Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Помимо географических изысканий, которыми в силу своего разумения занимались Берт с Горреном, любопытно было и следить, кто из политической элиты какую игру ведет. Это было нелегко, а с учетом далеко идущих последствий еще и интересно. И кроме того, развлекательно: Горрен Даг неожиданно воспылал энтузиазмом и охотно занимался исследовательской деятельностью. Берт ничего не мог поделать: яростные приверженцы обоих кандидатов на должность генсека, заслышь они его комментарии, захотели бы смерти Горрена, долгой и мучительной, но, наверное, прежде чем осуществить угрозу, смеялись бы все над теми же комментариями. Горрен Даг совершенно непочтительно отзывался обо всех начинаниях что Квентина Дейкстра, что – особенно – Лиоско; последнему доставалось тем больше, чем явственней становилось не только им с Бертом, но и аналитикам, что тот либо не хочет, либо не в состоянии предложить внятной альтернативы программе Дейкстра. – Подумать только, – ухмылялся Горрен, связываясь с Бертом после очередного выступления Лиоско, – этот щегол соизволил посвятить целых пять слов реогранизации Лигейского Банка. Считай, Берт: «Лигейский Банк должен быть реогранизован». – А «Возможно, следует предоставить больше самостоятельности его филиалам»? – Которое через полторы минуты в том же выступлении, практически в том же монологе сменилось восхитительным замечанием: «Централизация – это вполне разумный и обоснованный вариант эволюции Лигейского Банка». Нет, я в полном восторге от этого типа. Так ты говоришь, он околачивается в Лондоне? Берт смог установить это по косвенным признакам, но – вполне достоверно, как ему казалось. В Лондоне уже добрых полторы недели обитали советники Лиоско – не самые важные и не совсем близкие, но в слишком большом количестве, чтобы так просто проигнорировать это. И действительно, имеющий уши да услышит. Сначала пресс-секретарь европейского представительства «Тонароги» в обтекаемых, но недвусмысленных выражениях осудил жесткую политику африканской Лиги, затем в не очень определенных, но узнаваемых словах высказался в поддержку самоопределения наций и народностей, а после как-то почти без связи, для неподготовленного слушателя, начал рассказывать о перспективах для предпринимательства все в той же центральной Африке. Примерно схожей тактики придерживались и другие мегакорпы. «Астерра» – оптимистично глядела в будущее, не сомневалась в перспективах наций Африки и заявляла о своей готовности инвестировать в социальную сферу. Эксперты, замеченные в слишком близких связях с мегакорпами из Австралии, обсуждали планы по освоению месторождений редкоземельных металлов на западе Африки. Вице-президент «Астерры» по финансам и кредитам рассуждал о перспективах учреждения фондов для предоставления мелких кредитов фермерам-одиночкам – разумеется, с учетом переселения в более пригодные для сельского хозяйства районы из тех, которые оказывались охваченными вооруженными действиями. Причем еще пару месяцев назад таких открытых заявлений не делал никто, даже самые дерзкие. Теперь же – это считалось в порядке вещей. Эксперты обсуждали возможности того или иного ультракрупного предприятия по восстановлению экономики выжженного военными действиями района. Политики в статьях, интервью и всякого рода дискуссиях снова и снова возвращались к этой теме – восстановление экономики Африки. Только и исключительно экономики. Берт заметил однажды: – Помимо экономики, там ничего не существует? – А из экономики существует только та, которая завязана на горнодобывающую промышленость, обратил внимание? – ухмылялся Горрен. Берт предпочел промолчать. Это бросалось в глаза и ему. Все, что касалось первичной обработки всевозможных руд, отчасти – и совсем незначительно – дороги и, разумеется, порты – о другом эти эксперты не говорили. И говорившие постепенно зарабатывали очки своей репутации – «здравые суждения», «оптимистичные прогнозы», «выполнимые планы». За такие манипулятивные словечки, уместно вворачиваемые в сладких речах, мог в принципе заплатить любой мегакорп, благо деньги у них водились. Помимо этих прилипал, немного иначе заговорили и политики. Поначалу только национальные. То в одном, то в другом парламенте заговаривали о новом пути для Африки, о возможностях сотрудничества с представителями различных течений и направлений, а не только с находящимися у власти. Мол, диверсификация, охват максимально большего числа сил и течений, универсальность, демократичность. Горрен замечал: – Ладно, даже неважно, с кем они уже дружат, почти несущественно, с кем они хотят дружить. Интересно, что они предлагают, эти вертлявые. – Ты ли это, – хмыкал Берт. – Так легко вворачиваешь