Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

К неимоверному удовольствию Горрена Дага, Берт напомнил о себе не только старым приятелям по миссии, но и восторженному юноше Эйнору Дагу. – Подумать только! Ягненок Эйнор! – заламывал руки Горрен. – А дядюшка? Ты откажешься от необходимости воспользоваться его гостеприимством? Да в тебе куда больше здравого смысла, чем я предполагал! – До сих пор в ужасе вспоминаю его травяные чаи, – ежился Берт. – Но преосвященный дядюшка Ильгейр все еще может оказаться нам полезным, – замечал Горрен. – Да пусть его. – Берт кривился, рассеянно чесал затылок и, спохватившись, приглаживал взъерошенные волосы. – Ты и так пытаешься усидеть даже не на двух стульях. Оставь этот кому-нибудь другому. – Да я с превеликим удовольствием, – пожимал плечами Горрен. Но Ингер Стов, узнав об этом знакомстве Берта, заинтересовалась. Берт попытался возразить, что знакомство состоялось слишком давно и с тех пор поддерживалось в минимальнейших масштабах, чтобы можно было так просто обновить его; и по большому счету, племянника он всегда находил куда более приятным собеседником, чем зануду-епископа, и задушевно болтал именно с первым, по возможности избегая серьезных разговоров со вторым. – Тем не менее, – вежливо улыбаясь, отвечала Ингер. Ее бы ко всем чертям послать, потому что в Кёльн Берт отправлялся и квартиру себе там снимал за свой счет, а шарага Ингер пообещала оплатить пребывание в разумных пределах. Что это такое и насколько широко простирается, она не уточнила, и Берт очень некстати припомнил свои последние недели в миссии – ох и наслушался он этих слов о разумных пределах, допустимых расходах и всем прочем. Спасибо Иво Ленартсу и его доброй воле, оценившим эти пределы очень расширительно и позволившим Берту убраться из сектора практически непострадавшим от кое-чьего энтузиазма. С другой стороны, может, и окажется им с Горреном выгодным этот неожиданный отпуск в уютном, пусть и унылом, на вкус Берта, оазисе в мегаполисе. Эйнор Даг был рад видеть Берта. Как ни странно, Берт был тоже рад видеть его. Первым, что он сказал при встрече, было: «А ты повзрослел». И Эйнор охотно засмеялся. Красив был, не смог не отметить Берт и заулыбался в ответ. – Я сделаю над собой усилие и расценю это как комплимент, – нахмурившись сурово, пригрозил Эйнор. Правда, все испортили уголки губ, подрагивавшие в улыбке, которую он с трудом сдерживал. – Да какой комплимент-то, – виновато пожал плечами Берт. – Что увидел, то и брякнул. Как дела? – Хорошо, – почти искренне ответил Эйнор. – А поподробней? – подобравшись, насторожившись, спросил Берт. Эйнор пожал плечами. Насчет «повзрослел» Берт все-таки польстил ему – глаза у Эйнора были все те же, огромные, почти кукольные, одновременно льдисто-серые и теплые, доверчивые, и ресницы – длинные, делавшие глаза еще более выразительными, достойные стать предметом тщеславия. Эйнор подрос – неудивительно, ему еще года два вверх тянуться; он набирался сил, хотя и обещал остаться стройным, даже изящным – как его дядюшки, что сановный зануда, что неугомонный Горрен. Помимо этого, карьера Эйнору светила духовная, а в ней упражнений для тела особых не предусмотрено, а диета, напротив, исключала обилие пищи. Но даже помимо внешности, Эйнор Даг все еще оставался юношей, и велика была возможность, что его взросление затянется. Дядюшка Ильгейр, очевидно, был твердо настроен держать его при себе как можно дольше, и все уроки жизни для Эйнора сводились все к тем же побегушкам: того встретить, того проводить, там материалы подобрать, там что-то прореферировать. Может, самую малость хозяйственной деятельности, что романтичного мальчика наверняка приводило в уныние. Берт терпеливо молчал в ожидании хотя бы смутных пояснений, и Эйнор, поколебавшись, признался: – Я, наверное, неблагодарный мальчишка. Но я чувствую себя здесь как-то не очень. – Ты мальчишка, это да. А что за дурь с неблагодарностью? – Да... мама это не говорила прямо, но это слово почти звучало. У меня отличное место, отличное образование, мне не нужно платить ни за что, и даже хобби мне позволяют самые разные и даже дорогие. А я все чувствую, что это не то. Понимаете? Наконец в лице Эйнора можно было разглядеть нечто почти взрослое. То ли когда он хмурил брови, то ли когда смотрел прямо в глаза по своей привычке, но не кукольно-наивным взглядом, а как-то иначе, понимающе, принимающе, не