Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Опустив руку с коммом на грудь, Амор прикрыл глаза. Снова ощущение, что он плывет, как сухой листок по контуру водоворота, и спираль уменьшается, и листок неумолимо приближается к центру омута. А до тех пор – мягкое, плавное, неспешное движение. Навстречу судьбе, не меньше. Желчь подступила к горлу; желудок, казалось Амору, недоумевал: они вроде в мирной зоне, и здесь вроде должен быть относительный достаток продовольствия, и можно было бы попросить чего-нибудь – а стоит? Ноги болели, начиная от ногтей и заканчивая бедренными суставами. Зудела кожа на лице – Амор побрился, и ей это не понравилось. И, лежа с закрытыми глазами, прислушиваясь к миру, к себе, к миру в себе, он слышал слишком отчетливо все голоса в хоре. Ему было плевать. Он хотел идти куда-то, начинать что-то, а что – не знал. Амор уже почти решился посмотреть на экран комма – зашла медсестра. На вид – лет девятнадцать, из местных, спросила, хочет ли отец священник кофе или воды или чего-нибудь попить перед завтраком. Он попросил воды, она засияла улыбкой, выскочила из бокса, вернулась через полминуты – и все не уходила. Спрашивала, тяжело ли было, в какой он деревне служил – будет ли служба. Амор только и мог, что пожать плечами. Благословил ее, намекнул, что больным может быть нужна ее помощь. Она засияла еще счастливей, поблагодарила его и сбежала. И еще одна медсестра заглянула – постарше, объяснила, что Лилия, которая только что тут была, в лагере три недели, учится тут, рассчитывает получить сертификат акушерки-повитухи и зарабатывать много денег, когда придет мир, она усердная, но простоватая, за ней нужно приглядывать, вот она этим и занимается. Доволен ли был отец священник, есть ли у него нарекания. Амор смиренно отвечал, что Лилия вела себя просто замечательно, насчет ее способностей у него почти и не было шанса судить, но воду она подавала профессионально. Сестра посмеялась, проверила ноги, сверила показания аппаратов, поинтересовалась самочувствием. Сказала, что беженцы, которых он вывел, в порядке. Мальчишка только плох, но врачи говорят, что кризис почти прошел, и у него все-таки есть шанс. И – не уходила. Амор сел, благословил ее. Она склонила голову и сложила перед собой руки. Спросила: «Вы же проведете службу?». Он уныло подумал о комме, который по-прежнему прижимал к своей груди, пожал плечами, отозвался неопределенным «м-м-м» и задумчиво покивал головой. Медсестру ответ удовлетворил – кто его знает, что она решила, скорее всего, что поведение отца священника свидетельствовало о согласии. Бесхитростный народ, усмехнулся Амор. Он улегся, снова закрыл глаза. Странно, но его утомили эти два визита. Он заставил себя поднять руку. Посморел на экран. Все-таки путешествие не прошло для комма даром. Левый верхний угол был бензиново-радужным, но сообщения все-таки можно было читать. И, как ни странно, относительно неплохой прием, и деньги на счету водились. Амор не смог не усмехнуться: удивительно даже, что епископат подсоблял – он-то почти уверен был, что они списали его со счетов. Он и отправил сообщение брату Юстину: добрался до лагеря, пока в госпитале, скоро, скорее всего, мне в нем нечего будет делать, самочувствие не очень, но куда лучше, чем могло бы. Он отложил комм в сторону, посмотрел на военного, стоявшего в дверном проеме. Тот – представился: майор Ниссен, возглавляю отдел логистики. Амор снова сел, поприветствовал его. Рассеянно подумал, откуда служивый, предположил, что откуда-то с севера: Ниссен был высок, светловолос, светлокож; Амор подумал, что он может быть датчанином. Как только занесло в центр Африки, неужели тоже бежал от чего-то в Европе – или за чем-то здесь? Майор Ниссен поинтересовался самочувствием Амора. И он задумался: говорить правду – или быть вежливым? По правде, ему было не то чтобы сносно, но и не плохо. Муторно, но терпимо. Поэтому Амор ограничился простым: спасибо, хорошо, – и уставился на него, мол, и чего ты хочешь? Ниссен хотел, чтобы Амор по возможности в ближайшем времени заглянул к нему в гости, ибо необходимо обсудить некоторые детали похода отца Дага, с целью корректировки безопасности лагеря. И прочее. Майор Ниссен говорил гладко, многословно, Амор периодически терялся в ткани его слов, совершенно не понимая, что именно сообщает ему майор Ниссен, и нужно ли вообще обращать на это внимание. Но послушно кивал головой, старался смотреть на него, заставлял себя возвращаться к разговору – точнее, монологу. Иногда очень уместно: майор Ниссен говорил, что исключительно сан отца Дага и определенная репутация, о которой он успел получить некоторые сведения, позволяют принимать не только самого отца Дага, но и людей, которых он привел с собой. – Хочется верить, отец Даг, что вы не примете это на свой счет, но нам совершенно не нужны троянские кони. Лагерь этот – крупный, но существует в условиях постоянной нехватки чего-нибудь. Особенно, с учетом постоянно меняющейся ситуации в радиусе