Что смерть соединяет

***

Он никогда не считал Лондон безопасным и приветливым городом. Ему никогда не нравился его суровый стариковский нрав. Наоборот, в его кривых закоулках и обветшалых домах таилось зло. Оно было с человеческим лицом – испитым, искривленным, в шрамах, но человеческим. Кёнсу не боялся такого зла. Ему казалось невероятным упасть на мостовую, пропитанную пролитым пивом и мочой, с ножевой раной в боку, полученной от забулдыги или вора. Но есть иное зло в мире – то, что живет на изнанке мира. Скрыто для обычного взора - оно таится в темноте. Именно его следовало бояться.

***

Кёнсу стоял на коленях перед скромным деревянным распятием. Его губы чуть шевелились, когда он произносил слова молитвы, знакомой с детства. Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum; fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. panem nostrum cotidianum da nobis hodie; et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris; et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo. Quia tuum est regnum, et potestas, et gloria in saecula. Amen. Тени в углах спальни сгущались все больше, Су сжал пальцы добела так, что руки казались вылепленными из воска. Он сбивался, путая слова, начиная заново. - Pater noster, qui es in caelis... На стенах блики свеч выгнулись уродливо, и из сгустка теней отделилась одна, антрацитово-черная. Он ощутил озноб, идущий по позвоночнику, и искоса обернулся. В углу комнаты стоял мужчина. Темнокожий, с насмешливым взглядом бездонных глаз. Су почувствовал что сейчас обмочится, когда тот шагнул к нему. Он вскочил, инстинктивно пятясь к стене с распятием. Губы не слушались, а тело обмякло. - Изыди, сатана, - еле проговорил Кёнсу. Мужчина улыбнулся сладко и опасно: - Ты думаешь, это меня испугает? Кстати, в этом столетии я предпочитаю, чтобы меня называли Каем. Он прижал его к стене и прошептал в ухо: - Ты принадлежишь тьме. Рано или поздно ты признаешь, что она живет в тебе. - Нет, нет, - бормотал До, пытаясь отстраниться, но тяжелое тело придавливало его к стене, и он задыхался от сухого жара, исходящего от человека. Су прохрипел: - Pater noster, qui es in caelis... Кай рассмеялся и прижался к его губам своими – полными и горячими. - Т-щ-щ, он тебе не поможет. Как не помог мне много веков назад. Его низкий тягучий голос вливался в сознание До. Кёнсу приоткрыл глаза – прямо перед его лицом затягивали в абсолютную тьму колодцы глаз пришедшего из тьмы. - Я ведь его дитя... И что он сделал? Отрекся от меня, как отречется от тебя. Не лучше ли принять свое предназначение и прийти в мои объятья? Тебе будет хорошо со мной. - Н-нет... - Так или иначе ты станешь одним из нас. Уже скоро. Кёнсу застонал, ощущая властные руки на своем теле. Кай улыбнулся уголком рта: - У меня напоследок есть маленький подарок. Он тут, в Лондоне. И он ищет тебя. Уже нашел. Ты страдал? Бедный... Мой брат заботился о нем. Ты же знал, что у меня есть брат? Тот, кто властвует в ночи. Мне достаются души, ему же – теплая кровь. Кай провел языком по губам Су и растворился в тенях. До судорожно выдыхая, сполз на пол, прикрывая голову руками и скуля. Кёнсу не знал, сколько прошло времени, но за окном стояла глубокая ночь. Он оделся, тщательно застегивая пуговицы рубашки, наспех пригладил волосы. В зеркале отражалось его бескровное лицо с горящими углями глаз. На мгновение почудилось, что это не его лицо, а лицо Кая. Он отшатнулся, и выбежал из дома.

