Восьмой камень

Проехав совсем немного, я остановился на обочине и позвонил отцу, чтобы предупредить, что приеду к нему через полчаса. Я слышал изумление в его голосе, он начал задавать еще какие-то вопросы, я нехотя отвечал, и с каждым моим словом удивление отца медленно превращалось в тревогу. — Что-то случилось, Чак? — спросил он наконец. Чаком он звал меня только в детстве… Да, еще один привет из того времени, когда мы вместе с Джонни и Шейлой бегали на рыбалку втроем и вообще носились по всему Фрипорту. — Нет, — ответил я и непроизвольно хохотнул. Этот смешок вырвался у меня сам собой. Не надо было смеяться, конечно, но я не смог удержаться. Мне показалось настолько смешным, что я говорю, будто ничего не случилось, хотя точно знаю, что приключилась жуткая херня, которая с каждой минутой становится только хуже. — Чарли, давай-ка говори, что там у тебя, — потребовал отец. — Пап, я буду дома через полчаса. — Ты, может, забыл, но твой старик уже не молод. Пока ты доедешь, я себе тут столько напридумываю, что… — Поле Аккермана, — быстро выдохнул я в трубку. Я вдруг понял, что разговор по телефону отвлек меня от пересчитывания деревьев. Этого нельзя было допустить. Отец замолчал, а потом переменившимся голосом, в котором я услышал ту сталь, которую помнил из детства, когда он хотел, чтобы мы сделали что-то беспрекословно, спросил: — Сколько камней, Чарли? Вот так просто. Теперь бы я не смог убедить себя, что те сцены из детства мне просто придумались. — Восемь, — ответил я, чувствуя, что во рту пересохло. По моему тону он понял, каких усилий мне стоили эти восемь камней. — Хорошо, — я слышал, что отец чуть смягчился: — Купи в магазине блокнот. Запишешь потом, когда все закончится. И постарайся не сбиваться со счета, Чак. Что бы там ни считал. Ты же считаешь, Чарли, да? Ты должен считать, помнишь? Жду тебя. * Дорога к дому родителей была похожа на путешествие во времени. Я ехал по ночному Фрипорту, и если бы сейчас не находился в своей машине, то мог бы представить, что мне лет двенадцать и я гоню на велосипеде. Ничего не изменилось. Город словно застыл. Я сегодня вообще был путешественником во времени: сначала побывал на поле среди леса, который, кажется, выглядел так же еще до появления людей, потом увидел камни, о которых не вспоминал девятнадцать лет, теперь вот еду по дороге к дому родителей. Это все делало сегодняшний вечер каким-то нереальным. И мне было очень легко поверить в фантастичность происходящего. Даже от всей души хотелось это сделать. «У меня галлюцинации», — сказал бы я себе и быстро поставил бы диагноз. Даже доктору Флемингу не надо было бы звонить. Но я уже, похоже, перешел эту стадию. Я верил в реальность того, что видел. Нет, стоп, оно и было реальным — камни, облако… Я вылез из машины. Отец уже ждал на крыльце и внимательно смотрел на меня. Прямо как когда-то, в старших классах, когда я, бывало, задерживался с друзьями, а он вот также дожидался меня, чтобы сразу уж высказать, что думает. Под его взглядом я пошел к дому, медленно переставляя ноги и считая каждый шаг. До ступеней я проделал тринадцать шагов. Плохо. Поэтому мне пришлось сделать вдоль нижней ступеньки еще три шага прежде, чем начать подниматься. Шестнадцать шагов — хорошее число. Я бросил короткий взгляд на отца. Тот хмурился, губы его были плотно сжаты. Когда-то в нашей лестнице было семь ступеней, но потом папе пришлось сделать еще один небольшой уступ, чтобы их стало восемь. Я поднимался медленно, подумав, что отец мог и убрать эту восьмую ступеньку за ненадобностью. Но она, к счастью, была на месте. — Привет, пап, — выдавил я. Улыбка у меня вышла чуть виноватой. А какой бы еще она должна была быть? В праздники, значит, мне некогда к ним с мамой заехать, но стоило вляпаться — и