Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Невинное вроде замечание Ингер застало Берта врасплох; он отставил бокал и задумался. – Я чувствую подвох, но не могу определить, в чем он может заключаться, – честно признался он и смущенно улыбнулся. – Никакого подвоха, – Ингер отсалютовала ему бокалом и сделала еще глоток. – Приведите пример людей, принадлежащих церкви, не мирян, Берт, последовательно следующих тем законам, которые Всемирная церковь так энергично насаждает. – Священников, что ли? – Необязательно, – пожала плечами Ингер. – Это лишает доступа к состязанию многочисленных нерукоположенных служителей. Скажем, студентов-семинаристов. Кого там еще... никогда не разбиралась особо хорошо в иерархии этого мегакорпа, – пренебрежительно добавила она. Берт предпочел не реагировать на последнее замечание – для человека, деклалирующего свое невежество, Ингер Стов была слишком хорошо осведомлена о делах Экуменической – Всемирной – Церкви. – Но не мирян, – уточнил Берт. – Но не мирян, – охотно подтвердила Ингер. – Миряне слишком заинтересованы в своем общественном рейтинге, положении в обществе и прочая, чтобы можно было с убедительной достоверностью определить, где в их желании служить обществу с благословения церкви искреннее желание, а где самолюбование, желание самоутвердиться в самых разных ситуациях и за счет самых разных людей и причин, и так далее, и тому подобное. Человеческая душа потемки, и я скорей поставлю на то, что человек, спасший другому жизнь с риском для собственной, сделал это, чтобы доказать себе, какой он замечательный, мужественный и этически продвинутый, чем действительно думая о спасении ближнего. Подобное самоутверждение устанавливает зависимость посильней никотина и опиатов, если мне будет позволена такая циничность. При этом одним из важнейших симулянтов этой самой зависимости является видимая бескорыстность совершаемого действия. А вот клерики такого замечательного бонуса лишены. Они вынуждены жить в веригах этого их кодекса или канона. Таким образом устранен и сильнейший стимулятор. Остается только долг, которому приходится иногда следовать без каких-либо стимулов, поощрений и чего там еще... что там еще бихевиористы поминают при каждом удобном случае. Поэтому я и настаиваю на изоляции от рассказов о подвигах простых людей, отправляющихся куда-то там и живущих вроде как во имя других, а предлагаю чуть пристальней рассмотреть клериков. Итак, есть примеры благородного и бескорыстного служения другим, основанного на долге? Берт отодвинул бокал и грузно оперся локтями о стол. Он задумчиво изучал пальцы, прикидывал, что взбрело Ингер и зачем ей это нужно. – И разумеется, предпочтительно делать это на примере людей, живущих в Африке, – уточнил он. – Можете заглянуть в Полинезию, Центральную и Южную Азию, север Южной Америки. Там тоже большой простор для подвижничества. Мог бы быть. Я предполагаю, впрочем, что вы не особо знакомы с этими регионами. – Я слышал истории о священниках, погибших, спасая людей во время стихийных бедствий. Наверняка вы тоже со многими знакомы. – Мы не говорим об экстремальных ситуациях. Там совершенно особая психология и даже биохимия и физиология, если позволите. Я настаиваю на примерах, показывающих, что человек изо дня в день, из года в год готов служить в ужасных условиях в полном соответствии с заветами церкви. Берт поднял на Ингер глаза. Она сидела, откинувшись назад, держала бокал за ножку, смотрела прямо на Берта, как ей было характерно – прямо, мигая очень редко, не улыбаясь, не хмурясь – и маска, которая у нее была вместо лица, не выглядела бесстрастной; безразличной – да, но страсти под ней бушевали. Но сам ее интерес к сомнительной ценности, с ее же точки зрения, геройствам безликих и в принципе безымянных священников взволновал Берта не на шутку. Сначала Иво намекает ему присматриваться к епископам-кардиналам в и около Йоханнесбурга, затем Горрен только что не руки пожимал, когда Берт делился с ним приглашением на обед-ужин по невнятному поводу в крупном приходе. Теперь Ингер Стов вгрызлась стальными челюстями в его загривок и треплет, как полудохлую шавку. И с чего бы? И ладно, нужно быть полностью и совершенно глупым, чтобы отрицать влияние церкви на общественную жизнь, ее колоссальные материальные возможности, но само желание допытываться у него – не самого влиятельного участника африканской жизни – о героических вещах, вроде бескорыстно преданных своему делу служителей церкви выглядело притянутым за уши. А высказать свои сомнения этой даме, сидевшей напротив и пристально изучавшей его – Берт не был настолько отчаян, он