***

Темза перекатывала свинцовые волны под Тауэрским мостом и лучше бы не знать, что она прятала в своих водах. Он остановил кеб. В свете луны блеснул шиллинг. Отпустив извозчика, он спешно оглянулся, запахнул пальто поглубже, и направился в один из самых старых районов города - прошел мимо Тауэра, выгрызающего своими зубцами куски ночного неба, и очутился в Уайтчапеле – лондонских трущобах, где разврат шел рука об руку с нищетой и смертью. - Дяденька, дайте пенни, ну дайте, - клянчил чумазый оборванец, не отставая от него ни на шаг. - Отвали, щенок, - буркнул Кёнсу, сбавляя немного быстрый шаг – дорогие ботинки то и дело увязали в грязи. Мальчишка обиженно хмыкнул, кашляя надсадно в ворот продранного пальто, и отбежал в сторону, пытаясь выпросить деньги у загулявшего пьянчуги на другой стороне улицы. Время от времени Су неприметно бросал взгляд через плечо, замечая, как за ним ползут по мостовой изломанные тени. Он быстро шел по темным улицам, еле освещенным газовыми фонарями, сунув руки в карманы тяжелого пальто и сжимая ноющую правую руку в кулак, пытаясь вернуть ей чувствительность. Он направлялся в порт Доклендс. Там, в условленном месте его уже ожидали.

***

Хань дул на озябшие пальцы, покрытые ссадинами и порезами. Он переступал с ноги на ногу, ежась от холода и проклиная тот день, когда судьба свела его с До Кёнсу. Раньше он мог спокойно ходить по улицам, транжиря заработанные меткой стрельбой и одурачиванием доверчивых зрителей деньги в кабаках, распевая пьяные песни и обнимая раскрасневшихся шлюх. Теперь же ему приходилось постоянно озираться - смерть ходила за ним следом. Он повел плечами – казалось, за ним кто-то наблюдает. Он машинально ощупал револьвер, с которым не расставался, и прищурился близоруко, выглядывая До. Над головой качались натянутые веревки, на которых висело серое, заношенное белье. Тут, в трущобах Лондона, дома жались друг к другу, образуя причудливые лабиринты – идеальное место для тайных встреч. В почерневших бочках на углах перекрестков горел огонь. Парочка бездомных грели руки подле. Мимо прошла совсем закоченевшая молоденькая шлюшка в дешевых чулках и полинявшей шляпке. Немытые рыжие волосы были уложены в подобие прически. Она оценивающе взглянула на Бека, затем заученно зашевелила синими губами – голос был надсадный: - Не хочешь развлечься? Он окинул ее с головы до ног, а затем равнодушно отвернулся – сейчас женщины интересовали его только с точки зрения живые они или живые-мертвые. Проститутка нырнула в соседний закоулок, закашлявшись и сплюнув кровь, а затем издав вздох облегчения. Деньги есть деньги, но предложив себя, она тотчас пожалела и внутренне молила, чтобы этот высокий мужчина с нездешним разрезом глаз не заинтересовался ею. Последнее время тут было не просто неспокойно, над этим местом витал страх. То и дело находились ее товарки в подворотнях. Они были белее снега, бескровны и пусты, как шкурки бабочек, а в их глазах стыл ужас, смешанный с наслаждением. Их выпивали досуха, оставляя на лилейных грязных шейках две покрытые запекшейся кровью ранки. Говорили, что это маньяк, но шлюха была уверена, что это дело нечистых сил. Она приехала сюда из Ирландии и уже слышала о таком от бабки. Много лет назад их приходской священник умер, и его похоронили ненадлежащим образом. После этого в домах стали находить мертвых людей с такими же ранами на шее. Священника изловили спустя несколько недель в доме его матери – бледного, с длинными зубами и горящими глазами. Она была уже мертва, а нечисть спокойно допивала остатки ее крови. Шлюха подумала, что возможно Бог смилостивился над нею, и сохранил ей жизнь – слишком пугающим был взгляд того человека, слишком белыми и острыми были зубы. Уж он бы смог сотворить такое. Он сжала в пальцах дешевенький крестик и поспешила прочь. Хань холодно ухмыльнулся, когда сзади раздались шаги. Он узнал До, и, не оборачиваясь, кинул: – Ты не мог скорее? Я уже в лед превратился. - Прости, - скривился Кёнсу, - Мне было нехорошо. Ты узнал, что нужно? Хань подозрительно взглянул на него: - Да, черт возьми. Я ошивался возле доков, осмотрел корабль и нашел несколько зацепок. Если все сходится, то он сейчас затаился в особняке Вэст-энда. Но это неточно. Мы можем ошибаться, и на самом деле искать надо даже не в Лондоне. - Нет, - уверенно проговорил Су. - Он здесь и ждет меня. Знает, что я его нашел. Кай не соврал. - Кто? – ошарашенно переспросил тот. - Кто мучил тебя все эти годы? Являющийся из тени, сатана или как его там? - Да, - выдохнул Кёнсу, - именно потому я опоздал. - Ну, прости, - смущенно пробурчал Хань, - прости, что таскался по этим трущобам весь вечер, чтобы накопать информацию, а тебе, оказывается, лично доложили из ада. Так что, пойдем? Но за этими легкомысленными словами скрывалась боль. Он не мог смотреть, как осунулся До, как он страдает молча, делая вид, что сильный и не нуждается в помощи.