в свою речь это «дружить», что я не верю своим ушам. – Я перевоспитался, дорогой Берт, – печально улыбался Горрен. – Твое постоянство и неизменное дружелюбие заставили меня пересмотреть мою жизнь. Теперь я полон любви и сострадания. Они сидели за небольшим рабочим столом, за смежными его сторонами. Оба сняли пиджаки, ослабили галстуки. Пили кофе, делали вид, что собираются с мыслями перед очередным раундом обсуждения чего-то судьбоносного. Берт не удержался и произнес скептически: «М-да?», Горрен разводил руками и подмигивал. Берт удовлетворенно кивал. – Ну хвала Всевышнему, – говорил он. – Ты все-таки продашь меня, если сумма будет адекватной. А то я уже начал верить, что в твоей душе буйным цветом зацвело бескорыстие. Горрен беспечно смеялся, откидывая голову далеко назад, словно жаждал таким бесхитростным жестом показать свое доверие – мол, оголяю шею и яремную на ней вену, нисколько не боясь, что ты посягнешь на нее. – Ах, Берт, милый, ты слишком ценен для меня, чтобы потенциальные покупатели могли так просто угадать адекватную сумму, с которой я бы согласился, – говорил Горрен и тянулся к нему, хлопал по предплечью, позволял руке задержаться на нем, поглаживал интимным, ласкающим, эротичным движением, даже сжимал – по своему обыкновению не для того, чтобы показать, как сильно он предан Берту, а чтобы причинить боль. И заглядывал в глаза, и внимательно изучал лицо Берта, словно проверял его. Берт был привычен к таким взглядам. Более того, он совершенно не реагировал на скользкие шутки Горрена – такие ли, иные, что угодно. Помнил – не то чтобы отчетливо, но вполне достоверно, что поначалу эти намеки Горена зазубренным крючком впивались в сознание, застревали в нем, не отпускали, заставляли снова и снова возвращаться к его словам, оброненным вроде мельком, кажется, ненароком. Постепенно это стало традицией, без которой сам Берт охотно обошелся бы – подшучивать над его флегматичностью, над крайне нестабильными моральными устоями Горрена и – над тем, каким бы сильным тандемом они стали бы, если бы Берт отказался от Коринта Ильмондерры и предпочел Горрена. Он-то был бы не против, Коринт едва ли бы заметил, что его забыли, если бы ему не сказали, а уж как был бы счастлив Горрен, обретя такую опору и поддержку! Берт не принимал всерьез эти намеки, отшучивался, просто отмахивался. Горрен, расслышав раздраженную интонацию, менял тему до поры до времени, но все равно возвращался к ней. Пару раз Берт задумывался: насколько искренен Горрен, позволяя этим скользким намекам всплывать в их беседах вновь и вновь. Иногда он мусолил это куда сильней, чем хотел. Ему становилось смешно: помнится, в то время, когда он, свежеразведенный, очень растерянный, душимый этой ненужной свободой, которую ему навязали, только-только знакомился с Горреном Дагом, ему бывало неловко от выходок этого типа. Вроде причин нет, ничего такого не сделал, а все равно неудобно. Горрен, кажется, сознательно провоцировал его, старался вызвать чувства, превосходящие эту самую обыденую, вялую, подозрительную неловкость, но утомился, тем более ему, кажется, куда больше нравилось быть добычей, чем охотником. Когда в жизни Берта обосновался Коринт – уверенно, категорично, решительно, Горрен Даг снова оживился, но, кажется, снова не из-за рефлекса собаки на сене, а просто чтобы развлечься. Берт снова оказался слишком инертным, чтобы Горрену получать удовольствие от захватнических действий. И снова установилось равновесие. И все равно Горрен не упускал случая поддеть его, вызвать это двусмысленное чувство – то ли неловкость низшего перед высшим, то ли раздражение равного. Но это было передышкой. Совсем краткой паузой, позволявшей им отдохнуть и перевести дух. Горрен снимал руку с предплечья Берта, его лицо становилось почти серьезным – но только почти, – и он снова был готов издеваться над всеми и вся и по мельчайшим деталям определять, к кому стоит подобраться подближе в расчете на выгодное предприятие. Что он, что Берт обосновались в Европе. Неделя шла за неделей. Берт готовил еще один цикл путевых заметок для второранговой вещательной сети – из тех, чьи документальные и публицистические передачи вроде мало кто смотрит-читает, но о чьем мнении знают и к нему прислушиваются почти все. С ним, к его удивлению, всерьез взялись работать и редакторы, иногда куда больше напоминавшие цензоров. Они свое дело знали, кроили-кромсали с умопомрачительной скоростью; Берт только удивлялся, до чего тонкие нюансы они различали в самых общих фразах. Его счастье, что он не обыл обременен собственническими инстинктами и, по большому счету, с легкостью мог подогнать свое мнение под нужды общественного. Кроме этого, даже изменения, которые эти