здравствуйте, я бегу к папочке в надежде, что он мне поможет. «Запишешь в блокнот, когда все закончится», — кажется, так он мне сказал по телефону. Значит, действительно поможет. По крайней мере, думает, что так. — Здорово, Чак, — кивнул он. — Как же ты влетел во все это? По-моему, за то время, пока я ехал сюда, он успел убедить себя, что я его разыгрываю, но сейчас по моим бредовым действиям понял, что все правда. Поле Аккермана крепко взяло меня за горло. — Нашел способ, — вздохнул я. — Ты слышал о Бонсейнтах? — Я надеялся, что у них был другой повод сброситься с моста… — покачал отец головой. — Идиоты… — Перед своей смертью Шейла прислала мне записи одного пациента Джонни, которые я прослушал. Он рассказывал о поле Аккермана, — принялся быстро объяснять я. — Меня заинтересовала эта история с камнями. Джонни считал, что это яркий пример одного психического расстройства… — И ты ничего не вспомнил? — граница между вопросом и утверждением в голосе отца была размыта. Я ничего не ответил. Что тут говорить? Он понял все верно. — Ладно, — он вздохнул, — пошли в дом. Расскажешь мне подробно, что видел. Он шел свободно, а я считал шаги, дважды переступил порог прежде, чем войти, и погладил дверь, закрывая ее. Да, жизнь моя резко замедлилась… * Я подробно описал все свои действия с тех самых пор, как услышал о поле Аккермана в записях Джонни Бонсейнта о его пациенте Н. и прочел письма Шейлы. Я закончил, но отец молчал. Я тоже, потому что знал, что его не надо торопить. Если уж он собирался вести какой-нибудь серьезный разговор, то начинал его, только когда доходил до определенной кондиции. В данном случае роль доводчика до этого состояния исполняло пиво. Мама уехала к Дане в Бостон, поэтому заявить, что с отцовским сердцем ему надо не пиво пить, а молоко, было некому. Меня бы он все равно не послушался, хоть я и был врачом. Мы сидели в креслах в гостиной, по телевизору шла какая-то вечерняя фигня, звук был приглушен, но мне не хотелось вслушиваться. Я ждал. В отличие от папы я не мог позволить себе пива: оно бы расслабило меня, и я бы мог забыть о таких важных деталях моей теперешней жизни, как счет и прикосновения. Впрочем, ждать тоже было хорошо — можно просто сидеть и ничего не делать. Мгновения обычной жизни. — Прежде чем я начну, Чарли, — наконец отец заговорил, — ответь мне на один вопрос. От твоего ответа будет зависеть все, что я скажу тебе дальше. Готов? Я кивнул. Потом кивнул еще раз, потому что два — лучше, чем один. Кивать четыре раза я не стал — это походило бы на какой-то припадок, но, думаю, пройдет немного времени, прежде чем я стану кивать не только четыре, но и восемь раз. — Ты хочешь выжить? Мои брови поползли вверх. Я ожидал всего, как мне казалось, но не этого. Заметив мое замешательство, отец повторил: — Ты хочешь выжить, Чак? Потому что все зависит от того, насколько сильно ты хочешь выжить. — Хочу, — ответил я. А что еще тут сказать? Я только сегодня побывал на поле Аккермана, поэтому еще не дошел до того состояния, в котором хочется лишь добраться до Убей-моста и броситься с него вниз. Но я знал, что оно у меня однажды появится. И от этого жить хотелось еще больше. — Сильно? — Да. — Насколько? Я нахмурился. Дурацкий вопрос. — И что я должен ответить? Достаточно сильно, чтобы… Чтобы что? Отец неопределенно пожал плечами, словно говоря: «Подумай сам». — Чтобы убить? — предположил я, этот вариант напрашивался сам собой. — Я не убийца. Папа улыбнулся. — Убивать никого не придется, Чарли. Я почему-то ему не поверил. Сегодня я ощутил, что может делать поле Аккермана —, а еще вернее, та тьма, которая проступает среди кольца из камней — с людьми. Я почувствовал это впервые, но мне уже было страшно испытать это еще раз. Н., Джонни, Шейла — все они не выдержали натиска. А