осуждая, искренне интересуясь, но Эйнор Даг воспринимался иначе. По крайней мере, таково было ощущение Берта. – И что мешает тебе? Обет? – Берт даже хмыкнул, вспомнив что-то. Эйнор пожал плечами, словно не считая необходимым отвечать на банальный вопрос. – Странный у вас мирок, – пробормотал Берт. – Вы так цепляетесь за приличия, что не каждой ханже за вами угнаться. Эйнор неожиданно улыбнулся. – Поверьте, этот мирок наполнен такими страстями, что не каждый светский серпентарий с ним сравнится. – Да ты что, – саркастично усмехнулся Берт. – И все-таки, если позволишь, я хотел бы узнать, что именно послужило причиной этой печальной тени на твоем лице. – Кроме нежелания заниматься политикой – ничего, – немного ободрившись, признался Эйнор. Берт не удержался и глухо застонал. – Я ненавижу это слово, все, что оно в себя вбирает, и все последствия, которые влекут за собой действия, обзываемые этим словом. Эйнор плутовато ухмыльнулся и понимающе покивал головой. – Но если не политика под чутким дядюшкиным руководством, то что? – полюбопытствовал Берт. – Я хочу служить людям, – честно признался Эйнор – и застыл, глядя на него: если бы Берт засмеялся, Эйнор с легкостью обратил бы в шутку это свое заявление и сделал вид, что имел в виду нечто такое, этакое, общепринятое и набившее оскомину, а вовсе не то, что расслышал Берт. Но ответом ему было серьезное «угу», и Эйнор решил пояснить: – Мне действительно повезло родиться в благополучной стране, и даже семья была такая... благополучная. Всегда поблизости священник и церковь. Я не представлял, что может быть иначе. А оно ведь не всегда так. В нашем епископате недавно гостила группа из Центральной Африки. Они сопровождали детей-сирот из кризисных регионов. Для лечения, все такое. Ну и сами тоже немного лечились, немного учились, как это обычно бывает. Ну, круглые столы, торжественные ужины. Они очень многое рассказывали. И там есть огромные территории, где люди жаждут, нуждаются в духовной поддержке и слове, а возможности обратиться к пастору просто нет. – А не боишься оказаться где-нибудь на востоке, где тебя запросто захватят в плен, будут долго пытать, а затем медленно убивать просто потому, что ты экуменический священник? А умирая, ты будешь знать, что одно твое присутствие стало причиной смерти десятков людей? Тебе рассказать пару историй? – Я знаю, – помрачнел Эйнор. – Знаете, это непостижимо. Мы живем не в средние века, и религиозные войны уже лет пятьсот как минимум должны остаться в прошлом, но они – до сих пор продолжаются... эти люди рассказывали. Знакомые тоже делились, к ним в приход направили детей, которых спасли из таких мест. Их родители были священниками. И дети остались сиротами по той же самой причине. Это неправильно, и это должно быть изменено. – Как? –флегматично поинтересовался Берт. Эйнор смотрел на него. Все-таки он почти стал взрослым, если забыть о полудетском пыле, с которым он только что рвался вершить правосудие, насаждать его где-то там далеко, в местах, о которых только слышал, пусть и от очевидцев. – Объясняя. Показывая примером, воспитывая, в конце концов. Медленно и настойчиво. Я понимаю, что это дело не одного десятилетия, но Берт, это должно быть изменено, человек должен измениться, оставить в прошлом эту дремучесть и фанатизм. – Да брось, – Берт качал головой. – Там, куда ты рвешься, не каждый человек закончил среднюю школу, где им там о таких высоких материях думать. Им бы достаточно заработать, чтобы на плошку каши и ведро чистой воды хватило. – Но они такие же люди, как и здесь. И им куда нужней поддержка духовного лица, чем здесь. Да даже в силу их ужасного положения они должны получить это – в качестве если не поощрения, то для вдохновления и обучения. Берт с огромным усилием сдержал снисходительную улыбку: мальчик, выросший в тепличных условиях, мечтал стать героем, рисовал себе героическое будущее, в котором он спасал всех и вся и приводил целые провинции в Небесное Царство. Он увидел людей, прошедших испытания, но видел их чистыми, отмытыми от пыли и грязи, пота, одетых в относительно новую и более-менее подходящую по размеру одежду и, возможно, худо-бедно переживших стресс тех месяцев. Берт предполагал, к тому же, что эти люди из вежливости и благодарности предпочитали крайне сдержанно рассказывать о своих злоключениях, что не могло не сыграть злую шутку с увлеченным собственными мечтами Эйнором