редакторы находили нужными, говорили очень много людям внимательным. Для Горрена, к примеру, эти изменения были благодатной пищей: он чуть ли не под микроскопом изучал их и требовал от Берта подробнейшего отчета о том, как именно, какими словами и с какой интонацией от него требовали внести изменения. И, разумеется, он принимал самое активное участие в переговорах с руководством вещательной компании о возможности иных циклов. В результате Берт подписывал еще один контракт на какую-то невероятную сумму, а Горрен радостно потирал руки: его процент от сделки был не менее впечатляющ. Из Европы то, что происходило в Африке, напоминало реалити-шоу; при этом предложи кто Берту описать это самое шоу, он бы задумался: класса оно было не самого высокого, качеством не отличалось, что не мешало обладать бюджетом во многие миллиарды условных денежных единиц, будь то евро, афро, всевозможные доллары или совершенно абстрактные в-цехины. И сценаристы у него были совершенно укуренные. Иногда казалось, что заказчики созвали сценаристов, причем их не отбирали, а просто тыкали пальцем в какой-то бесконечный список и решили, что группа набралась, по одной причине – заказчикам надоело тыкать пальцем. Затем этих сценаристов самой разной квалификации, самых разных взглядов и мировоззрений, с самой разной подготовкой заперли в бункере и пообещали выпустить наружу, если они придумают самый невероятный сюжетный ход, а если заказчики вдруг заскучают, то быть сценаристам поротыми. Те – горазды придумывать, а заказчики задумчиво выслушивают их и говорят, лениво похлопывая по ладони свернутым кнутом: это, конечно, интересно, ну а если вы еще подумаете? И сценаристы думают, пьют нейростимуляторы, ингибиторы, спиртное и что только еще, курят, что только могут заказать в «невидимой сети», плачутся друг другу на свою несчастную участь и снова выдумывают что угодно, лишь бы поневероятней, лишь бы не заскучали те уроды, запершие их подальше от солнечного света. Но к Берту никто не обращался за аналогиями, и он просто проводил дни за днями, ночи за ночами, пытаясь разобраться, что в действительности творится в Африке, собирая информацию, анализируя ее и структурируя. Он пил пиво с Иво Ленартсом, с другими своими приятелями и осторожно выяснял: что слышно, о чем говорят, куда ведут, до чего согласны допустить власть имущие ситуацию, сейчас находящуюся чуть ли не в свободном падении, что за планы строят на свой счет. И так далее. Ему было одновременно любопытно, жутковато, и им владел сугубо прагматичный интерес: нужно было как-то определяться, что делать дальше. Послушать Горрена – так потом, когда все худо-бедно уляжется, у них будет уйма работы, просто не продохнуть. Послушать Коринта – так будущего у них может не быть. Послушать выступления мелкоранговых чиновников, которые, как Берт знал почти наверняка, слова не смели пикнуть без инструкции сверху, так и сейчас причин для паники нет. Не мешало, наверное, составить собственное мнение. Берт и занимался этим в краткие периоды праздности. Его не хватало надолго; он не видел в этом особого смысла, нужда – она тоже не была насущной, это ощущение скорее походило то робкое беспокойство, которое может испытать человек, когда его в какой-нибудь виртуальной игре подталкивают к незнакомому перекрестку и шипят в затылок: а теперь решай, куда дальше топать, вот что решишь, то и будет, то и станет с тобой и с полчищами шагающих за тобой горемык. По эту сторону Средиземного моря о событиях в Африке говорили все меньше. Находились другие заботы. Велись яростные споры об очередном научном проекте: научно-исследовательские центры на полном серьезе обсуждали возможность создания полностью искусственного многоклеточного организма, состоящего из – поначалу – хотя бы пяти полностью искусственных клеток, состоящих, помимо прочего, из искусственных белков. Бюджет у этой затеи уже оценивался в четырнадцать миллиардов, и чем выше поднималась его планка, тем жарче становились споры – о целесообразности, о перспективности, о научной значимости, и так далее. В Брюсселе в очередной раз собирались проводить реформу управляющих органов – оптимизация управления Лиги должна была привести к значительной экономии средств. Берт же прикидывал, какие суммы, помимо сэкономленных, пойдут на пособия по безработице и трудоустройству уволенных чиновников. Куда менее громогласно, но – повсеместно, неторопливо, спокойно, дотошно обсуждали будущее общеевропейской армии – она тоже нуждалась в реформе, причем об этом говорили не высшие офицеры, а политические лидеры Европы. Проходила выставка военпрома, собравшая рекордное количество посетителей за последние восемьдесят лет. Берт ради любопытства поинтересовался