отец, который тоже когда-то жил под постоянным давлением поля Аккермана, сумел как-то переступить через это. Пока я ждал, когда он заговорит со мной, успел пересчитать книги на полках. Пятнадцать, двадцать три и даже девятнадцать — папа больше не стремился добиться дурацкого равновесия. Выходило, что он как-то смог сбросить ярмо такой жизни. Но как? Я не помнил ничего такого из детства. Только то, что в один прекрасный день мы перестали считать. В общем, я решил, что способ, который оторвал отца от поля Аккермана и того, что там творилось, не мог быть простым. Не убийство, конечно, но что-то достаточно неприятное. Я не мог представить своего отца убийцей. Я ждал, что он еще что-нибудь скажет, но папа молчал, пока не пошел спать. Было еще не слишком поздно, но я дождался лишь того, чтобы электронные часы показали десять вечера — четное число — и тоже отправился в постель. * Ночью мне приснилось поле Аккермана, каким я видел его в детстве. Или, может быть, каким не видел никогда, но ощущения от того, как оно выглядело, были именно детскими. Стояла весна, только-только пробившаяся трава казалась нежной и очень яркой. Вокруг вообще все было очень сочным. Небо чистейшего голубого цвета. Потом я никогда не видел такого. Словно на детских картинках. Воды Андроскоггина казались абсолютно синими. Эдакий нарисованный пейзаж, в котором нет ни одного смешанного тона, все чистые, прямо из тюбиков с краской. Вокруг саженцев орешника, которые мы сажали с отцом, была вскопанная черная земля. Я смотрел на этот сияющий мир и чувствовал, как на глаза мне наворачиваются слезы. Он был настолько прекрасен, что сердце щемило. — Восемь, — сказал за моей спиной отец. Я обернулся. На фоне яркого поля Аккермана папа выглядел странно — словно кто-то вырезал его из черно-белой записи и вставил в эту, цветную. Причем запись та была не очень хорошей: его изображение дребезжало, по нему то и дело проходили помехи. — Восемь — хорошее число, — медленно повторил отец и показал пальцем вверх. Я посмотрел туда же и увидел восемь белоснежных облаков, висящих в небе. Они стояли на месте, будто приклеенные. Завитки на них походили на нарисованные по трафарету. Я услышал детский смех. Рядом с отцом появились две девочки: одна повыше, Дана, а другая ниже и чуть полнее, Элис. Две мои старшие сестры. Волосы у Элис сияли на солнце и казались золотыми. Она была настолько сверкающе прекрасной, что у меня перехватило дыхание. Честно говоря, я не помнил ее такой. Ну сестра и сестра, обычная девочка, даже, наверное, обычнее, чем другие, не родные. Прежде, чем увидеть Элис и Дану, я еще подумал, что в этом разрисованном мире рыжие волосы Даны будут полыхать огнем. Она и в жизни-то была яркой, на нее везде обращали внимания, а уж в моем разрисованном сне она должна была пламенеть. Но мое ожидание не оправдалось. Я нахмурился. Дана была такой же, как наш отец, — черно-белая копия самой себя. Ее волосы были тусклыми, ни намека на рыжину. Словно кто-то выключил у нее цвет. Высосал его… — Восемь, — вновь повторил папа. Мне опять пришлось обернуться. По какой-то причине появляющиеся люди в моем сне всегда оказывались у меня за спиной, и мне приходилось постоянно крутиться. Сейчас мы все стояли в самой середине поля Аккермана. Отец указывал на круг камней. — Восемь. Да, их было восемь. Коричнево-серые и яркие, они блестели, как после дождя. Восемь красочных уступов разной высоты среди нежно-зеленой травы. Мне хотелось бегать среди них и веселиться. Мне подумалось, что это один из тех снов, в которых хочется летать. И в которых действительно летаешь. Прыгаешь с моста, несешься к земле, но в последний момент, прямо перед столкновением, взлетаешь и мчишься, уже не думая о падении. Здесь Убей-мост должен зваться как-то иначе. — Семь, — вдруг