Дагом. Возможно, дядюшка был не так уж неправ, не позволяя ему отправляться в неведомые страны во имя слишком возвышенных целей. – Я подавал прошения об участии в нескольких миссиях, – невесело продолжал Эйнор. – Мне отказали. Я, признаться, думал, что дядя приложил руку к этому решению, но, кажется, он не так и при чем. В таких миссиях нужны люди с какими-нибудь дополнительными специальностями, а не только душепопечители. – И? – И я получил сертификат медработника. Буду пробовать снова. Берт нахмурился. Эйнор – улыбнулся. И в его улыбке было что-то настолько искреннее, до такой степени не поддававшееся классификации по возрасту, что Берт задумался: взрослый, почти взрослый – или что-то другое? – И куда ты хочешь отправляться? – спросил он. – Я думал о Нигере. Но... с моей головы было жутко глупо поделиться этим с мамой. Она очень расстроилась. Там сейчас ведь творится что-то непонятно? – Гражданская война там творится, – буркнул Берт. Эйнор отвел глаза. – В любом случае, – надувшись, продолжил он: – мама истребовала с меня обещание, что я не отправлюсь туда, или еще куда-то, где все очень плохо. Ну, в смысле... Он застыдился. Словно, произнеся что-то вроде «гражданская война», «государственный переворот» или подобное, он оказывался соучастником вооруженных действий, творившихся там. – Это было глупо с моей стороны. Мне правда не хочется ее расстраивать. – Я бы сказал, что забота о ней тоже входит в твои душепопечительские обязанности, – предположил Берт. Эйнор посмотрел на него, но промолчал. Очевидно, этот аргумент неоднократно применялся в разговорах с ним, а мальчику-то хотелось таких обстоятельств для исполнения своего долга, которые бесспорно привели бы его к геройству. – А что, епископат отправляет миссию прямо в Нигер? – безразлично спросил Берт. Эйнор кивнул. – Что, прямо вот так вот, без... охраны? Без работников, которые хотя бы лагерь какой-никакой им обустроят? – Нет, отчего же, – отозвался Эйнор. – Подготовка площадки любого лагеря занимает не менее полутора месяцев. Это, кстати, одна из самых расходных статей его бюджета. И естественно безопасность. – М-м? – М-гм. Нанимать частные армии для охраны лагеря, который обустроен на средства церкви – это не очень оптимально. И кроме того, у частных армий не самая хорошая репутация. – Вот как? – Берт даже оживился. – Ну да, – Эйнор отвечал, как будто сообщал очевиднейший факт. – Частные армии на кого только не работают. Его преосвященство как-то обмолвился в разговоре с венским кардиналом, что, по не совсем проверенным данным, та организация, которую они чуть не наняли, чтобы сопровождать миссию в Чад, буквально за четыре месяца до этого устроила небольшой террор в одной из провинций того же Чада. Правда, до того она была нанята «Тонарогой». Но удар по репутации Церкви был бы очень значительным. – А как его преосвященство узнал об этом? – Спросил, – усмехнулся Эйнор. – Его преосвященство определенно знает, кого спрашивать, – пробормотал Берт; Эйнор только плечами пожал: мол, а как же. – Так и что они решили-то с миссией? – Наняли других. – Но не лигейскую армию? – Это слишком обязывает, как объяснял его преосвященство. Даже связывает. Поэтому Церковь предпочитает сотрудничать прежде всего с частными структурами и на более материальных основаниях, чем это возможно с государственными структурами. Ну знаете, чтобы не попасть в ловушку этих вот слов «долг», «честь», «обязанность», но произнесенных с противоположным смыслом, чем в него вкладывали произносившие. – Дядюшкины слова? – усмехнулся Берт. – Так лучше не скажешь, – веселился Эйнор. И Берт продолжал интересоваться, какие планы ставятся перед миссией – и Эйнор охотно делился. Какие бюджеты считаются приемлемыми – Эйнор мялся, отвечал туманно, но вполне определенно. «Это, разумеется, планируемые расходы. Фактические запросто могут превышать их раза в два-три. Людей может быть больше, эпидемии случаются, природные катаклизмы, противодействие местных, да что угодно, вы ведь понимаете», – пояснял он. Берт очень хорошо понимал – у него самого в прошлом случались похожие экспедиции. Эйнор оживлялся, расспрашивал его, Берт рассказывал, делился рассказами о тех людях, которых встречал и в своем далеком прошлом, когда был госчиновником, и теперь, когда мог с полным основанием назвать себя вольным стрелком. Эйнор серьезнел, слушал внимательно, словно примерял эти истории на себя. Затем