***

Полгода назад Хань жил припеваючи в доходном доме, заливался дешевым виски и метко стрелял в цели на уличном шоу. А потом, после представления, напротив него сел невысокий юноша в черном пальто. Нервно сжимая трость с серебряным набалдашником, он сухо предложил: - Я знаю, что вы - лучший стрелок в Лондоне. Я предлагаю работу. - Какую? – сощурился он. – Где может пригодиться мое умение? Это убийство? - Возможно, - почти не разжимая губ ответил собеседник, - но плата устроит вас полностью. И не соврал. Пришлось убивать много. За все это время, вероятно, несколько сотен. Но его не мучила совесть. Ведь убивал он совсем не людей. С каждым днем Хань все чаще ловил взгляд Кёнсу, чувствуя нарастающее пламя желания. Ему хотелось сделать До только своим, чтобы срывать поцелуи и ловить стоны с его губ. Но он даже под страхом смерти не признался бы в этом. Не было никакого смысла, ни единого шанса – он это прекрасно понимал. Кёнсу был одержим одной целью – поисками. Его ничего не интересовало больше. До часто произносил эти слова: - Я не успокоюсь, пока не найду его. И сегодня Хань с тревогой и сожалением вглядывался в лицо своей неразделенной страсти. В эту ночь их кровавый тандем должен был распасться. Кёнсу нашел Мина.