произнес папа, и камни стали выцветать. Я видел, как прямо от середины круга трава начинает терять окраску. Через мгновение она, отец и Дана уже принадлежали одному черно-белому миру. В том месте, где стоял восьмой камень, которого сейчас здесь не было, эта бесцветность словно проливалась из круга. Она сочилась кислотой, которая стирала краски с травы и земли. «Она коснулась отца и Даны», —отчетливо осознал я и во внезапной догадке поднял свои руки на уровень глаз. Они тоже были черно-белыми, а дребезжание и помехи на них были даже сильнее, чем у папы с Даной. Как только я понял — это происходило очень медленно, как бывает лишь во снах — по какой причине мы втроем можем быть черно-белыми, круг между камнями будто перешел на следующую стадию. Вся серость и отсутствие цвета исчезли. Их сменила тьма. Чернота лезла из центра круга. Я оглянулся по сторонам. Небо, солнце, трава, воды Андроскоггина, Элис — все было прежним, ярким и чистым. Все сияло, бросалось мне в глаза. Мир будто и не замечал происходящего. Только птицы, которые еще некоторое время назад спокойно сидели на камнях, теперь не приближались к ним. — Семь, — опять повторил папа. Чернота в круге разрасталась. Она тонкими щупальцами, так похожими на безголовых змей или червей, вылезала изнутри самой себя. Вот она стала достаточно большой, чтобы сквозь нее начала протискиваться голова — сплюснутая, вытянутая, она сперва подалась в одну сторону, потом в другую, будто расширяя проход, растягивая его, чтобы втащить сюда тело с… не знаю, с крыльями? С хвостом? Щупальцами? Шипами? С чем-то, чему я не могу дать названия? На этой голове открылся глаз. Розовый белок, никакой радужки и черный зрачок посередине. Он задергался из стороны в сторону. Потом открылась пасть. Не знаю, что собиралось сделать это существо — зевнуть, попробовать на вкус кусок нашего воздуха или попросту улыбнуться, —, но вышло это очень далеким от действия любого земного животного. В раскрывшейся пасти я увидел человеческие головы с ртами, распахнутыми в крике. Это было ненормально. Неудобно и потому ненормально. Я не видел смысла в этом набивании пасти головами, но отвернуться не мог. Только смотрел, медленно переводя взгляд с одного измученного лица на другое. В какой-то момент мне начало казаться, что я узнаю их. Вот Джонни Бонсейнт, его сестра Шейла, где-то там, наверняка, Н. — я никогда не видел его, но знал, что он должен быть там. У всех них закатившиеся глаза, слипшиеся волосы, испачканные не то слюной этой твари, не то их собственной кровью, щеки ввалились, изо ртов беспрерывно течет какая-то густая жижа, которая капает на потускневшую траву, оставляя на ней выжженные пятна. — Семь, — я услышал голос отца. Начал подниматься ветер. Я знал, что вокруг меня мир сияет прежними красками, но не мог оторваться от этих жутких серых картинок, которые появлялись в круге из камней. Словно мой взгляд был в западне. Он скукожился до узкого пространства, полностью занятого чернеющим облаком. Ветер, дунувший мне в лицо, принес со стороны камней такой смрад, что меня чуть не вывернуло. Из черноты воняло мертвечиной. По ту сторону этой темноты живым не было места. Отец что-то крикнул, но я не расслышал. Наверняка, он опять сообщал мне, что камней семь, а не восемь, но ветер собрал из этих звуков другое слово. КТГУН! Оно чиркнуло мне по барабанным перепонкам, голову от виска до виска прошило болью. Я закричал. * — Чак! Чарли! — кто-то тряс меня за плечо. Я с трудом перестал орать, скорее, проглотив свой крик, чем действительно успокоившись. Меня колотило. В свете настольной лампы, которую включил отец, мне все виделось серым и лишенным цветов. Углы комнаты, находящиеся за пределами освещенной части, были черными — цвета той самой тьмы, которая была в круге