снова спрашивал Берт, и Эйнор продолжал говорить о том, как набирают людей, как происходит их ротация, как выстраиваются отношения с местными жителями. С местными же церквями. – Они почему-то не очень настроены на сотрудничество, – помявшись, признавался Эйнор. – По крайней мере, у меня складывается именно такое впечатление. – А у его преосвященства? – Он все-таки мыслит иными категориями, – с извиняющимся видом разводил руками Эйнор. А его преосвященство епископ Даг прислал небольшое письмо – с курьером, между прочим, как будто ему делать было нечего, а только рыскать по всему городу с личным письмами, – в котором приглашал Берта на ужин. «Скромный ужин в кругу друзей», как значилось в приглашении. Это могло быть что угодно: и действительно простое меню для двадцати человек, и роскошный званый ужин на девяносто персон. Епископ Даг мог совершенно неожиданно продемонстрировать невероятное для своего сана тщеславие. С другой стороны, как раз для этого сана тщеславие не было чем-то из ряда вон. Более того: епископ Даг радостно приветствовал Берта, охотно знакомил его с друзьями, интересовался успехами в Африке, время от времени называл имена, которые, к удивлению Берта, были у него на слуху; епископ Даг, когда ему удавалось ввести Берта в замешательство, торжествующе улыбался, затем в качестве своеобразного извинения представлял еще одному типу из верхушки церковной пирамиды. Все-таки немало самолюбив был этот Даг. Берт не возражал. Тем более епископ Даг собрал премилую компанию. Не очень большую, как раз чуть больше двух дюжин человек; среди них было два работника представительства европейской лиги в Африке, три африканских же политика и угрюмый тип, которого епископ Даг представил как одного из выдающихся филантропов. На лице у этого «выдающегося филантропа» было написано крупными буквами: как откупиться от этого мира? На дружелюбное приветствие Берта этот мрачный человек кивнул и отвернулся. – Тоже реакция, – пробормотал Берт, постоял немного, глядя на его спину; «выдающийся мизантроп» не повернулся, пошел прочь. Берт тоже счел формальности по знакомству улаженными в теплой, миролюбивой атмосфере. Что бросалось в глаза, решил Берт через полчаса, так это отсутствие епископов-кардиналов из Африки, как ни странно. Особенно если учитывать приветственную речь, которую кардинал Даг произнес в начале ужина. Он неторопливо встал, величественно поднял подбородок и начал говорить о сложной политической ситуации, в которой им довелось жить. – Это сложное и оттого удивительное время, братья и сестры, – размеренно, с выражением говорил он. – Мы находимся в пути к будущему, о котором давно говорили футурологи, фантасты и политики. Мир стремится к единению, и в то же время отдельные его части стараются сохранить свою уникальность. Невозможно рассматривать эти процессы отделенными друг от друга, только если изучать их совместно, учитывая их взаимодействие, можно понять и представить будущее человечества. К сожалению, эти два процесса слишком часто сопровождаются нелегкими для простых людей утратами. Я имею честь приветствовать за этим столом и людей, не понаслышке знакомых с ними. И епископ Даг представлял африканских политиков; Берт припоминал: один едва не оказался под трибуналом. Из-за чего – ходили разные слухи, вроде его обвиняли в государственной измене, но что-то еще отягощало это обвинение – на этот счет ходили разные слухи, и практически все шептавшиеся сходились на том, что это были сексуальные преступления. Спасло его подозрительно тесное знакомство с Дюмушелем. И он – за епископским столом, более того, его представляют как борца за справедливость. Другой – возглавлял статистическую службу африканской Лиги, причем о колоссальном бюджете этой службы не шептался только ленивый. Здание этот тип выстроил на славу, оснастил его невероятным оборудованием, чтобы выяснилось, что именно это оборудование – заказанное в одной азиатской мегакорпорации – несовместимо с программным обеспечением большинства служб Лиги и слишком проницаемо для самой мегакорпорации. Народ шептался о том, что дочь этого политика чуть не вышла замуж за приемного сына главы той мегакорпорации, но тот успел организовать ей невероятный праздник на день рождения. Папа был, разумеется, счастлив. Через два месяца – чуть менее, но сумел все-таки убедить общественность, что это ни в кое случае не взятка, потому что он-то и