не хотел лишиться такой щедрой кормушки и заполучить взамен кучу малу неприятностей. – Если позволите, – пробормотал он. – Я не знаю никого лично. Тут уж прошу прощения. Наверное, не с теми людьми общаюсь, да простится мне такая пристрастность. Ингер усмехнулась. – Я наслышана, что вы охотно заводите знакомства если не с епископами, так с их секретарями. И как, оно того стоит? – Еще бы, – широко улыбнулся Берт. – Я – или мой компаньон – сохраняю им святость, занимаясь не очень чистыми делами, а они оплачивают свою сохраненную святость, исходя из собственных представлений о ее ценности. Ингер улыбалась куда искренней. – И все-таки я действительно знаю людей, честно и преданно служащих церкви в онтологическом понимании, в тех рамках, которые формируются в определенном месте и под воздействием определенной группы людей. Ингер скептически подняла брови. – Да бросьте. Изо дня в день выслушивать чужие жалобы, проблемы, бесконечно повторять одно и то же, примитивнейшее одно и то же, чаще всего одним и тем же людям. Ну ужасно же. Этот гребаный день сурка. Кого хочешь доведет до амока. А они в этом десятилетиями варятся. И постоянно напоминать себе: люби ближнего, заботься о его нуждах, бла-бла-бла. – С этим не поспоришь, – согласилась Ингер. – Я с огромным трудом представляю себе, что моя жизнь похожа именно на это – сведена к стенам совсем крохотного кукольного домика, в котором одни и те же, одно и то же. И как это выделяет их из миллионов простых людей, не нуждающихся в головокружительной карьере, радостно живущих унылой и невнятной, с моей точки зрения, жизнью и ничего сверх этого не желающих? Берт пожал плечами. – Вот именно. А я все-таки рассчитываю услышать о выдающихся примерах. Он задумался. Поразмыслив немного, сказал: – Знаете, мое внимание пару лет назад привлек один тип. Своеобразный, надо сказать. Очень живописной внешности, молодой, патологически скромный и удивительно предприимчивый именно в том, что является его долгом. Я бы сказал, талантливый душевед. – И мы говорим... – О неком Аморе Даге. Каком-то очень дальнем родственнике Кельнского епископа. – Этого паяца. Вы ведь знакомы с ним, не так ли? – прищурилась Ингер. – Имел удовольствие, – пожал плечами Берт. – Удовольствие? От знакомства с этим занудой? – она закатила глаза. – Почему нет. Интересный тип, мне было очень любопытно не столько познакомиться с ним поближе, сколько изучить его. – Ингер изобразила удивление, и Берт попытался пояснить, что любопытство возбуждала не столько личность, сколько типаж, к которому можно было бы причислить этого епископа Дага. – Кажется, я понимаю. Но знакомство с ним оказалось успешным, любезный Берт? – хмыкнула Ингер. – Я надеюсь продолжить его к обоюдному удовлетворению, – скромно потупился Берт. Она издала смешок – короткий, поощрительный, циничный, – и Берт самодовольно улыбнулся. – Так что там за отец Амор Даг? Всевышний, ну и имя, – она скривилась и, словно чтобы избавиться от оскомины, отпила вина. – Своеобразное для большей части Европы имя, – уточнил Берт. – Насколько я знаю, в некоторых частях латинской Европы и, хм, Латинской Америки, вполне себе приемлемое. – Но все равно, в каких эмпиреях пребывали его родители, чтобы облагодетельствовать ребенка таким... таким пафосным именем! Заметьте, я исключительно щедро не предполагаю, что имя досталось этому бедолаге по воле родителей, а не он сам взял себе этот псевдоним. Берт пожал плечами. Ни подтвердить, ни возразить он не мог. Проигнорировать – запросто. Ингер властно посмотрела на него, и он послушно начал рассказывать: обычный человек, обычная семья – боковая ветвь относительно влиятельных Дагов, обычное для этой фамилии образование. Стажировки в нескольких местах Европы и Африки, участие в различных благотворительных проектах. Место второго священника, затем собственный приход в отчаянной глуши, расположенной разумно удаленно от конфликтных регионов. – Я предполагаю, что это было его собственное решение, – заметил Берт. – С учетом связей, которыми обладает его семейство, едва ли кто-то в здравом уме отправил бы его в то пекло. – Или напротив. Именно потому, что его семейство кому-то здорово насолило, этого Дага и отправили туда, куда отправили, – скептически заметила Ингер. – Возможно, – отозвался Берт. – Но мне представляется, что могло бы найтись слишком много возможностей отсрочить отправку туда и даже добиться отмены решения, если бы отец Даг захотел. – Допускаю. Ладно, и что он устроил там? Берт не мог не улыбнуться. Ингер была откровенно настроена против Амора Дага, но слушала с интересом. Правда, все, что он рассказывал, интерпретировала