камней. Я настолько отчетливо представил, будто сон продолжается, что чуть опять не заорал. — Это я, Чак, — отец старался поймать мой взгляд. Ему это удалось, и я почувствовал, как кошмар начинает меня отпускать. Он протянул мне стакан воды, я схватил его и шумно сделал два глотка, потом еще два. Четыре — это хорошо, лучше, чем два. Я взглянул на часы, стоявшие на тумбочке у кровати. Одиннадцать вечера. Надо же, у меня было ощущение, что я провел в своем сне на поле Аккермана целую вечность, а потом еще одну вечность вопил, пытаясь вырваться оттуда. — Быстро тебя накрыло, — глядя на меня с сочувствием, сказал отец. — В каком смысле быстро? — спросил я, опуская на пол сначала одну ногу, потом вторую, затем поднимая обе и опять поочередно ставя их на пол. Папа устало вздохнул: — Обычно проходит пару недель, прежде чем начинают сниться кошмары, иногда и дольше. А уж до… — он многозначительно кашлянул, — слова на букву К вообще доходят только через полгода. Тебе, видимо, решили устроить экстернат. — Это что-то меняет? — спать мне уже не хотелось. — Это все меняет… — отец потер глаза. — Я думал, у нас точно есть время до завтра, но теперь понимаю, что придется делать все сегодня. Хотя поездка на это чертово поле ночью мне совсем не нравится. — Что ты собираешься делать? Может, поделишься? Он покачал головой. — Узнаешь все в свое время. Одевайся, надо кое-куда съездить для начала. Мне понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы суметь одеться и спуститься вниз к машине отца. Повторение каждого действия выводило меня из себя, но я знал: только это удерживает меня от того, чтобы прямо сейчас, наплевав на все, помчаться к полю Аккермана. Своими идиотическими повторениями я словно выстраивал защиту. Чем больше будет этих двойных действий, тем больше пройдет времени, прежде чем я не смогу думать ни о чем другом, кроме круга камней и темноте в его центре. Я уже понял, что отец не собирался говорить мне, куда и зачем мы едем, поэтому просто сел на пассажирское сиденье и пристегнулся. Он уже давно ждал меня, поэтому сразу завел мотор и выехал на дорогу, а я принялся считать деревья. Занятие было весьма надоедливым. Но через какое-то время мы выехали из города и деревьев по краям дороги стало слишком много, чтобы я успевал их пересчитывать, а ошибка в таком деле тоже ничего хорошего не несла. Я остановился на восьмидесяти восьми. Надо было срочно найти, что бы еще посчитать. Я остановил свой выбор на встречных машинах. Их было немного, поэтому я мог отвлечься. — Дана ведь тоже была на поле Аккермана? — спросил я. Вопрос оказался для отца неожиданным: машина чуть вильнула, но папа справился с удивлением. — С чего ты взял? — с запинкой поинтересовался он. — Видел ее во сне, — ответил я. Честно говоря, подобный ответ еще вчера показался бы мне бредовым. Какой-то части меня он и сегодня казался не совсем нормальным, но она больше не имела значения. Выяснение во сне каких-то деталей реального мира — это не более безумно, чем считать встречные машины и думать, что восьмой камень периодически пропадает из нашей реальности. Отец покосился на меня, пытаясь понять, говорю ли я правду. Наверное, он думал, что Дана мне рассказывала. Нет, папа, если бы она мне рассказала, я бы не попал так, как сейчас. Или я бы послал ее к знакомому психиатру, а тогда неизвестно, чем бы все закончилось для нее. — Ты только ее видел? — видимо, отец пришел к выводу, что я не вру. — Ее, тебя, себя и Элис, ну и камни, конечно, — перечислил я. — Только Элис выглядела по-другому, чем мы. Папа покачал головой, не отрывая сосредоточенного взгляда от ночного шоссе. — За тебя действительно крепко взялись, — пробормотал он. Я ждал продолжения, я ждал хоть какой-то информации, а не только глубокомысленных, но ничего