ни при чем, он не его дочь, а его дочь – давно уже самостоятельный человек. Звучало неубедительно, но и спорить с ним было чревато. Берт здоровался с ними, охотно задавал вопросы, отвечал на вопросы, заданные ему, с готовностью рассказывал о том, что именно делал в Европе, что теперь делает в Африке, с легкостью признавался в любви к этой замечательной земле, а сам думал: шельмы, клейма на вас негде ставить. Затем он в разговоре с епископом Дагом восхищался эклектичной, но очень интересной компаний, собранной этим вечером в столовой епископата, и думал: ты действительно не знаешь, что за типов кормишь, или у тебя на этот счет свои политические представления? К удовлетворению Берта, невесть откуда всколыхнувшемуся в нем, после ужина епископ Даг выпроводил гостей. Не сразу, разумеется: сначала они долго обсуждали что-то с сосредоточенными, даже озабоченными лицами, затем что-то вещали в кругу заинтересованных слушателей. Примечательный факт: два политика из трех категорически игнорировали третьего. Он же, изгой, провел вечер в укромном уголке, то дремал, то пил кофе на пару с угрюмым филантропом. К его же удивлению, епископ Даг, когда Берт попытался откланяться, сославшись на занятость, настоял на том, чтобы выпить кофе с коньяком у него в кабинете. Берт недоуменно уставился на него: вроде ведь он птица совсем невысокого полета, ни с какой стороны не сойдет за звезду, с чего бы епископу, по слухам, жаждавшему отвоевать себе кардинальский посох, водиться с ним? Но согласился. – Я рад снова приветствовать вас, господин Франк, – сказал он. – У меня остались очень приятные воспоминания о том нашем знакомстве, и я благодарен вам за ваши поздравления к церковным праздникам и к моим дням рождения. Очень любезно с вашей стороны не забывать о занудном старике. Берт мог ошибаться – всяко дело было несколько лет назад, воспоминания имеют обыкновение деформироваться в угоду последующим событиям, но что-то ему казалось, что епископ Даг не состарился, напротив – помолодел. Кожа на его лице не провисла нисколько, старческой пигментации и следа не было, епископ Даг был подтянут и вполне бодр. Но да, ему было под семьдесят, что он и напоминал собеседникам при каждом удобном случае. В принципе, с учетом гостей, рассаженным за его столом, это имело смысл: самые старые из них были лет пятидесяти пяти от роду, епископ Даг был самым старшим. Старейшина, итить, не мог не подумать Берт. Епископ Даг продолжал говорить – он любил это дело, и интонации у него были отполированы многими часами вещания: назидания, увещевания, утомленных разъяснений, многократного «да, но» и прочей демагогии. Он, в полном соответствии с ожиданиями Берта, был очень неплохо осведомлен о его перемещениях по Африке и неожиданном, пусть скромном, но вполне ощутимом успехе его пописулек. И он был заметно польщен, когда Берт изумился, что епископ Даг, такой занятой человек, тратит свое драгоценное время на то, чтобы следить за успехами Берта. Собственно, было любопытно, что именно понадобилось занятому епископу от резвоногого писаки. Правда, спрашивать в лоб Берт поостерегся: редко когда такая тактика приносила плоды, мало кто не обижался на категоричность. Сам же он допускал, что задавать простые вопросы не мастак. У некоторых это получается, у Берта же этот талант был развит слабо, хотя везучести хватало, чтобы время от времени все-таки пытать свое счастье. Но не сейчас, как-нибудь в другой раз. Тем более епископу Дагу наверняка что-то хочется вынюхать, чем-то похвалиться, о чем-то попросить. И постепенно выяснялось, что Берт был прав во всех трех предположениях. Епископ Даг действительно интересовался очень усердно, что именно происходит в Африке. – Как вам несомненно ясно, те сведения, которые до нас доходят здесь, и то, что в действительности происходит, это, скажем так, несколько отличные вещи. Я, разумеется, по возможности тесно общаюсь с людьми, прошедшими несколько лагерей милосердия в Африке, и я имею в виду как пациентов, так и персонал, но этого слишком мало, чтобы составить более-менее объективное мнение. А я нуждаюсь в нем, господин Франк. Епископ Даг развел руками с печальным видом, и Берт уверился в том, что этот тип очень хочет кардинальский посох. Возможно даже, добраться до Синода. В общем-то, похвальное желание, но с гостями, которых он к себе зазывает, оно может оказаться неосуществимым. Его преосвященство продолжал: в это тяжелое время, подвергающее испытаниям устои, мораль, психологию (финансы и кредитную историю, добавлял про себя Берт), церковь не может оставаться в стороне от исторических событий. Тем более он находит, что слишком давно церковь находится в состоянии, которое он позволяет себе обозначить неприятным словом «стагнация». – Это болезнь всех очень крупных организаций, – замечал Берт. Епископ Даг неожиданно оскорбился: – Церковь – это не какая-то там очень крупная организация. Церковь – это земное проявление власти Высшего Существа, если позволите. К ней недопустимо подходить с мезоэкономическими мерками. У нее свои, особые законы функционирования. Я бы даже остерегся применять термины «рост» и «развитие». Берт сделал невинное и слегка удрученное лицо. – Я боюсь, я слишком обыватель, чтобы понимать что-нибудь в этом, – извиняющимся тоном сказал он. – Да-да, это бесспорно. Мы, признаю, склонны соскальзывать в трансцендентальное, забывая, что Церковь существует и функционирует в определенных исторических условиях. Я, господин Франк, категорически настаиваю на неизменности основания нашей ойкумены. И точно так же я настаиваю на том, что Церковь определяется не только изнутри, но и извне. И последнее определяется именно историческими факторами. Берт с умным видом кивал. Ему бы еще кофе выпить, что ли, потому что речи епископа Дага, умные и все такое, ввергали его в уныние, навевали сон. Он извинился и попросил кофе. Епископ Даг был любезен – и при этом недоволен, что его перебили. Наконец Берт ухватился за спасительную чашку, и епископ Даг продолжил. Снова: историчность, неизменность, особое место там и там, великая миссия, трансцендентность, история, бла-бла. К нему и другие присоединялись, даже спор завязался: история – до какой степени она определяет лицо церкви, допустимы ли применения во Всемирной церкви обычных экономических законов, как рассматривать континентальные церкви – как созависимые части одного целого или все-таки как отдельные независимые организации. – Кстати, а каковы отношения европейской церкви с другими? С африканской, скажем, – полюбопытствовал Берт. Он даже избавился от дремоты. На него уставилось четыре пары недружелюбных глаз. – Его высокопреосвященство так много и убедительно говорил об особой миссии церкви в современной ситуации, на примере Африки в том числе, – пояснил Берт. – Сегодня в своей великолепной приветственной речи. И потом не менее активно обсуждались способы помощи бедствующим районам в Африке. Атмосфера в комнате остыла еще на пару градусов. Берт очень захотел ухмыльнуться. Он продолжил: – И насколько я мог заметить, его высокопреосвященство внимательно следит за ситуацией там и очень деятелен. Даже ваши гости, ваше высокопреосвященство, они тоже подтверждают вашу заинтересованность. Но ни одного священника из Африки, только ваши коллеги из Европы и... эм... те политики. – Церкви Африки достойно представлены в Синоде, достаточно энергично проводят свою политику в нем, – после очень недружелюбной паузы начал один из епископов – Сильвен, если Берт правильно помнил. – К сожалению, они являются этакой вещью в себе. – А они считают, что европейские церкви относятся к ним высокомерно, – грустно заметил Берт. – Мол, они старые, устоявшиеся и обладающие очень далеко простирающимися традициями во всех сферах общественной жизни. – Что за чушь! – было ответом. Все четыре присутствовавших в кабинете, помимо Берта, человека, начали возмущенно переговариваться: – Что за невероятная клевета! Если говорить о недружелюбности, так это определение следует применять в первую очередь к ним. Они яростно не приемлют вмешательства в свои личные дела и отвергают любую помощь. Берту очень захотелось спросить, как именно они предлагают эту помощь. Но ладно, значит, эти благочестивые слуги Церкви считают, что на землях за Средиземным морем у них мало шансов, потому что там окопались их церковные кузены и яростно бдят, чтобы никто не посягнул на их власть. – Но если... скажем так, ваши отношения с африканскими церквями складываются не очень просто, то как вы все-таки исхитряетесь организовывать те невероятные проекты, о которых я слышал? Лагеря там, целые городки, все такое. – Милейший господин Франк, – снисходительно-успокаивающе, как нянька неразумному дитяти, говорил епископ Сильвен, – наши отношения с церквями в Африке складываются на самых различных уровнях. На