не в пользу отца Дага, но ее толкования мотивов были куда более сдержанными, чем могли бы быть. Таково ли обаяние этого человека, что он даже на таком огромном расстоянии воздействовал на людей умиротворяюще, или он действительно соответствовал каким-то непонятным, неопределеным, но при этом объективным критериям, которые признавала даже Ингер Стов? – Как вы понимаете, в разумном удалении от конфликтных регионов не значит в недостижимости. И вообще, честно говоря, весь этот континент – он просто живет за счет контрастов. Там – новейшие медицинские центры, высочайший уровень жизни, научно-технический прогресс и так далее, там – у муниципальных властей только-только хватает денег на трехмесячные курсы повитух. И на этом медицинское обслуживание населения заканчивается. Я все это к чему рассказываю. У отца Дага есть какое-то медицинское образование. Начатое, не законченное, он потом пошел по пути большинства Дагов. Естественно, даже от таких отрывочных знаний был прок. И он основал приют не приют, хоспис не хоспис, как хотите, назовите. – Вы рассказываете о нем с таким жаром, что я не могу не обратить внимание на вашу пристрастность, – насмешливо заметила Ингер. – Я подозреваю, что у этого отца Дага есть как минимум один горячий поклонник – вы. Я просто вижу, как вы, подобно восторженной четырнадцатилетней девочке, собираете крупицы сведений о вашем кумире. Стены в спальне его фотографиями не обклеили? Берт охотно засмеялся. – На самом деле, собрать даже эти сведения было крайне проблематично. А, кстати, мне тогда тоже нечто подобное говорили. Наверное, вы в чем-то правы, – обезоруживающе признался он. Ингер неохотно, но улыбнулась. – Вообще удивительная вещь. Наша цивилизация – она просто помешана на создании и мультипликации информации. Она никому не нужна, – с недоуменной миной говорил Берт, – но каждый отчего-то считает своим долгом создать еще пару терабайт информации, еще с кем-нибудь поделиться, или что-нибудь такое. Я говорю о всех этих платформах, сетях и прочем. У местных и тамошних священников есть всякие страницы, платформы и так далее, в них можно встретить упоминания обо всех практически коллегах, но об отце Даге сведений совсем немного. Он вроде есть, но существует где-то на периферии. Наверное, это хорошо. Возможно. Не знаю, в общем. – А чем он занимается сейчас? После паузы Берт опустил глаза. – Его приход оказался разделен между партизанскими войсками, частной армией, предположительно нанятой или принадлежащей «КДТ», и правительственными войсками, возможно, с участием лигейских частей. По крайней мере, можно сделать примерно такой вывод. Я пытался уточнить, но это оказалось практически невозможно. Никто не хочет говорить, что именно там происходит. Ну или действительно не знают. – Берт небрежно пожал плечами. – На этом фоне судьба рядового священника не интересует никого. Ингер неожиданно заинтересовалась. – А какова может быть его судьба? – Белого священника Экуменической церкви на территории, занимаемой поочередно тремя разными силами африканской страны, издавна известной своими разбойничьими нравами и удручающей нищетой? Да еще подозрительно близко к мусульманским провинциям других стран? Не знаю, право. – Берт широко развел руками и невесело усмехнулся. – Я предпочитаю говорить о нем, как о все еще живом человеке. – Окей. – Сухо сказала Ингер. Подозвала официанта, потребовала налить вина. Пригубив, проглотив, промокнув губы салфеткой, она подняла взгляд на Берта. – А что по этому поводу говорит церковь? – По какому поводу? – вяло спросил он, думая, не избавиться ли от вина и заказать пиво. – По поводу возможной мученической смерти отца Дага. Берт вскинул голову и встревоженно посмотрел на нее. – Звучит цинично, но вы только что допустили и такой вариант развития событий, – невозмутимо пояснила она. Он качнул головой и угрюмо уставился в сторону. – Или вы твердо намерены не согласиться со мной и даже имеете для этого основания? – прохладно полюбопытствовала Ингер. – Откуда, – мрачно заметил Берт. – Я не настолько близок к типам из церкви, чтобы они охотно делились со мной сведениями о... – он покрутил пальцем у виска, – блаженном. Ингер подняла подбородок, и ее взгляд сменился на задумчиво-торжествующе-удовлетворенный. – Скажите-ка, Берт, значит ли ваша реакция, что вы недовольны тем, как к этому Дагу относится его церковь? – Н-не совсем, – он замялся. – Если позволите, церковь к нему никак не относится, если честно. Примерно как головной офис «Астерры» никак не относится к взрывам на заводах «Бито-Терры» в Ботсване. Они знают, возможно, но говорить об этом едва