***

Кёнсу и Минсок бродили по дому тенями. Они не могли найти слов для тех перемен, которые уже пришли в их жизнь. Гости сидели в гостиной, ожидая ужин и наслаждаясь превосходным шампанским и беседой. Их семьи дружили уже много лет, хотя их разделяли и религия и место рождения. Семья Ким были коренными лондонцами, прихожанами Англиканской церкви. Отец преподавал в академии наук, был членом географического общества и даже открыл несколько вершин. Последние полгода он пропадал в Индии - изредка посылая письма из экспедиции и громоздкие ящики с подарками – шкуры зверей, статуэтки, украшения. Мать Мина жила в вечном ожидании мужа, была сдержана, не любила выходы в свет, и в сыне души не чаяла. Семья До переехала в Лондон около двадцати лет назад совсем из другой страны, сбегая от ужасов революции. Они были ревностными католиками, ненавистными тут, но нашли тепло дружбы в семье Ким, купив поместье по соседству. Мин и Кёнсу были неразлучными. Все дивились, как двое столь разных людей могли найти общий язык. До был молчаливым и неприветливым, порой жестоким. Мин был открытой книгой для всех. Мир казался ему удивительным местом, преисполненным счастья и божьей благодати. На эти слова До кривился и говорил, что тот просто не выезжал дальше Вест-энда в Лондоне. Мин встряхивал рыжими кудрями и рассыпался искрами смеха. Солнечные искры блестели в его переменчивых глазах цвета янтаря. Минсок пошел по стопам отца, штудируя научные книги. Он изо всех сил старался снискать одобрение родителя. Кёнсу не понимал этого желания, но с усмешкой принимал его. И вот настал важный день. Мину наконец исполнилось двадцать один и он становился официально совершеннолетним. Впереди его ожидало блестящее будущее и заветная доля наследства, выданного отцом на начало самостоятельной жизни. Через несколько дней по настоянию отца он уезжал к нему в Индию – в свою первую экспедицию. Ужин был роскошен. Дамы сияли бриллиантами, мужчины в черных фраках только оттеняли великолепие их нарядов. После него мужчины перешли в курительную комнату. Кёнсу выпил несколько бокалов шампанского, ощущая легкость в теле, а теперь потягивал виски. Он вслушивался в светскую беседу, качая головой в знак согласия, но не поддерживал разговор. Слуга юрко метнулся к нему, оставив небольшую записку рядом, и исчез мгновенно. До пожал плечами и украдкой развернул листок. - К чему такая конспирация? - подумал он, узнав почерк Мина. Чуть дрожащей рукой на кремовой бумаге были выведены несколько слов: - Спустись в лабиринт. Кёнсу поставил хрустальный стакан на столик рядом с креслом, натянуто извинился и вышел. Быстрым шагом он направился к лабиринту из аккуратно подстриженных кустарников в центре сада возле поместья. В лабиринте было темно и тихо. Су двигался уверенно – он знал каждый поворот – так часто они тут сначала мальчишками играли, а потом гуляли с Мином, поверяя друг другу сокровенные мысли. Но каждый из них так и не смог открыть то самое важное, что таилось внутри. Им обоим казалось, что самое главное, озвученное и раскрытое, будет слишком непосильной ношей для другого. Он увидел его в центре лабиринта, рядом с мраморной статуей. На фоне молочного камня Мин, казалось, весь пылал – волосы, щеки, губы – сплошной пожар. Он нервно сжимал руки, силясь справиться с волнением. До выступил из темноты, шепнув низко: - И зачем ты меня звал? Тот дернулся болезненно, развернулся, вскинул на До блестящие темные глаза, хотел что-то