личном у нас существуют давние и тесные отношения со многими представителями самых разных церквей. Разумеется, идеологические вопросы или, к примеру, глобальная организация деятельности церкви – это всегда и везде камни преткновения. Потому что как справедливо замечает мой брат, – кивок епископу Дагу, тот, сидевший с постной миной, согласно покивал, – церковь неотделима не только от Высшего, но и от мира, в котором мы живем. Естественно, мы всего лишь люди. Естественно, мы полны человеческих слабостей. Увы. Берт повинно склонил голову. Другой епископ продолжил: – Не все инициативы, которые мы предлагаем развить в Африке, встречают одобрение у местных церквей. Поэтому, если братья позволят так выразиться, чтобы не претендовать на территориально-административные представления местных приходов, мы стараемся располагать наши лагеря в таких местах, которые не охвачены их попечительством. К сожалению, мы не только вынуждены заигрывать с мирскими политиками, но и следить за здравым климатом внутри церкви. А с каким бы удовольствием мы посвящали все свое время Всевышнему и его законам! – А что вы имеете в виду под личными отношениями? – бесхитростно поинтересовался Берт. – Видите ли, господин Франк, – натянуто улыбнулся епископ Даг: словно понимал, что причин сердиться нет либо они исчерпаны, а избавиться от этой эмоции не получалось, – к нашему глубокому удовлетворению, Европа уже давно не является монополистом на высшее религиозное образование. Но еще три десятилетия назад, например, это было фактом. Поэтому многие священники получали свое образование в Европе. Собственно, многие епископы поэтому и имеют европейское происхождение. Благодаря этому, каждый из нас, – он склонил голову, глядя на других, – может заявить о приятельских отношениях со многими высшими клериками в Африке. Увы, не всегда хорошие личные отношения распространяются на общецерковные нужды. – Только высшие? Я, кажется, знаю немало обычных священников, служащих там, которые родом как раз из Европы. Епископ Сильвен усмехнулся. – Собственно, один из родственников брата Дага поддался какому-то странному романтическому порыву и отправился в Африку во имя каких-то высших целей. Это прозвучало как-то ядовито, словно эти четверо давно решили, что дельце это не стоит седых волос, а парень – просто дурак. – Романтизм у нас в крови, – мрачновато усмехнулся епископ Даг. – А не зовут ли этого вашего родственника Амор Даг? – прищурился Берт. – Вы знакомы? – Нет, – Берт покачал головой. – Но об отце Даге одно время было много упоминаний на разных форумах и новостных платформах. Его очень любили в его приходе. К сожалению, если я верно представляю нынешнее положение вещей, теперь там не совсем безопасно. Просто я уже тогда был знаком с вашим преосвященством, и это имя враз привлекло мое внимание. Что неудивительно. Наверное. – Добавил он, подумав. – Он выбрал странный путь, – утомленно заметил епископ Даг. – Мы не были близки, как близок мне мой дорогой Эйнор, но я следил за ним, старался по мере возможности наставлять, заботиться о взрослении. Не знаю, насколько я был успешен. – Отец Даг делает очень важное дело, – заметил Берт. Подумал и уточнил: – Делал. Я очень хочу верить, что с ним до сих пор все в порядке, но... ситуация такая в том регионе – неспокойная. Как по команде, четыре епископа склонили головы, помолчали немного, затем нарисовали небольшой крест над сердцем. «Святоши хреновы», – подумал Берт. Но склонял голову и поднимал ее, рисовал крест над грудью вместе с ними. – Я надеюсь, дорогой брат Ильгейр, что ваша мудрость будет куда лучше оценена Эйнором, – произнес – кажется, его звали Тратт-Войцинген, если Берт правильно помнил. Но что-то длинное и громыхающее. – Мудрость остаться в Европе? – не удержался Берт. – Мудрость не рваться в герои, когда у тебя нет к этому предпосылок, – раздраженно отозвался епископ Даг. – В желании Эйнора испытать себя в деле нет ничего удивительного. Нормальное юношеское желание. – У него слишком возвышенные представления о своем пути. Иногда куда тяжелей, куда утомительней делать нечто малое в утомительно благополучном месте. Там и мировоззрения, и характер могут испытываться куда сильней, чем в том бедламе. К сожалению, и понимаешь эти вещи только в зрелом возрасте. – Ваше высокопреосвященство, ваше желание заботиться об Эйноре не может не вызывать уважения. Но мальчик должен взрослеть. Учиться