ли будут. Формально-то никакого отношения к ним нет. Хотя чушь, – он перебил себя и нахмурился. – Нет, аналогия относительно верна, размеры не те. Это сравнение с заводами – фигня полная. Амор Даг – таракан, едва ли Синод его вообще соизволит заметить. – А епископат? Чей там – Нигерийский? Нигерский? – Нигерийский, – ответил Берт. Подумав, пожал плечами. – Возможно, если это как-то согласуется с необходимой ему политикой, могут и заметить. – И? Что вы думаете? Согласуется? Берт опасливо посмотрел на нее и нервно усмехнулся. – Я не эксперт по тамошней политике, Ингер. Никого из них я не знаю близко и с окружением не знаком, и с моей стороны было бы не просто самонадеянностью высказывать какие-то предположения, это, скорее всего, граничило бы с самоубийственной беспечностью. – Берт, – неожиданно ласково произнесла Ингер. Она потянулась и похлопала его по руке. Он с трудом удержался и не отдернул руку, но простой жест основательно ударил его током. – Как ни глупо с моей стороны звучит, но ваша рефлексия импонирует мне. Я позволила себе ознакомиться с вашим профилем и некоторыми из отчетов из тех, что вы поставляли моим коллегам. Вы наблюдательны, предпочитаете не высказывать категоричных мнений, любите рассуждать. Я охотно выслушаю ваши рассуждения, пусть даже вы не выскажете завершенного, сформированного мнения. Тем более что-то подсказывает мне, что вы наверняка интересовались и этой темой. Берту очень захотелось поежиться. Не в самой Ингер, так в ее словах звучало нечто зловещее. Они изучают его профиль. Они изучают его отчеты. Они наверняка читают и перечитывают его статьи и прогоняют через разные тесты, кто его знает, как далеко шагнула прикладная лингвистика, вдруг компьютеры по порядку слов в предложении, порядку тезисов в тексте способны установить нечто смертельно опасное для него. А еще молчать, сидя перед Ингер, тоже показалось ему опасным. Кстати, почему не Иво? – Вам нужны мои дилетантские наблюдения, основанные на каких-то косвенных замечаниях? – нахмурился Берт. – Что-то мне с трудом верится, что вы не знаете куда больше о чинах в церкви, чем я. Наверняка же и из прямых источников. Она хмыкнула, отвернулась, усмехнулась. – Ладно, уговорили. Откровенность на откровенность. На самом деле мы вынужденно работаем с теми же открытыми источниками, что вы. А при попытках изучить намерения верхушки церкви мы натыкаемся на стену. Впору подумать о сверхъестественной защите, которой обладают господа кардиналы. У нас есть, разумеется, немало возможностей, но и у них тоже. У Берта вытянулось лицо. Ингер вздохнула. – Дражайший Берт, – терпеливо продолжила она, – мы говорим об одной из самых могущественных мегакорпораций в мире, если не самой могущественной, и я давно уже позволяю говорить себе о надгосударстве. И если лет двадцать назад со мной спорили, то ныне – крайне редко и больше из-за желания противоречить. Ее состояние оценивается весьма приблизительно, самые проницательные эксперты допускают погрешность в двадцать процентов. Процентов, Берт. И я предположу, что они слишком сдержанны. Плюс к этому, особенности международного и национального законодательства таковы, что церковь не обязана никому отчитываться ни о чем. Власти исходят из предпосылок о миролюбии и поддержке церкви, ее лояльности, что, собственно, отражено в ее программе. Но если, допустим, в одной отдельно взятой стране случится некоторое противостояние двух относительно равных сил, одна из которых все еще законна, а вторая может стать законной, то именно поддержка церкви может оказаться решающей. Эту ситуацию мы наблюдаем в Африке очень давно. И нам очень хочется понять, что за сюрпризы преподнесут там местные святоши, чтобы учитывать и их действия в своих планах. – Она улыбнулась, развела руками и закончила неожиданно: – Как-то так. Берт молчал, глядел то на нее, то на стол. Ингер встала, отошла, чтобы расплатиться, вернувшись, сказала: – Предлагаю прогуляться. Неподалеку очень неплохой бар. Берт послушно поднялся, взял куртку, замер в задумчивости. Ингер, кажется, ждала от него какой-нибудь реакции, но он все молчал. В баре Ингер, заказав коктейль, полюбопытствовала: – Мое откровение произвело на вас такое сильное впечатление? Берт обиженно посмотрел на нее. – Не совсем. Я в ужасе от свалившейся на меня ответственности. Она засмеялась. Берт даже удивился: у нее был мягкий, негромкий и очень искренний смех и неожиданно подвижная мимика, лицо как-то вдруг перестало походить на маску, отчетливо обозначились морщины, которых он до этого не видел, и глаза закискрились весельем. – Бросьте! Вся ответственность за принятые