Женевьевы, лишь недавно вновь ставшей храмом, а не республиканским мавзолеем, где хоронили убийц и идейных основоположников революции, а именно так их воспринимал Лео, как и многих других философов и пустословов. Виконт Рави – тот самый приятель, снимающий соседнюю опочивальню у той же хозяйки, - придерживался тех же мыслей о королях и их палачах, о подвигах и славе, только чуть более свободно и вслух, не держа в себе мысли, которые не считал зазорными. - Мсье, прошу меня простить, - Лео остановился, поняв, что обращаются именно к нему. Молодой человек, не старше его самого, был одет во всё черное: шляпу, перчатки, сапоги, и скрывал всё остальное под таким же черным, как крылья ворона, плащом. – Вы не могли бы подсказать мне, как пройти на улицу Клови, или Эстрапад? - Я иду примерно в ту сторону, - отвел от него взгляд Лео, не имея привычки разглядывать людей, как бы ни было любопытно. – Вы можете пойти за мной и выйдете туда, куда вам нужно. - О, благодарю! – живо зашагал с ним невольный спутник, озирающийся по сторонам с нарочитым видом ротозея, который никак не вязался с мрачностью его одеяния. Единственное, что заставляло его отвлекаться от изучения зданий вокруг – это обязанность смотреть под ноги, чтобы не вляпаться во что-либо очень неприятное, и оттого лицо незнакомца, как только оно замечало то, что требовалось обойти и избежать, сковывалось гримасой брезгливости и отвращения, морщило нос и поджимало губы. – А мерзко здесь, не находите? – прокомментировал он. - Вы имеете в виду этот район, или весь Париж? – быстро бросил взор на него Лео, облизнувшись и внимательнее смотря под подошвы, сутулясь в толчее людского потока. - Всю Францию, весь белый свет… вы знаете клочок земли, где не мерзко? – скептично, с излишним отрицанием прекрасного поинтересовался тот. - Пожалуй… около полугода назад я приехал из не самых плохих округов, где, конечно, и близко не было такой грязи, - наступив на доски, помогающие перебраться через рытвины, заполнившиеся отходами и вонью, молодые люди прошли по ним несколько метров. - Где нет грязи внизу, обязательно есть грязь наверху, - заметил темный француз, спрыгнувший на булыжную мостовую. – И я не о крышах, сударь. - А о чем же? – решил, на всякий случай, уточнить Лео. - О верхах, - поднял палец вверх неизвестный, но тотчас опустил его и улыбнулся. – А можно и не самых. Посмотрите на людей, разве в них скрывается меньше грязи, чем лежит на земле? - Я не задумывался о подобном, - пошел он медленнее, и спутник не отказался от повторения его скорости. - А о чем же вы думаете, когда идёте? Считаете камни под ногами? Вспоминаете, что ели на завтрак или название этой улицы? - Сен-Жак, - наконец-то прямо посмотрел на него Лео, но недолго. – Это самая старая дорога Парижа. - Чудесно, - получил он белоснежную улыбку. – Мои сапоги навечно запомнят эту встречу, польщенные древностью. Не обессудьте, но я всегда на всё смотрю с насмешкой. Или презрением. Не знаю, что и лучше. - Вон там поворот налево. Это площадь Пантеона, а за ней, если идти прямо, и есть улица Клови, - немного утомившийся от поверхностности и странных замечаний встречного, указал ему Лео. Из-за своего высокого роста он и так бросался в глаза, но в компании чуть менее высокого юного… дворянина, или кто он там был, они стали привлекать ещё большее внимание. Две девицы прошли мимо, облюбовав их своими завидущими глазищами. - Ещё раз спасибо, - посмотрел тот на перспективу. – Этот император перестраивает город так стремительно, а новые улицы появляются, как грибы после дождя, так что я ещё путаюсь в изменившихся кварталах, - заметив, что впереди образовалось столпотворение, вызванное представлением каких-то бродяг из предместий, Лео встал перед дилеммой, быть обтертым и затертым, протискиваясь сквозь него, или пройти ещё некоторое время с незнакомцем? Пожалев свою вычищенную с утра обувь, и без того пострадавшую от его шатаний по переулкам, Лео свернул туда же, куда указал человеку в черном одеянии. Став более молчаливым, тот провожал его до самого дома, у которого лишь их пути и разошлись. Прячась под полами широкой шляпы, с которой назад свисало пышное смоляное перо, незнакомец побрел дальше, и развевающийся от его широких шагов плащ иногда позволял видеть его длинные и тренированные ноги. Он нырнул куда-то за стену, где начинались останки прежнего аббатства святой Женевьевы, чьи основные здания снесли для прокладывания этой самой Клови. Более тысячи лет стояли каменные сооружения, помня и первых королей, и святых, и рыцарей, и ученых. Абеляр и Декарт знали эти стены, преподавали и освещали умы жителей Парижа именно в этом аббатстве, от которого ничего толком не осталось, кроме живописного клуатра*, башни, да часовни, среди которых пытаются возродить одно из первых старинных учебных заведений. Лео поднялся наверх, где столкнулся на лестнице с Рави, стоявшим у окна. - Ничего себе ты выбрал компанию! – вместо приветствия, разразился друг возгласом. Он видел, как вернулся домой Лео, когда читал небольшую книжицу стихов, ловя солнце сквозь замутненное пылью стекло. - А что в ней такого? – Лео посмотрел в это же окно наружу, но черный силуэт давно растаял. – Человек попросил указать ему путь куда-то сюда, и я предложил идти за мной. Ты его знаешь? - Лично – нет, но имел возможность наблюдать несколько раз его в деле… - И кто же он такой? – обычная меланхолия канула, и живой и неподкупный интерес озарил взгляд парня. - Кто бы точно знал? Его называют просто Эн, потому что откуда он приехал, и как его зовут – никому неизвестно. Этот человек – бретёр, за что получает огромные деньги, правда, постоянно находится на грани закона. - Бретёр? – пытался припомнить слышанное когда-то слово Лео. - Профессиональный дуэлянт, - пояснил Рави. – А поскольку дуэли давно запрещены, то проще назвать его коварным убийцей. И это абсолютно верно для него, потому что лучше, чем Эн, шпагой не владеет никто. Держись от него подальше, Лео, и никогда не вздумай с ним повздорить. – Сент-Этьен-дю-Мон прозвонил в колокол неподалеку от их пристанища. Стая голубей взвилась откуда-то с заброшенных чердаков в сторону высоких сводов бывших храмовых построек, сохранивших рефекторий**, но не залы служб. Революция разрушила судьбы, стены, устои, но, похоже, людей изменила мало. Они по-прежнему нарушали правила, не считались с чужими жизнями, готовы были на всё ради богатств и известности. Как и сказал сам Эн – разве скрыто меньше грязи, чем мы видим под ногами?