списком почетных гостей, и у него как-то враз и однозначно сложилось впечатление, что на этой выставке побывали все, кто имел хоть какой-то вес в любой из Лиг. Он смотрел и заключительную пресс-конференцию, на которой, с учетом профиля выставки, было сказано много слов, но сообщено совсем мало фактов, только относительные обороты: заключено сделок больше, чем в предыдущие годы – и сиди ломай голову, упустили ли выступающие маленькое, но очень существенное уточнение «вместе взятые», или год действительно был всего лишь лучшим в ряду себе подобных; были продемонстрированы выдающиеся достижения научно-технического прогресса – и слушателю предоставляется отличная возможность думать и гадать, насколько успешны практические применения этих достижений, и как просто ими воспользоваться частным армиям, к примеру. Проводился очередной экологический конгресс, и как-то враз все медийные платформы говорили только о нем: о качестве воздуха и воды, об изменени биосферы, об исчезновении еще одной дюжины видов животных и птиц, о глобальном потеплении, сокращении ледников еще на несколько тысяч кубических километров, и так далее. Словно чтобы подыграть озабоченным интонациям экспертов и публицистов на этом конгрессе, наводнения случились в нескольких областях Европы, в Испании выпало десять сантиметров снега, в Индийском океане случились сразу два землетрясения, в результате – цунами под восемнадцать метров, и эти события как-то враз вытеснили информацию о визитах самых разных государственных деятелей в Европу, и европейских политиков – в другие страны. А любопытное случалось. Египетский президент обратился за финансовой помощью к европейской Лиге, а не к собратьям на континенте. С этой целью он прибыл с полуофициальным визитом, был почетным гостем все на той же военпромовской выставке, выступал с лекциями и выступлениями в университетах. Горрен замечал сварливо: – Ох и подфартило какому-то прощелыге – такие гастроли этой звезде устроить. Просто ради любопытства, ради бескорыстного любопытства и любви к искусству узнать бы, сколько этот хмырь отстегнул, чтобы ему такое турне обеспечили... Едва ли в их власти было узнать ответ на эти вопросы. Но Берт поинтересовался у Иво; тот обещал полюбопытствовать у приятеля, который знал приятеля, а тот был знаком с типом, отвечавшим за безопасность в одном из клубов, где египетский президент на целых две недели становился почетным гостем. Как ни странно, даже Ингер Стов озадачилась этим же вопросом; правда, перед тем, как милостиво кивнуть и пообещать «поспрашивать», она долго сверлила Берта – он даже начал мысленно просить прощения у всех, кого обидел, задел и с кем обошелся несправедливо, чтобы отдать Всевышнему хотя бы чуточку очищенную душу. Что Иво Ленартс, что Ингер сошлись в одном: для египетского президента это был вопрос престижа, но и для принимающей стороны тоже, поэтому они сходились на минимальных расценках для гостя такого уровня. Но Берт любопытствовал дальше, и даже Горрен озадачивал «свои источники» – не обязательно из любопытства, но и чтобы самому разнюхать еще и этот путь. И в конце концов он торжествующе сказал: – Продешевил антрепренер! Можно было смело просить полтора миллиона. Берт согласно закивал; но интересным было другое: с кем президент обедал, на каких ужинах бывал, в какие национальные правительства был зван, в каких секторах Лиги оказывался гостем, и так далее. И еще интересней было, как именно его визит преподносился в Египте – а об этом можно было узнать только из египетских СМИ. И они вдвоем с Горреном слушали, читали, смотрели, сопоставляли, переглядывались, двусмысленно хмыкали и снова рылись в безднах информации. Сам по себе этот визит не значил ничего: ну приехал, ну там выступил, с тем поужинал, на тот спектакль сходил, на том фестивале отметился. От Каира в любом случае ближе до Рима, чем до Претории, эти связи так просто не разорвать. Но когда президент Египта начинает говорить о несколько нездоровом политическом климате в родной части света и чуть ли не демонстративно обращается за помощью в решении гуманитарного кризиса на юге страны не к африканской Лиге, а к гуманитарным фондам Европы, это заставляет задуматься. При этом президент проводит неделю за неделей в Европе, появляется везде, не скрываясь, дает бесконечные интервью – и все это остается без последствий. Берт снова и снова изучал египетские каналы: они послушно освещали этот визит, и риторика у них была благожелательной. Даже фразы президента о необходимости более близкого сотрудничества с европейскими нациями не купировались. Подозрительно помалкивали и общелигейские платформы – словно не могли определиться, как расценивать эту дерзость. Возможно, просто