решения, какими бы они ни были, лежит на тех, кто их принимает. Так что прекращайте упиваться своими страданиями и поделитесь, договорились? Давайте-ка начнем с Амора Дага. Что там о нем думают в родном епископате? – Не знаю, – честно ответил Берт. – Я был в Лагосе и Абудже всего ничего, и у меня были свои дела, чтобы устанавливать контакты с епископскими приближенными. Но насчет южноафриканских епископатов могу предположить, что отец Даг им скорее неприятен, чем... хм, чем наоборот. Я пытался заговорить о нем с разными людьми, они либо делают вид, что его не существует, либо открыто говорят, что это проблема его родного епископа. – М-гм, хорошо, – безразлично отозвалась Ингер. – А отношение церкви к происходящему в Центральной Африке? И, Берт, меня интересует внутреннее мнение. Берт обреченно выдохнул. – Я честно признаюсь, Ингер, – не могу понять. У меня почему-то складывается отношение, что церковь предпочитает не предпринимать ничего. По крайней мере, именно столько она предприняла до сих пор. Не знаю, то ли они пересидеть этот период хотят, то ли рассчитывают на то, что как-то обойдется и без них... не знаю. Официальные заявления церкви осуждают братоубийство и жестокость, но ничего больше ей не предпринимается. То есть в крупных городах, где приходы относительно крупные, существуют какие-то школы, центры помощи, и прочее, но, скажем, когда я немного проехался по сельским районам... когда собирал материалы для тех дурацких статей... там все сводится к упоминаниям о том, что кто-то знал священника и тот был вроде как неплох. Все. Либо я плохо спрашивал, либо плохо слушал, но ни об одной миссии, ни об одном госпитале или чем-то наподобие я не слышал. – Но вы знакомы с личными помощниками пары епископов. Так? – Да какое там знаком. Разговаривал на паре обедов. Но и с другими людьми они тоже разговаривали. Так что с тем же успехом вы можете обратиться и к ним. Ингер понимающе улыбнулась, мол, вот она – скромность Берта, в искренность которой она почти поверила. – Но я говорю с вами. А чтобы разговорить тех людей, мне пришлось бы отправляться в Абуджу, знакомиться с ними, убеждать поделиться со мной воспоминаниями о тех беседах, а потом провести время, отфильтровывая то, что могло быть сказано в действительности, от их ложных воспоминаний. И кроме того, они едва ли будут учитывать контекст, как это делаете вы. Глупость, конечно, но Берту польстило. Очевидно, Ингер понимала это, и она наверняка видела, что и Берт заметил это, и рассчитывала на такой результат, но приятно было все равно. Он довольно усмехнулся, потянулся за стаканом, подумал было выпить, но отставил его. – Только если так. – Именно так, – уверенно ответила Ингер. – Так что там со святошами? Кстати, кого они поддерживают? Дейкстра или мегакорпы? А то по официальным заявлениям понятно только одно: они ни при чем, но сочувствуют всем. Берт хмыкнул и покачал головой. – Ингер, я прошу прощения, но у меня примерно такое же ощущение. Преторийский кардинал вполне себе приятельствует и с Дейкстра, и с Лиоско, и с Дюмушелем. Он же приглашает Тессу Вёйдерс, хотя ее рейтинг у Дейкстра сильно ушел в минус. – А Дюмушель? – Да на него плевать что самому президиуму Лиги, что Дейкстра. Но у меня создалось впечатление, что он едва ли рискнет и допустит снимки, на которых он запечатлен вдвоем с неугодным президиуму человеком. – Тут не поспоришь, – согласилась Ингер. – Исключительно слабый политик. – Дюмушель? – уточнил Берт. – Он добрался до верха Лиги. И семьдесят лет во власти. Он слабый тип, но политик сильный. Ладно, если не сильный, то ловкий. – И спиртное сыграло с ним дурную шутку. Он продолжил: – Я даже больше скажу, вы знаете, чем занимаемся мы с Горреном в свободное от личного время. – Он засмеялся своей глупой шутке, но буквально через пару секунд посерьезнел. Ингер ждала. Она была спокойна, но – напряжена, слушала его внимательно. Берт продолжил: – Некоторые контакты невозможно осуществить напрямую. Скажем, есть очень богатый тип А. И он очень хочет осуществить какую-то программу, к примеру, и для нее ему нужен вполне влиятельный тип Б. Но если А подкатит к Б напрямую, тот может обидеться, и А может смело поставить на своей программе большой и жирный крест и даже украсить его бантиком, если хочет. Кресту-то все равно, программе тоже. А этот А – баран, потому что действовал подобно бульдозеру. Так? Так вот. Дюмушель считается одним из самых слабых глав Лиги с... не помню какого года, но лет двадцать точно. В принципе, естественно. Первые ее лидеры не могли не быть сильными – ее нужно утвердить, отвоевать какую-никакую репутацию, эт