сказать, но затем исступленно шагнул к нему и поцеловал в холодные, плотно сжатые губы, прижавшись всем телом. До остался неподвижен, и Мин забормотал, чуть всхлипывая: - Я... я не мог уехать так просто. Я не мог. Ответь мне. До чуть отстранился, испытующе всматриваясь в покрытое красными пятнами лицо. - Кёнсу, - он жался к нему как перепуганный котенок, - скажи мне, ты не чувствуешь ко мне того же, что я к тебе? Кёнсу молчал. По лицу Мина стекали слезы: - Не молчи! Я идиот. Ударь меня, только не молчи. Я не могу вот так уехать! Я все испортил? До возвращался к этому вечеру всякий раз, когда думал потом о Мине, и каждый раз находил оправдание себе, почему тогда повел так жестоко. Все потому что с самого рождения в нем таилось зло, и он всегда видел только темную сторону, изнанку этого мира. Всю жизнь он бежал от тьмы. Он устал от лечебниц и докторов, которые кардинально лечили его холодной водой и связыванием, от священников, прячущих взгляд при слове "одержимый". Много раз он задумывался о самоубийстве, раскаивался, исступленно просил бога забрать его к себе или даровать избавление. Тени сгущались все больше, и он сбивался, путая слова, снова и снова повторяя: - Pater noster, qui es in caelis... Но тьма отступала рядом с улыбчивым и лукавым Мином. Потому он не мог позволить Мину заглянуть в эту бездну голодных глаз. Оттого, не проговорив ни слова, он как ни в чем ни бывало вернулся допивать виски, пока Мин так и стоял в лабиринте, кусая губы и глотая злые слезы. Это не могло быть оправданием. Или это могло служить оправданием? Кёнсу не знал.

***

На утро Мин уехал, не попрощавшись. Он уезжал с тяжелой душой, укоряя себя за импульсивность, глупость и доверчивость. В сердце он увозил образ темноволосого юноши с презрительным взглядом. Человека, что превратил его сердце в кровоточащую рану. А спустя несколько месяцев пустой корабль пришвартовался в порту Лондона. Груз был нетронут, команда исчезла. Сыщики оцепили док, но ничего подозрительного не нашли. Только в трюме обнаружили рыжеволосого парня. Мин приехал обратно. Мертвый и немой. Заботливо уложенный в ящик. Дело не получило громкого резонанса. В теле опознали наследника сэра Кима. Корабль призрачным видением высился над морем в доке, заколоченном досками с устрашающими надписями "чума" - предостережение для излишне любопытных глаз и ушей. Похороны прошли тихо, обо всем были оповещены только самые близкие. Кёнсу тотчас приехал из Лондона в поместье и пришел на церемонию. Он машинально проговорил соболезнования еле стоящей на ногах матери и самолично положил белую розу на крышку закрытого гроба. Тело бережно отнесли в фамильный склеп. А спустя месяц Кёнсу приснился Мин. Он плакал, умоляя спасти его от тьмы, что сгустилась вокруг. Из его глаз текли кровавые слезы, а рот искривился в горестной гримасе. Су проснулся в холодном поту, по привычке забормотав слова молитвы. Через несколько дней До уже знал, что тело пропало, и все следы ведут к странному кораблю в порту. В его жизни появился смысл и цель – найти и спасти, тем самым искупив свою вину. Кёнсу хорошо знал, что такое жить во тьме. И никому бы не пожелал таких страданий. Особенно Мину. Он надеялся, что тот поможет ему с поисками, подавая знаки. И не ошибся в своих предположениях. Но сны и подсказки не были мольбой о помощи - они были злобной издевкой - в Лондоне стали пропадать люди. Они, как хлебные крошки из сказки, вели его к рыжеволосому уже не человеку.