еще не получили инструкций, может, предпочитали не связываться. А тем временем пресс-служба в Брюсселе уже объявила о подготовке еще двух государственных визитов глав североафриканских государств. И информационные каналы в этих странах вещали о предстоящих поездках вполне благожелательно. Куда интереснее было узнать, что делают главные актеры на африканской политической сцене. Или главные артисты в этом шапито – Горрен Даг предпочитал именно эту формулировку. Две вещи были установлены им и Бертом, а последним – не без невольной помощи знакомых из самых различных секторов лиги, вполне определенно: все ключевые фигуры оттуда, будь то из Йоханнесбурга, Претории, национальных столиц, появлялись в Европе, причем делали это регулярно и предпочитали не афишировать свое в ней пребывание; и второе – результатов особых не было. Не то чтобы Берт имел возможность связываться с людьми, способными дать более-менее достоверный ответ, не то чтобы он мог сделать определенные выводы из того, что позволяли себе СМИ, но по косвенным признакам выходило, что поезд все еще стоит у платформы, словно диспетчеры не могут решиться, куда именно его отправлять: на все четыре стороны, в депо или в утиль. Тем интереснее было разнюхивать, что именно делали и зачем прилетали в Европу Лиоско, Дейкстра и даже Дюмушель. Насчет последнего Горрен говорил с придыханием: – Для этого скунса обеспечить пару циклов выступлений, протолкнуть его в пару клубов, получить за это комиссию, и можно считать себя обеспеченным до конца жизни. – И кому он там нужен? – нудным голосом вопрошал Берт. – Никому, – охотно признавал Горрен. – Но общественность испытывает непреходящую нужду в двусмысленных цитатах, а Дюмушель с его-то опытом, с его-то прошлым этого добра поставит на двадцать сенатов. Видишь ли, мой прагматичный Берт, ходовым товаром на рынке является даже не изворотливость, как в случае с... давай-ка мы возьмем в качестве примера типа, который считает себя одним из самых изворотливых в нынешнем президиуме. Я имею в виду Симайди Танья как типичного представителя этой когорты. Он считает себя одним из самых ловких, пронырливых, предусмотрительных и так далее. Это талант, не спорю. Это, соглашусь, ходовой товар, который лицо заинтересованное может потреблять достаточно долго. Но только слишком долго его продававать едва ли возможно. Рано или поздно наступит пресыщение. Или коммерсант состарится, утратит былую проворность. Или конъюнктура изменится непоправимым образом. И все. О былых успехах только и останется, что мечтать. Но если некоторые типы обладают возможностью создавать новые виртуальные товары, то можно смело говорить о бесконечно долгой карьере. Дюмушель все еще способен удивлять. Кажется, этот тип начинал с того, что выбросил за борт капитана какого-то пиратского суденышка. Злые языки поговаривали, что он счел свою долю добычи слишком маленькой; полуофициальная версия гласила, что он был продан на корабль за гроши – ему было что-то около тринадцати лет. Вполне возможно, что обе эти версии живописно переплелись в прошлом Дюмушеля. В любом случае, он очень умело обращался к своему нищему прошлому, к своим переживаниям – «я был рабом», напоминал он, когда иссякали другие аргументы. Такое заявление запросто становилось могильным камнем для многих споров, и Дюмушель мог считать, что вышел победителем, просто потому, что последнее слово оставалось за ним. Если присмотреться, схожие тактики он применял и дальше – когда выбивал себе стипендию для поступления в университет. Когда выбивал себе стипендию для обучения в нем. Когда получал свое первое рабочее место. Другие-то, свежевыпущенные, были рады, если им удавалось получить хотя бы место практиканта по смежной специальности, бесплатное, само собой разумеется; а на жизнь они зарабатывали, работая кем попало и где попало, пусть и за гроши – ситуация во время молодости Дюмушеля была непростой, что с экономикой, что с рабочими местами. Если точно, она оказывалась сложной для кого угодно, но не для него – он снова выхватывал ту карту с «я был рабом», но делал это так артистично – трагично, смиренно – и там – где людей было много, что вскоре стал знаменитым. Затем он дружил с самыми разными фондами и гуманитарными организациями, чьи фонды использовал, чтобы вознести себя еще немного, и еще чуть-чуть. И так шаг за шагом, прыжок за прыжком, неторопливо, изобретательно и неустанно он продвигался к какому-то неопределенному, но по возможности очень защищенному месту, которое гарантировало бы надежное будущее. При этом Дюмушель действительно создавал новые товары – те самые, виртуальные, абстрактные, существующие если не в ноосфере, то как-то совсем близко к ней. Он охотно возглавлял