сетера. Потом можно расслабиться, конечно, подбирать людей, которые устраивают большинство. А большинство устраивают люди, которые не мешают им жить. Согласны? Ну так для этой цели Дюмушель и подходит. Он сейчас в принципе не делает ничего. Любой проект, любой закон носит имя министра, члена президиума, но не его. Я не так давно на досуге посмотрел ради интереса. Так и есть. Пока Дюмушель был рядовым членом президиума, его имя всплывало в обиходных названиях законов, потом – нет. И все равно, – Берт удовлетворенно замолчал и откинулся назад, – к нам обращаются, чтобы мы обратились к приближенным месье Дюмушеля с предложением от корпорации N занять пост почетного президента. Скоро счет пойдет на десятки. И Берт задумался. – Осторожный он тип, этот Дюмушель, – пробормотал он. – И он уже принял какое-нибудь предложение? – поинтересовалась Ингер. – Ведутся переговоры, – поморщился Берт. – Все ведутся, и ведутся. И так уже почти год. Но «нет» он не говорит. – Что, кстати, соответствует вашему замечанию о его политической ловкости, – усмехнулась Ингер. – А кто заинтересован перекупить его? Берт внимательно смотрел на нее. У него в голове выла сирена, он лихорадочно припоминал, что только что наговорил. Вроде ничего запредельного. Помолчал, он осторожно ответил: – Я ведь сохраняю право на сохранение коммерческой тайны, даже несмотря на такую приятную и откровенную беседу с вами? – Разумеется. Но я бы была признательна даже за маленький намек. Берт закатил глаза. – Ингер, помилуйте, я же только что сказал: «скоро счет пойдет на десятки». Добавьте к этому уровень политика и организацию, которой по карману платить за его биографию. Он замолчал. Ингер подождала немного, добавит ли Берт что-нибудь, затем кивнула. – Должна признаться в искреннем восхищении Горреном Дагом. Он – и вы – сумел добиться значительных успехов на чужой и даже чуждой территории. Вы принимаете участие в очень значительных проектах. Потрясающая ловкость и предприимчивость. Берт невесело усмехнулся. – Я, признаться, всегда мечтал о спокойной зрелости и старости. А теперь я мечтаю о них безнадежно, – грустно признался он. Ингер кивнула. Через двадцать минут они по-приятельски попрощались и разошлись в разных направлениях. Берт, добредя до гостиницы, посидел в баре, выпил кофе, потрепался со служащим, пожаловался на то, что безобразно быстро отвык от этого климата и жаждет жары. В номере он заснул сразу же, добравшись до кровати. Зато ранним утром Берт долго лежал и смотрел в потолок. Коринт уже прислал несколько сообщений, одно другого злее; Горрен интересовался, как прошел первый день на славу старушки-Европы. Иво Ленартс ответил сдержанным согласием на предложение поужинать, а Берт все лежал, раскинув руки, и не мог заставить себя встать и начать бодрствовать. Берт долго думал, кому ответить первому – Коринту или Горрену; решил начать с последнего, затем – позавтракать. Коринт тем временем отправил ему еще несколько сообщений. Берт все не мог решиться ответить ему. Наверное, ему не хотелось позволить кому-то портить себе уже неважное настроение. Но, зная Коринта, Берт не без основания предполагал, что промедление будет чревато самыми неприятными последствиями. И у него все равно было где-то полчаса. – Я смотрю, ты безобразно занят. Просто похлеще президента «Тонароги», – зашипел Коринт. – Откуда такая осведомленность о рабочем графике президента «Тонароги»? – флегматично поинтересовался Берт. Простое вроде замечание – а Коринт вспыхнул от него подобно высохшему до трещин дереву. Он шипел и плевался, обвинял Берта в черствости и придурковатости, называл его паяцем и придворным шутом; Берт пытался найти в себе силы, чтобы разозлиться – мог бы, бесспорно, и повод был достаточно убедительный. Увы, не получалось. И отключиться тоже. Он грустно смотрел на экран, с которого его клял Коринт, и прикидывал, что бы сказать такого, чтобы разрядить обстановку. Пока он приблизился хотя бы к мало-мальски приемлемому решению, Коринт выдохся, тяжело вздохнул. – И? Как прошли первые часы на родной земле? – неприязненно спросил он. – Мирно, – признался Берт. – А ты-то чего раскипелся? Тессу не принял кто-то большой и солидный, и она выместила злость на тебе? – Ты новости вообще смотришь? – зашипел Коринт. – Вообще смотрю, – задумчиво произнес Берт. – Сегодня – еще нет. Он прижал комм экраном к груди, отдал команду подготовить дайджест политических новостей Европы и Африки, снова посмотрел на экран. – Вкратце можешь сообщить, что тебя так взволновало? – Кроме госпереворота в Нигере? – любезно уточнил Коринт и оскалился. – Еще одного? – вяло пожал плечами