***

Хань нетерпеливо переминался с ноги на ногу, окидывая взглядом темный особняк. - А если он не тут? - Нет, - скорбно проговорил Су. – Это исключено. Он мялся у входа, не решаясь зайти. Хань подивился, куда девались весь запал и суровая решительность Кёнсу. Перед ним сейчас стоял смущенный подросток. Он ощутил, как теплая волна нежности затопила его изнутри. Хотелось подойти и прижаться губами к темных шелковистым волосам и шептать: - Все будет хорошо. Мы справимся. Он потряс головой, отгоняя эту мысль и преувеличенно-бодро возвестил: - Идем, не медлим, когда зверь почти в клетке. - Прости, Хань, но я пойду один, - он предостерегающе вытянул руку, предвидя поток возражений. – Я должен пойти один. - Я понимаю, - прошептал Хань. - Ты прав. Я буду ждать тебя здесь. Ты только дай знак, если... Тот ободряюще сжал его плечо: - Эй, стрелок, все в порядке? Хань кивнул, и До, подчиняясь внутреннему порыву, обнял его, дотронувшись холодными губами до щеки: - Я вернусь, обещаю. Но отчего-то Хань знал, что это ложь.

***

Мин раскрыл черные глаза. Он чуял биение сердца и тепло живого тела рядом. - Спокойно, - сказал он себе, стараясь подавить жажду. За это время он научился контролировать себя, уже заранее ощущая поднимающийся из глубины тела жар, затмевающий все, кроме желания почувствовать на губах солоноватый вкус дымящейся крови. Мин любил это чувство – оно застилало сознание, заставляя гончей идти по следу, дрожать от азарта и купаться в чистом блаженстве кровавого наслаждения. Но сейчас это было некстати. Он смутно помнил, что было до его отъезда. Память возвращалась к нему обрывками, а воспоминания были нечеткими и расплывчатыми, будто подсознание нехотя выплевывало куски прошлой жизни. Полгода назад молчаливый и бледный юноша ступил на борт корабля. Кроме него и команды на судне, зафрахтованном сэром Кимом, ехал еще один пассажир. Но в документах он не значился, и если бы капитан судна был жив, то мог бы поклясться всеми святыми, что этот господин буквально загипнотизировал его взглядом глаз цвета обсидана, и капитан почувствовал непреодолимое желание подчиниться и взять незнакомца с собой. Неизвестно, куда направлялся этот странный юноша, но он явно изменил цель своего путешествия, найдя то, что искал, на корабле. Мин помнил внимательные и холодные глаза своего создателя. Невысокий брюнет подошел к нему, церемонно поклонившись, и произнес вальяжно: - Меня зовут Бекхён. Мы знакомы с вашим отцом, и он предложил мне плыть вместе с вами. Считайте, что я буду вашим сопровождающим. Путь не близок. Но время, проведенное в моей компании, будет приятным. Я вам обещаю. Бекхён был французом. Он жил в Париже, иногда приезжал в Англию к брату. Сейчас он направлялся в Индию. Он был владельцем алмазных копей, и обычно поручал все дела своему приказчику, но в этот раз ситуация требовала личного присутствия. Он рассказывал об этом со скукой богача, которому пришлось заняться грязной работой. Мин смущенно улыбнулся. Еще никто не обращался с ним как со взрослым, который на правах нанимателя судна должен знать, кто проведет с ним долгие месяцы. Ким был настолько доверчив и наивен, что, не припомнив слов отца о компаньоне, даже не спросил письма или другого доказательства. Бекхён был прекрасно воспитан, образован, галантен. В первый же вечер он постучал в каюту Мина и спросил разрешения войти. Мин улыбнулся, прищурив очаровательно глаза: - Прошу, входите. Спустя время они уже просиживали каждый вечер вдвоем, Бек пил вино, придерживая бокал изящными пальцами за ножку, говорил о родной сердцу Франции: рассказывал о балах, садах Версаля, о кокетстве тамошних дам и голубоватом свете луны над Сеной. Мин слушал зачарованно, и боль отдавала в висках - Кёнсу тоже был выходцем из этой взбалмошной и смешливой страны. Корабль поскрипывал, пронзая водную гладь, Мин то и дело вспыхивал под неподобающе долгим и раздевающим взглядом предпринимателя. А в один вечер Бек, поигрывая бокалом, где плескалась густая рубиновая жидкость, произнес: - Я ищу себе друга в Лондоне. Мин удивленно вскинул взгляд, проговорив: - У вас нет друзей? Бек улыбнулся, обнажив белые зубы: - Лондон совсем не похож на кружевной и игривый Париж, но он мне нравится, и я бы хотел, чтобы мне было к кому сюда возвращаться. К кому-то такому как я сам. Одинокому, потерянному, преданному. - Я не понимаю, - недоуменно проговорил Мин. - Я о тебе, малыш, - Бек презрительно вздернул верхнюю губу – блеснули необычайно острые клыки. - Тебя ведь отвергли? Я вижу эту печаль в твоих дивных глазах. Минсок опустил взгляд: - Это так заметно? - Да, - выдохнул он. - Я знаю, что ты чувствуешь – боль, пустоту, ненависть. Мин вздрогнул – казалось, прочитали его мысли. Губы некрасиво сжались и он проговорил, пытаясь побороть слезы: - Мы были так близки. Как братья. Я так боялся открыться. А когда решился – увидел только презрение. Я - выродок. Никто меня не полюбит. - Братья... - попробовал на вкус слово Бекхён, а затем его глаза вспыхнули красным отсветом. - Я, я могу полюбить тебя, малыш. И помочь отомстить... Нас ждет удивительная вечность вдвоем. Хочешь? Его глаза мерцали, гипнотизируя. Мин поднял взгляд и ухнул в эту сияющую бездну, сулившую наслаждение. Он проговорил будто во сне: - Да... Он не успел удивиться, каким образом его спутник успел так молниеносно оказаться за его спиной и шепнуть в ухо: - Теперь ты станешь мне равным. Это моя воля. А затем Мин почувствовал боль в шее, она пульсировала вместе с током крови, расползаясь по всему телу. Но к этой боли примешивалось чистейшее, животное наслаждение, и он застонал, а затем изогнулся, содрогаясь в спазмах оргазма; уже не обращал внимание на липкую горячесть своей крови, стекающей в вырез батистовой рубашки, и гортанно хрипел: - Еще, еще. Перед глазами появилось бледное лицо Кёнсу с четко очерченными бровями вразлет, и тотчас исчезло, стертое кроваво-черной вспышкой последней боли. А потом он очнулся уже на кровати, когда Бек оседлал его бедра, прижимая свое запястье к его рту, размазывая пряную кровь - лизнул ее, почувствовав, как жажда пронзает его, перед глазами все потемнело, и он жадно припал к разрезу.