кампании по борьбе с коррупцией, тем более что эта беда всегда была актуальна. Подумать только, все африканские страны находятся в первых восьми десятках самых коррумпированных стран. Года через четыре он резко оставил эту кампанию, а через пару месяцев одна за одной покатились головы с плеч других ее руководителей: фонд оказался полностью разграбленым. Затем модной стала тема многоступенчатого школьного образования – Дюмушель делился своим опытом, возглавлял очередную кампанию, ту, благодаря его советникам, лихорадило нешуточно, потому что кампания началась без внятной концепции, а через полгода после ее начала была насильно утверждена программа, неуклюже сочетавшая в себе опыт как минимум трех совершенно разных культур, уродливая до невероятности; а Дюмушель совершал поездку за поездкой в Европу–Америку–снова Европу, добивался содействия различных фондов, рассказывал о своих достижениях всем, кто хотел его слушать на родине. Дело кончилось схожим образом: Дюмушель внезапно заявил о страстном желании посвятить некоторое время семье, вышел из кампании, инициатива зачахла, через девять месяцев несколько СМИ в Европе опубликовали циклы репортажей о коррупции в африканском образовании. В честь Дюмушеля же назвали несколько сельских школ. К пятому десятку он не без основания мог ссылаться на обширный опыт в самых разных сферах жизнедеятельности. К восьмому – ему было достаточно намекать на колоссальные связи и знакомства. Очевидно, он готовил и платформу для своей карьеры на пенсии. Некоторые издательства на полном серьезе говорили о желании опубликовать его мемуары. Горрен возжаждал завести несколько знакомств среди представителей издательских домов. Берт хмыкал: он был уверен, что мемуары птицы такого высокого полета наверняка будут публиковать крупные дома. Горрен был уверен, что как раз крупные и не осмелятся – Дюмушель был что угодно в представлениях европейцев: выдающийся политик, передовой государственный деятель, но чем он не был, так это человеком с безупречной (или приемлемой) репутацией. Его биографию они бы охотно опубликовали, но и то по возможности неавторизованную. А для небольшого издательства, которое бы жаждало знаменитости пусть даже и ценой скандала, Дюмушель оказался бы козырным тузом. – В принципе, это затасканный ход для выходящего в тираж политика, – признавал Горрен. – Но если этот хмырь все-таки не усидит на покое, то нет для него лучшего занятия, чем клепать разные книжечки. А что, главное – найти литератора, который готов бы был писать за него всю ту дрянь. Идея вдохновила Горрена настолько, что он обзавелся знакомыми литераторами. Предлагал и Берту задуматься о том ли, чтобы писать для и за кого-то, о том ли, чтобы издать собственную книжечку. – Кому она нужна, – отмахивался Берт. – Найдутся охотники, – заявлял Горрен. Берт упрямился – ему эта идея казалась притянутой за уши. Горрен обвинял его в недостатке здравого тщеславия. «Ну и подумаешь», – пожимал плечами Берт: признаться, его все эти вещи занимали все меньше, а хотелось более осязаемых занятий, что ли. Он скучал – хотел обратно, метаться от города к городу, где ехать в автобусе, где идти пешком, бродить по рынкам, болтать с самыми людьми – в качестве приятного отвлечения почему бы нет. Здесь же он ощущал себя мумией, спеленатым, обездвиженным, обложенным ватой, лишенным трех четвертей всех удовольствий и радостей полноценной жизни; вроде ему говорили те же люди, каким-то загадочным образом связанные с Ингер Стов и с кем-то, отказывающимся приятельствовать с Виллермом Рунером, что его сведения ценны и полезны, что Берт наверняка сможет снабдить их еще парой мегабит информации, которые помогут им в дальнейшем. И Горрен настаивал на небольшом отпуске в унылой и дряхлой Европе. Тем более именно в ней можно было наконец понять, на кого делать ставку. В качестве индикатора мог бы выступить и Дюмушель – но он упорно вещал о сильной Африке, равной в ряду других частей света. Ни по какому эпитету в его речах невозможно было сделать никакого определенного вывода: он не говорил о «единой» Африке, он не говорил о «единстве наций», приведшем бы к общему процветанию, иными словами, никак не указывал ни на Дейкстра, ни на Лиоско. Старый плут собирался проигнорировать борьбу полностью – или придерживал этот удар напоследок? А ведь он наверняка знал куда больше, чем хотел показать. Во всем прочем оба эти типа – и прямолинейный, грубоватый Дейкстра, и элегантный, изворотливый Лиоско – вели себя примерно одинаково, даже обращались за помощью и поддержкой к одним и тем же игрокам. Там – Горрен удивлялся – Дейкстра был приглашен на юбилей крупной корпорации, произносил речь, в которой с уважением высказывался о ее