Берт. – Так, ну-ка, что мы имеем по Нигеру. Что говорят европейские журналюги. На экране заскользили заголовки – как правило двух-трехнедельной давности. – Ты действительно рассчитываешь, что Европе не все равно? – Ни на что я не рассчитываю. А центральные африканские каналы что говорят? – обратился Берт к компьютеру. Коринт прокомментировал и это, и все, что слышал. Берт устроился на диване поудобней, дотянулся до планшета, чтобы на нем посмотреть, что именно так рассердило Коринта. Ну переворот, ну в Нигере. Эка невидаль, у них это скорей национальный вид спорта, чем нечто действительно серьезное. Ну да, там есть несколько рудников, которые когда-то разрабатывала «Эмни-Терра»; затем их национализировали, затем – снова допустили к ним «Эмни-Терру» за солидные отступные. Имя человека, возглавившего госпереворот, ничего не говорило Берту. Он вроде и военным не был, хотя его и поддержали армия и милиция. Впрочем, в расторопности ему было трудно отказать: уже был оглашен состав правительства, озвучен план его действий на ближайшие сто дней. Программа этого типа была до зубовной боли клишированной: социально ориентированная политика, пропорциональное представительство наций, общедоступные образование и медицина, национализация, недра – народное достояние, и так далее. Коринт понегодовал еще немного, спросил, не собирается ли Берт заглянуть в Лондон – Тесса все-таки намерена провести там четыре дня. Берт рассеянно угукнул, сказал, что подумает, записал даты и отключился. А переворот заинтересовал его, и сильно. О его лидере было известно крайне мало, особенно – кто его поддерживает: Дейкстра или Лиоско и его марионеточники. Судя по лозунгам, скорей Дейкстра. Судя по опыту, это могла быть очень грубая попытка мегакорпа устранить соперников. И как этот тип заручился поддержкой армии? Больше из любопытства, чем по необходимости, Берт поинтересовался, как епископы Африки реагируют на этот переворот. Он листал страницу за страницей – и ничего. Словно не существовало никаких заговоров, словно в Нигере не происходило ничего. Там кардиналы намеревались провести конгресс, посвященный религиозному образованию; там готовились к открытию церкви после реставрации и модернизации. Там – объявление о том, что в воскресной службе примут участие главы правительств. Удивительная способность игнорировать очевидное. Берт встречался то с Ингер Стов и ее коллегами, то со старыми знакомыми; Иво Ленартс был почти рад увидеть Берта, долго тряс ему руку, с жаром интересовался, как он поживает, все ли в порядке. Берт удивлялся такому энтузиазму, и Иво пояснял: – Да насколько я знаю, там все сложней ситуация. Мы уже потеряли несколько групп. – Да ладно! – восклицал Берт. И Иво рассказывал: некоторые регионы уже признаны местом гуманитарной катастрофы, причем даже африканская Лига не возражает. Основания: сочетание многих факторов, как то непрекращающиеся военные действия, включающие и противостояние национальной армии и вооруженых повстанцев, так и растущее количество мародерских отрядов. Засуха и волна невероятной жары, приведшей к смерти нескольких сотен человек. Катастрофическая нехватка худо-бедно чистой питьевой воды. Эпидемии. Европейцы предложили отослать туда расширенную миссию, нацправительство сначала категорически отказалось; затем были долгие переговоры и с ним, и с Лигой, в результате согласие они получили, с условием, что охранять миссию будет нацгвардия, а не вооруженные силы миссии. А затем на миссию напали, что было вполне предсказуемо и даже ожидаемо. Примечательным оказалось то, что нападавшие были вооружены на порядок лучше и действовали куда более слаженно, чем нацармия. Берт мрачно слушал это. – Любая частная армия может быть вооружена куда лучше, чем те бестолочи из нацармии. Ее же комплектуют из семнадцатилетних, а то и моложе, – буркнул он. – Если эти растяпы умеют читать, их могут и офицерами назначить. Иво кивнул. – Что-то подобное и рассказывали выжившие. Хотя, честно говоря, меня худо-бедно, очень условно и сильно натянуто утешает тот факт, что, судя по действиям мародеров, перед ними не ставилась задача тотальной зачистки. А нанесение максимального материального ущерба. Скажем так. У нас достаточно резервов, чтобы укомплектовать штат, как бы цинично это ни звучало. Среди медперсонала здесь считается очень престижным участие в таких вот миссиях. У нас куда больше запросов, чем мы формируем отрядов. Глупо звучит, но нам куда проще подобрать врачей, чем толковых медсестер и медбратьев. Зато их можно обучить на месте в сжатые сроки. Но вот полевой госпиталь укомплектовать – с этим проблемы. Их нужно