не значащих для меня замечаний. — Дана приехала ко мне года два назад, — наконец начал отец. — Честно говоря, я даже не подумал, что что-то не так. Она же заезжает к нам время от времени, — я слышал осуждение в его голосе, и мысленно пообещал себе, что больше не буду вести себя, как засранец. — Все было как обычно. Ну, может быть, Дана казалась несколько более уставшей, чем всегда. Она бы, наверное, даже так и уехала, ничего не сказав, если бы я не заметил, как она перекладывает журналы на столе и гладит косяки, когда куда-то входит. На меня навалилось дежавю… Мать пошла спать, Дана тоже собиралась, но я остановил ее и прямо спросил, как давно она была на поле Аккермана. Она пыталась отнекиваться, сказала, что не понимает, о чем я говорю, но я просто взял и положил перед ней стопку из девятнадцати газет. Специально их подготовил, пока она болтала с матерью. Видел бы ты, как Дану перекосило… — я непроизвольно вздрогнул: это отец мог смеяться, а я знал, как почти физически больно видеть непересчитанные предметы. Их ведь могло оказаться нечетное количество. А тут папа заранее знал, что их именно нечетное количество. И даже больше — худшее из нечетных. — В общем, на этой стопке газет она и сломалась, — продолжил отец. — Кинулась их пересчитывать и заплакала, когда поняла, сколько их. Я протянул ей еще одну газету, — приготовил ее заранее, — Дана водрузила ее сверху на стопку. Она призналась, что прошло уже почти полгода с тех пор, как она съездила на поле Аккермана и столкнулась с кругом камней. Сказала, что ее заставила это сделать фотография Андроскоггина. Она вдруг вспомнила, что мы жили неподалеку, но ни разу — да, она, как и ты, забыла обо всем, — не ездили посмотреть на реку с высоты какого-нибудь холма. Выбрала она именно холм Аккермана. Полгода! Представляешь себе? — отец коротко хохотнул. — Вот упертая девчонка! Всегда была такой. Меня даже в пот бросило. Я почувствовал, как волосы на задней стороне шеи встали дыбом. Дана полгода считала предметы, полгода она жила в состоянии, когда нельзя расслабиться, нельзя отвлечься, надо следить за всем, надо выстраивать линии защиты. Все-таки отец слишком давно был на поле Аккермана последний раз, он забыл, каково это. Он мог посмеиваться над нами. Мог совать нам пачку из девятнадцати газет. Я вдруг понял, что тоже хочу жить так, как он. — Ты помог ей? — спросил я. — А то как же! — усмехнулся он, но усмешка эта вышла не радостной и не героической. А ведь она должна была быть таковой: папа любил и умел гордиться собой и по меньшему поводу, а тут повод был шикарный. — Так же, как поможешь мне? — уточнил я. — Ага, — кивнул он. Да, конечно, он был за рулем, вел машину, но в этот момент он был просто обязан взглянуть на меня, чтобы подбодрить и, может быть, сказать этим взглядом что-то типа: «Не дрейфь, Чак, твой старик всегда поможет». Но он не повернулся ко мне ни на мгновение, он смотрел только на дорогу, словно разговаривал с ней, а не со мной. Я пытался вытянуть у него еще хоть какую-то информацию, но он бросал лишь короткие, односложные ответы. Оживился наш разговор лишь однажды, когда он внезапно спросил: — А Элис? Какой была Элис в твоем сне? — Красивой, — ответил я. — Очень красивой. Яркой и жизнерадостной. — Хорошо, — он улыбнулся. — Значит, ее обошло. — Надолго ли? — спросил я, не успев прикусить язык. Вопрос этот прозвучал жестоко и исходить мог, скорее, от обиженного мальчика, чем от взрослого мужчины. Но, наверное, в том и было дело: я сегодня себя взрослым не чувствовал. Я проснулся от ночного кошмара в своей спальне в доме родителей и папа принес мне стакан воды, а теперь еду куда-то, и при этом не сам за рулем, а занимаю пассажирское сидение. Добро пожаловать назад в детство. Папа нахмурился: — Надеюсь, что навсегда.