быть самостоятельным. Вам не кажется? – спросил Берт, не очень надеясь на положительный ответ. – Не кажется, – сухо ответил епископ Даг. И разговор снова перешел на прошлое, будущее, место церкви в мире, место мира в душах служащих церкви людей. Берт снова пил кофе, чтобы не заснуть. Впрочем, епископ Даг настоятельно приглашал Берта в гости. Хотелось ли ему чего-то определенного, Берт не хотел думать. Избавиться от этого приглашения было непросто, но Ингер Стов, с которой Берт связался, сказала решительно: «Идти». Она же очень внимательно выслушала отчет о присутствовавших за ужином в узком кругу людях. Она же отказалась комментировать состав гостей или делиться своими соображениями. Берту только оставалось, что вздохнуть. А в один прекрасный день консьержка позвонила Берту, чтобы сообщить, что его желает видеть некий молодой человек. И это прозвучало так мурлыкающе, что Берт выпучил глаза: и эта хихикающая девчонка – его почтенная консьержка? Но ответ был очень прост: Коринт Ильмондерра жаждал оказаться в покоях Берта Франка, а для достижения этой цели он решил не скандалить, а очаровывать. Он развел руки в стороны и торжественно произнес: – Вот он я. Берт смотрел на него, приоткрыв рот. Вид у него был, наверное, глупый. Коринт нахмурился. Берт спросил: – Ты откуда взялся? – Из Сеула. Мамуля решила побыть щедрым с безропотным мной. Она предлагала премию в сотни тысяч, рабов и абонемент в лучший спа-курорт в мире, но я выбрал отпуск. И я решил осчастливить им тебя. Или мне проводить его в другом месте? Берт потряс головой и прислонился к косяку. Коринт проскользнул мимо него и вошел в квартиру. Берт не удержался – закрыл глаза, осторожно втянул запах, шлейфом тянувшийся за Коринтом, задержал дыхание, впитывая его, наслаждаясь всего лишь тем, что он – запах – он – Коринт – рядом. Коринт бросил небольшую дорожную сумку и опустился на диван. Вытянул ноги, откинул голову на спинку дивана. – Тесса была бы куда больше рада подарить мне бессрочный абонемент или армию рабов, чем выделить гребаный, злосчастный, скудный отпуск. Тем более я предупредил ее, что отключаю комм. А если позволит все-таки разнюхать, где я, и влезть со своими нуждами, то выброшу его и любые средства связи. Прямо из окна, прямо на головы ее шпиков. – Он приоткрыл глаза и посмотрел на Берта. – Или я идиот, и мне следует вернуться к ней? Или просто убраться из твоей берлоги? Скажи же что-нибудь! – потребовал Коринт. Берт опустился перед ним на пол, положил руки ему на колени. – Ну что ты, – успокаивающе произнес он. – Что за щенок бывает у тебя в гостях? – желчно спросил Коринт. Ухватил за волосы и дернул. – Вот тот, в дурацкой рясе. Что за шлюшонок? Берт скривился и взял его за руку: Коринт мог быть очень грубым, он любил причинять боль. Берт знал это слишком хорошо. – Камзол вполне обычный. Эйнор Даг – ну да, он все еще щенок и едва ли превратится в легавую наподобие тебя, но он не шлюшонок. Он вообще может быть девственником. – Не хочешь ли ты помочь ему избавиться от этого недостатка? – разозлился Коринт. – Успокойся, – скривился Берт. – Давай лучше поужинаем. Он остался сидеть на полу перед Коринтом. Тот – расставил ноги по обе стороны от него, положил голову ему на плечо. Тяжело вздохнул. Берт погладил его по спине, бережно коснулся губами шеи. Ему отчего-то захотелось сказать: бедный, бедный Коринт. Но посмей он, и на его голову обрушится твердь небесная, или потолок – точно. – Мы собирались ужинать, – прошептал Коринт. Берт согласно угукнул и остался сидеть. – Он точно все еще девственник? – вскинул Коринт голову. – Не знаю. Скорей да, чем нет. И я прошу тебя, не вмешивайся в его жизнь. Пожалуйста. – Какие дивные, дивные отношения связывают тебя с этим щенком, – прошипел Коринт. Но он был не зол. И, кажется, начинал расслабляться. Берт пожал плечами и виновато усмехнулся. Наверное, не мешало бы что-то ответить, но слова как-то не приходили на ум. Он просто смотрел на Коринта и улыбался. – Я так скучал по тебе, – тихо сказал он. – Так скучал. Коринт посмотрел на него, неожиданно тряхнул головой и отвел глаза. Начал вставать, избегая глядеть на Берта. Но не спешил уходить. Берт провел рукой по его ноге и встал. – Что ты хочешь на ужин? – спросил он. Коринт повернул к нему голову, вознамерился было ответить что-то дерзкое, но передумал. Пожал плечами и прижался к нему. И не ответил. Отчего-то это умилило Берта.