слишком много, и стоят они немалых денег. Да это очевидно, впрочем. – Ничего нового, – согласился Берт, вспоминая рассказы Сибе Винка об отношении начальства к оружию. – Узнали, кто стоял за нападавшей стороной? – Ведется расследование, – поморщился Иво. – Учитывая особый статус этих групп, его ведет нацправительство. Берт присвистнул. Иво сморщился. – Я тоже так думаю. Наши агенты в принципе установили, кто и почему. Исполнителей и заказчиков. Но передать это правительству – на это не решатся ведь. Дружеские отношения, паритетное сотрудничество, то-се. Даже если воспользоваться посредниками, не факт, что правительство все равно предпримет хоть что-то. Потому что те же агенты установили связь между заказчиками и членами правительства. Это, разумеется, не значило, что те были в курсе готовящейся акции или будут как-то защищать зачинщиков, если вопрос станет ребром. Но предупредить могуть, или подправить кое-какие сведения. Иными словами, дохлый номер. Это понимал Иво, это куда лучше осознавал Берт, знавший слишком хорошо нравы африканских элит. – Мы не можем не посылать эти группы, – продолжал Иво. – Это напрямую относится к нашему уставу, и электорат настаивает на этом. У нас тут просто повальное добровольчество, Берт. Это модно, престижно, на это с одобрением смотрят наниматели и соцстраховщики, и так далее. В карьере это может оказаться хорошим таким подспорьем. А у меня тревожная совесть каждый раз, когда я даю добро на очередную экспедицию. Тем более я куда лучше других осведомлен о том, что творится в регионе. Те, которые помирней будут, не так и нуждаются. Берт только кивнул в ответ. – Между прочим, – неожиданно начал он, – праздное любопытство, не более. А в этих экспедициях принимают участие люди из церкви? – Обязательно. Без нее сейчас мало что делается. – Иво хмыкнул, поморщился. – Колоссальная это организация, должен признать. Размах у нее что надо. Я только диву даюсь, с какой легкостью они обеспечивают экспедиции специалистами и материальной базой. Словно по взмаху палочки. Я бы предпочел без церковников обойтись, но те, которые отправляются в то пекло, оказываются вполне вменяемыми. С ними можно работать. Берт одобрительно кивнул. Новостью это для него не было. Епископаты в Африке, в отличие от европейских, все-таки интересовались иными вещами. Совсем другими. Госпереворот в Нигере закончился контрпереворотом. Где-то на пятый день лигейская нацгвардия провела штурм правительственной резиденции, захватила что-то около сорока членов правительства. Остальные «оказали жестокое сопротивление и были ликвидированы». Берт смотрел сюжет за сюжетом, рассказывающий о контрперевороте, комментарии и аналитические статьи, которыми враз наполнилась африканская сеть. С куда большим интересом он следил за тем, как формировалось новое правительство. Горрен и он даже сделали ставки, из чьих людей оно будет состоять. Оказалось: около шестидесяти процентов – люди, замеченные в тесных сношениях с Дейкстра, еще двадцать тем или иным образом отмечены в подозрительной близости к пред-предпоследнему президенту, еще десять –мелкие чиновники, посаженые в кресла, чтобы хотя бы как-то их заполнить. – Они могут оказаться очень благодарными этому ловкачу, – одобрительно заметил Горрен. – Если только не решат, что их держат на голодном пайке, – мрачно заметил Берт и отпил пива, – и тогда они будут вилять хвостами перед его врагами. – Ты стал отвратительно циничным, – шутливо погрозил ему Горрен. Берт пожал плечами. – Да пусть. До этого меня такой подход не подводил. Горрен засмеялся. Но куда интересней был другой вопрос: что за тип запрыгнул в президентское кресло? Откуда взялся и, что куда более любопытно, кто дал ему денег на подготовку этого цирка? Горрен считал, что «Тонарога», Берт ставил на кого-то из окружения Лиоско, и Горрен веселился: «Ну и какая между этими двумя предположениями разница?». Впрочем, переворот переворотом, а куда интересней были его последствия. Нацармия отказалась подчиняться новому и.о. президента, объявила об учреждении своего государства, независимого от самозванца, заседавшего в Ниамее, и от Лиги. И Берт с Горреном тщательно изучали карту «нового государства» – географическую, не политическую, и накладывали на нее спутниковые снимки с анализом земной коры, чтобы определить, какие месторождения уже находятся на этой территории, а какие могут начать разрабатываться в ближайшее время. – Ну что, «Тонарога» или «Астерра»? – веселился Горрен. – Какая «Астерра», – морщился Берт. – Чтобы они, да руки пачкали? – Это да, – соглашался Горрен. – До чего они молодцы, что нашли Тессу Вейдерс.