политике и о вкладе в развитие африканской экономики. Там – Лиоско выступал на заседании парламента Лиги и говорил о цельной и сильной Африке, причем если заменить его голос и интонацию на типичные для Дейкстра, отличий не было бы никаких. Что один, что другой встречались с худо-бедно влиятельными политиками, президентами и вице-президентами корпораций и даже мегакорпов, хватались за любую возможность напомнить о себе – и до чего же были хороши их помощники, что организовывали поездки таким образом, что пути Дейкстра и Лиоско не пересекались. С каждым днем кампании, впрочем, человеку подготовленному, знакомому с виртуальными, публичными персонами Дейкстра и Лиоско, становилось очевидно и еще одно: спичрайтеры первого становились все лучше, ловчее, чутче к настроениям толпы, перед которой предстояло выступать ему, и то ли Квентин Дейкстра наконец завел себе талантливых имиджмейкеров, то ли те, которые работали на него с самого начала, стряхнули с себя какие-то оковы, а возможно, Дейкстра завел себе толковых советников по всем этим делам или начал прислушиваться к рекомендациям уже имевшихся, но он был хорош – привлекателен, сдержан, снисходителен так, как только может позволить себе человек обладающий несомненной властью, возможностями и знаниями, говорил в меру сложно и чуть более детально, избавился наконец от упрощенной, где-то вульгарной риторики и даже обнаружил чувство юмора. В Европе он провел несколько очень удачных недель, после которых многие публичные лица признавались публично в уважении к человеку, не боящемуся брать на себя ответственность в такое сложное время. «Бла-бла-бла», – хотелось добавить при этом Берту. Потому что качества, которые приписывали Дейкстра политики, были все теми же, благодаря которым он насаждал власть своих приближенных в самых разных странах, смещал людей неугодных, а своих соратников продвигал вперед, теми же, обеспечивавшими его невероятной выдержкой и хладнокровием, когда он мог ночью узнать о том, что правительство его марионетки в какой-нибудь глухой дыре свергнуто, в кресле тамошнего царька уселся его противник, а утром давать пресс-конференцию, в которой рисовал самыми яркими и жизнерадостными красками будущее Африки, которое он – при несомненной поддержке народа – мог выстроить, и ничто на его лице не изменяло общему благодушному и оптимистичному настроению. Лиоско же проигрывал эту войну. Очевидно, он своим советникам доверял куда меньше. Был все так же говорлив, остроумен и щеголеват, охотно делал комплименты собеседникам, но все чаще переступал грань, отделявшую «приемлемо» от «удручающе». Кажется, этот тип был сам не рад, что ввязался в такую войну с таким противником. Недооценил народец Квентина Дейкстра, невесть почему решил, что тот не может быть гибким – и ошибся: Дейкстра быстро учился, и вскоре он мог противопоставлять кое-что метросексуальности Лиоско. Или вытаскивать его в такие области, где тот чувствовал себя неуверенно, сворачивать к темам, на которые Лиоско говорил невнятно. А иногда и просто игнорировать его, ставя в очень глупое положение. При этом достаточно было чуть-чуть присмотреться, и можно было заметить: слишком многое, что делает и о чем говорить Лиоско, он делает, полемизируя с Дейкстра, будь то реформы, политика в самых разных областях, отношения с другими политическими организациями; в то же время Дейкстра просто гнул свою линию. Он игнорировал своих противников – всех скопом, о Дюмушеле говорил мало и – уничижительно – общо; у Дейкстра были другие приоритеты, он хотел говорить о будущем. И все-таки это была незначительная война в ряду других столкновений. В Европе происходило многое, общественные настроения и намерения политиков менялись с головокружительной скоростью, и только красивыми речами едва ли можно было обеспечить себе успех. Дейкстра заручался поддержкой самых разных людей, и то же самое делал Лиоско. Дейкстра мог настоять на переговорах с комисией, министерством, премьер-министром и даже заключить какой-нибудь пакт, и буквально через три дня нечто схожее делал и Лиоско. Иногда инициатива принадлежала последнему, особенно если дело касалось мегакорпов – их руководители не особо скрывали, что предпочитают иметь дело с почтительным, нелюбопытным, не очень самостоятельным Лиоско. Но мало кто из вице-президентов мегакорпов отказывался от возможности провести пару-тройку часов в компании звездных политиков, пусть даже одним из них был скандальный Дейкстра. И счет снова сравнивался. Правда, это все происходило вне Африки. Берт был даже рад возможности наблюдать за этим воочию. Все-таки какими бы невероятными технологии ни были, они все еще не обеспечивали человеческим общением, возможностью спорить и