***

Он кричал, кричал от животного ужаса, ибо ему открылась бездна горящих глаз. В Мине еще слабо трепыхался умирающий человек, и он содрогался от омерзения при мысли о такой вечности – кровавой, жестокой, полной неизбывной жажды. Пустота захватывала его, стирая проблески прошлого, она была голодна – урчала и ворочалась опасным зверем внутри. Бекхён шептал ему: - Что толку плакать о пролитой крови? Мин ворочался на истерзанной койке, метался зверем по кораблю, не в силах контролировать жажду. Бек только посмеивался: - Со временем ты станешь более разборчивым, и начнешь ценить тонкие оттенки вкуса этого превосходного напитка. Ах, как пьянит кровь молоденьких парижанок... Она благоухает жасмином и невинностью. Но Мин и так уже знал, чья кровь будет нежнейшей сладостью отдавать на губах. Он сейчас не помнил имени, но его вела жажда. Чем ближе был Лондон, тем мучительней становился зов. Все тело трепетало – близко, совсем близко. Среди матросов началась паника – почти каждую ночь они находили бескровное тело одного из товарищей. Надвигался бунт, но одно властное движение руки и бездонный взгляд Бекхёна парализовал их волю – они смирились со своей участью, блуждая по судну как животные, предназначенные на убой. Море послушно принимало мертвые дары, и вскоре от команды никого не осталось, кроме штурмана, который вел корабль обратно к берегам Темзы. Глухой ночью корабль вошел в порт. Он был пуст и темен. Бекхён ласкал сонного юношу: - Mon amore, mon enfant terrible...* Теперь ты готов и можешь отомстить. Пусти в ход свои остренькие зубки. Поиграй с ним напоследок. И его крики будут звучать музыкой в твоих ушах. - Да, - завороженно вторил ему Мин, всматриваясь черными глазами в бледное лицо напротив, - я заставлю его страдать. Пусть сначала увидит мою смерть, пусть бросит горсть земли на крышку гроба, а после я разыщу его и иссушу до дна. - Пусть будет так, - коснулся его губ Бек, раздвигая их и проводя по острым клыкам пальцем. – Ты знаешь, где меня найти. А после нас ждет Париж.

***

Кёнсу знал, что его ждут. Он шагнул в темный проем двери. Перед глазами предстала широкая лестница, ведущая к покоям. Ни звука не раздавалось внутри, но Су безошибочно мог сказать, где его ждет Мин. Спальня на втором этаже. Он приоткрыл дверь. В мерцании свечей зеркала переливались серебристым шелком. Они образовывали бесконечные, уводящие во тьму коридоры, в которых отражались отблески хрусталя на столике, бронзовые статуэтки, кровать под тяжелым пологом. Но не было в них рыжеволосого Мина, стоящего в центре комнаты и скрестившего руки на груди. Он любезно махнул рукой, но глаза его были полны темной тоски с оттенком глухой ненависти: - Располагайся. Я не ожидал, что ты так скоро придешь. Он сел в глубокое кресло зеленого бархата. Су присел напротив. - Вина? – церемонно спросил Мин, будто бы они расстались вчера, а не так глупо и навсегда год назад. Как будто не было цветов и рыданий у гроба, удушливого запаха ладана и плачущих воском свечей в углах склепа. - Не откажусь, - проговорил До. – А ты? - Как понимаешь, я теперь люблю более изысканные напитки, но вино мне не повредит. Он налил два бокала, любуясь на просвет рубиновыми отсветами, отпил, тотчас отставив. Кёнсу откашлялся, нарушив тишину, и решительно начал: - Мин, зачем? Тот недоверчиво вскинул бровь, а затем расхохотался. Промелькнул голод в глазах, и исчез, уступив место равнодушию. - Зачем? Оттого что именно он предложил мне руку помощи после твоего предательства. Кёнсу глухо простонал: - Если бы ты знал... Я хотел защитить тебя! - Мин настороженно взглянул на Су, а затем болезненно сморщившись дернул уголком рта: - От чего? Кёнсу жарко заговорил. Он путался в потоке слов, тонул в них, выплескивая их разом на равнодушное существо напротив: - Знаешь, мне так хотелось ответить на поцелуй. Я грезил об этом миге с того самого момента, как мы познакомились. Но я просто не мог позволить тебе, такому невинному и нежному, познать уродливую сторону моей души, прикоснуться к той тьме, что поселилась внутри, пускала корни все глубже, приходила из теней, уговаривая и искушая меня. Ты не видел ее, и, видит Бог, я никогда не хотел, чтобы ты с ней столкнулся! - Б-о-о-г? – Мин вскочил, его глаза полыхали. - Он не видит! Не видит ни тебя ни меня! Иначе бы он не допустил такого! Теперь я сам – тьма! Ты боишься меня? Правильно делаешь! Меня стоит бояться! Кёнсу медленно поднялся, подходя ближе: - Мне не страшно, Мин. Иначе бы все это время я бежал от тебя, а не к тебе. Подобное тянется к подобному, - горько усмехнулся он. Он медленно поднес руки к лицу Мина, обхватив его, лаская пальцами холодную кожу. Мин втянул ноздрями будоражащий запах – он узнал бы его из тысяч – особый, чуть холодноватый и горький запах кожи Кёнсу. Он порывисто вздохнул, прикрывая глаза и наслаждаясь прикосновением теплых рук. - Прости меня, если сможешь... за то, что сделал тебя таким, - прошептал Кёнсу. – Можешь сделать со мной, что хочешь, я это заслужил. Кенсу прижался к его лицу, и Мин ощутил горячую влагу на своих губах. Он облизнул краем языка – горечь проникла внутрь. Мин был опасен как грех. Кёнсу боялся греха, который сулил тьму, закрываясь молитвами. Но теперь он не хотел бежать. Он вспомнил слова одного старенького священника, к которому обратился за помощью. Рассказал о своей одержимости, о темном человеке, о своих видениях и муках. Су ожидал испуга или презрения, но тот пожевал губы и проговорил: - Все мы дети божьи. И тьма – часть света. Может, это не проклятье, а дар? Отец не отворачивается от своих детей, он готовит каждому свою дорогу. Кёнсу рывком прижал Мина к себе: - Я должен отдать тебе поцелуй, даже если теперь ты этого не хочешь. Он почувствовал холодные губы Мина и безраздельно завладел ими с голодным тихим стоном, скользя руками по телу Мина. Алый всполох промелькнул перед глазами, и Мин застонал. Су, будто дразня, прикусил его губу, вызывая острую вспышку наслаждения и голода. Мин слышал прерывистое дыхание Су, чувствовал вкус поцелуя, и хотел большего. Но пульс, бьющийся на шее, отдавал грохочущим ревом в ушах. Еще миг – и он вопьется в нежную кожу, и в горло польется самая сладкая кровь в мире. Он хотел оттолкнуть Кёнсу - все вокруг ощущалось предельно остро – слишком ярко и громко. Но тот прижался еще ближе, протянув в ухо: - Взгляни на меня, Мин. Тот удивленно подчинился властному и тягучему голосу, открыв глаза, смаргивая темными ресницами. На него смотрел совсем другой человек. Точней, уже не человек. Темная бездна его глаз завораживала. Су улыбнулся чарующе и опасно, так, что заныло в груди от этой улыбки. Мин застыл, пораженный и зачарованный, резко втянул воздух, не в силах поверить. - Теперь ты видишь меня настоящего, Мин. Ты не боишься той жадной бездны, что таится во мне? Если нет – то прошу, раздели со мной вечность. - Ради такого признания стоило умереть и стать частью тьмы, дьявол тебя побери, – ошарашенно проговорил Мин, притягивая Су ближе к себе.

***

Кай стоял возле окна, всматриваясь в лица Кёнсу и Мина. Тени развевались за его спиной, как плащ. Угольные глаза вспыхнули от удовлетворения. Колыхнулись тяжелые шторы, лизнул кожу ветерок, царапнул острый ноготь по смуглой шее: Кай обернулся, встретившись взглядом с Бекхёном. Тот опустил глаза, подступая непозволительно близко. Полыхнули красным отсветом глаза, он торжествующе улыбнулся, обнажая белую остроту зубов, проводя языком по губам. - Брат мой, ты доволен? Тот ухмыльнулся, привлекая Бекхёна к себе, поглаживая смуглыми пальцами его ключицы в вырезе тончайшей рубашки. - Это было прекрасной идеей - сыграть на самом глупом чувстве - любви. Он так и не смог воспротивиться тьме, и стал плотью от ее плоти. Не знаю, почему отец избрал для них именно такой путь, но нам стоит поприветствовать наших новых братьев. Бекхён скользнул рукой по груди Кая, вздыхая, будто печалясь о прошлом: - Отец знает, что делает. Без тьмы не существует света. А ведь много лун назад мы по той же глупой причине стали падшими, вкусив плод запретной страсти. Кай провел по его щеке, целуя в губы. И проговорил: - И я ни капли не жалею об этом.