сомневаться. Персональные компьютеры были оснащены невероятно развитыми алгоритмами сбора и анализа информации, могли делать очень точные дайджесты событий, но все еще были не в состоянии обеспечивать еще и контекстом – для этого по-прежнему нужны были человеческие способности. И Берт вытаскивал Иво Ленартса в бар и жаловался на идиотов из самых разных секторов, которые не в состоянии задавать толковые вопросы, а потом злятся, что не получают от него вменяемых ответов. – Это же все, даже больше, чем все, можно прочитать там и там, – ворчал он. – Вот скажи, я что, не рассказывал в том очерке, что в той же Кении можно ставить большой и жирный крест на металлургии? Ну трудно было вчитаться: тут я только что не прокричал, что в округе почти полностью уничтожена инфраструктура, тут все выжжено засухой, средняя температура уже шестнадцать месяцев не опускается ниже плюс сорока, а крытые лагеря и купола над заводами разрушены вооруженными отрядами, которые настаивают, что они – «милиция». Эти идиоты что, слова такого не знают? Или вот это вот «которые настаивают» – оно что, значит что-то другое, а не то, что это не соответствует истине? – А оно не соответствует истине? – мог спросить Иво. – Да фиг его знает, если честно. Чтобы это проверить, нужно идти к этим шакалам, спрашивать у них. Ты что, думаешь, что я настолько смел, чтобы за-ради двух тысяч слов, которые хрен кто внимательно читать будет, я попрусь к этим вот чокнутым? Иво замечал: – Кстати, вот он и ответ. – Хм, а ведь точно. После паузы Иво спрашивал: – Это действительно может оказаться так опасно? – Я буду говорить только то, что слышал от полуграмотных, полуголодных и очень больных людей, прошедших по той территории километров этак триста, ладно? – Берт смотрел на Иво, словно чтобы убедиться, что тот ему верит. – Так вот. Цензоры это не пускали в статьи... – Цензоры! – Те еще уроды... а я с такими людьми говорил. Мне пары дней в дороге хватало вволю. Я за здорово живешь терял семь килограммов. За два дня! А они так неделями шли. Некоторые семьи откупались дочерями. Отдавали им, ну и деньги еще. Иногда это действовало, их пропускали дальше. Иногда – вырезали всю семью. Рассказывали разное. О паре командиров говорили, что те носят с собой мачете, которыми очень лихо пользуются. Никого не допускали точить их, только сами. А потом проверяли... вот на тех же девочках и проверяли. Я тут с одним типом общался, он говорил, что вроде как знает кого-то, и вот они разрабатывают новые типы орудия. Действуют по принципу то ли ультразвука, то ли гипер-ультразвука, хрен его знает. Если нужно, могу покопаться в своих записях, нужно? – Иво тряс головой, Берт понимающе хмыкал и продолжал: – Способны вскипятить мозг или определенную его часть. Если сдохнешь – твое счастье, потому что иначе просто превращаешься в буйного идиота. Или у тебя варится вживую твое сердце, к примеру. На ком его испытывали? ... вот то-то и оно. И так далее. Эти идиоты не хотят слушать, считают, что это байки. Шут его знает, Иво, я сам иногда думаю. Честно говоря, я никогда не сталкивался с непосредственными свидетелями, а эти... бродяги... они верят во всякую дрянь, понимаешь? – Это может быть на самом деле придумано? – осторожно спрашивал Иво. – А почему нет? Один атаманишка хочет застращать соседей и рассказывает о том, как он страшен и ужасен, и народ верит. Другой атаманишка хочет обосрать своего давнего врага и рассказывает всякое дерьмо о нем, вроде гаремов из двенадцатилетних детей... хотя это может быть и правдой. Но этому тоже запросто верят. А сколько там правды и лжи – никто не проверяет, потому что проверять некому. – Может, поэтому твоим байкам спецслужбы и не верят? – А ты веришь? – неожиданно спрашивал Берт. Иво Ленартс бормотал что-то невразумительное. Он смотрел на Берта Франка, которого вроде знал – но узнавал все меньше. Эту неопределенность ощущал и сам Берт. Они, кажется, были приятелями – давным-давно, когда Берт только и мечтал, что о спокойной пенсии, и все еще оставались ими. Берт упрямо отказывался признавать, что изменился – хотя бы потому, что видел слишком много, чтобы остаться прежним. Иво чувствовал себя все неуютней в его присутствии: как-то неловко было брюзжать на невысокую зарплату рядом с человеком, прошедшим столько дорог, – а больше он ничего предложить не мог. Берту же просто хотелось поговорить с толковым собеседником. Правда, на такую невнятную реакцию не мог не реагировать и сам Берт. – Я и сам себе не всегда верю, – тихо признавался он. – Ко мне позавчера одна дама подошла. Говорит: бла-бла, была на вашей свадьбе, бедняжка Альба. И я думаю: какая свадьба, какая Альба? Еле вспомнил. Как не со мной было. Может, и это было не со мной?