пятидесяти километров, нам не хватает персонала для защиты лагеря, в случае если в этом радиусе начнутся активные действия. А шанс для этого существует, и появление группы из двух дюжин человек вызывает закономерное подозрение. Амор усмехнулся. – Единственное действительно опасное в нашей группе – это яростное пренебрежение гигиеной, – беспечно отозвался он. Майор Ниссен отказался реагировать на шутку. – Я не говорю, что злые намерения обязательно должны присутствовать в головах ваших подчиненных. Но они могут. Я даже не сомневаюсь, что вы можете рассказать о каждом, кто и откуда он. Я рассчитываю и на это, чтобы получить более объективное представление о них и о том, что именно происходит за пределами нашего лагеря. И я особо рассчитываю на ваши соображения в отношении тех двух мальчиков. Я не хочу показаться черствым, но именно они вызывают мои наибольшие опасения. Помимо прочего, в силу возраста. К сожалению, мы все наслышаны о детях-солдатах. Отчего бы кому-нибудь из военных лордов не пойти дальше и не воспитать себе детей-диверсантов? История подтверждает, что это очень удачное решение. – Несмотря на критическое состояние одного из них? – вяло поморщившись, полюбопытствовал Амор. – Это мог быть форс-мажор. Дети, если позволите, склонны идеализировать ситуации, превращать все в черно-белое, служить, если взялись, до конца, несмотря на преграды. Если приплести к этому мистицизм, они окажутся тем более целеустремленными. – Майор Ниссен отвел глаза, похлопал рукой по бедру. – Я понимаю ваше нежелание принимать мои слова на веру, я сам не рад говорить их. К сожалению, я вынужден быть пессимистом, чтобы, если что, быть готовым к худшим вариантам развития событий. Этот лагерь уже оказывался объектом атак разных вооруженных образований. Если позволите быть искренним, отец Даг, я где-то рад, что эти вооруженные образования – из тех, которые возникают стихийно. Мародеры, если говорить прямо. Амор кивал головой. – Я очень ценю вашу откровенность, майор Ниссен, – тихо сказал он. – Я не могу ничего сказать ни в защиту, ни в обвинение мальчиков. Все, что они сообщили мне, я предпочел бы квалифицировать как исповедь. – Амор вздохнул и добавил: – Правда, в таком случае и мои заверения, что вы ошибаетесь насчет мальчиков, оказываются голословными. – Я хотел бы допросить их, – спокойно произнес майор Ниссен. – И я хотел бы, чтобы вы присутствовали на допросе. Амор обреченно опустил голову. – Я бы не хотел, – уныло признался он. – Они доверяют вам. И... – майор Ниссен внезапно запнулся. – Я хотел бы вашего присутствия. Чтобы не превращать это в допрос неприятеля, чтобы они не ощущали это так. В вашем присутствии они наверняка будут чувствовать себя более защищенными. Я хотел бы этого. – Вы только что говорили, что они могут оказаться диверсантами, – удивленно напомнил ему Амор. – Я вынужден так думать. Если позволите, такие случаи были. Я общался с коллегами, и в некоторых лагерях дальше на север случались инциденты. Понимаете, выступить против банды мародеров – одно. Выступить против банды, наполовину состоящей из двенадцатилетних пацанов – другое. Пусть они и набрали опыта, как и те взрослые. Для солдата, для настоящего солдата это испытание – воевать с детьми. Отличная тактика. К нашему глубочайшему прискорбию. Амор повертел в руках комм. – Я даже где-то рад, что очень далек от всей этой дряни, – удрученно произнес он. – Были далеки, если позволите, – поправил его майор Ниссен. – Так я могу рассчитывать на ваше участие? – Конечно, – прошептал Амор, борясь со слезами. Тяжело вздохнув, он все-таки сказал: – Они не диверсанты. Они отстали от своих. Верней, Эше был совершенно не нужен там больше, а Иге не смог его оставить. Майор Ниссен сжал кулаки. – Понятно, – сдавленно отозвался он. К нему снова заглянула доктор Декрит. Немного рассказала о детях, спросила о его самочувствии. Представила женщину, которую привела с собой: – Альба Франк, моя правая рука, занимается социальными проблемами. Мы хотели бы обсудить, что делать с несовершеннолетними, которых вы привели с собой. Амор округлил глаза и шумно выдохнул. – Доктор Декрит, я совершенно не представляю, что делать с несовершеннолетними. – Он готов был рвать волосы на голове. Честно признался: – Я не думал об этом, когда уходил из деревни. Понимаете, мы отправились, потому что становились обузой, потому что было опасно, потому что мне и им действительно угрожало нечто неприятное. Они все-таки чужие, и дойди дело до безвластия, они бы первыми оказались под ударом. – И вы, – заметила Альба Франк. Амор поморщился. Она невозмутимо продолжила: – На самом деле, отец Даг, к сожалению, я знаю о нескольких жертвах – священниках и миссионерах. Они часто, иногда целенаправленно становятся объектом охоты. – Конечно, – пробормотал Амор. – Я знаю. Но мне куда приятней думать, что меня это не коснулось бы. – Едва ли, – тихо заметила доктор Декрит и резким движением, которое раздражило ее саму, поправила свой докторский китель. Альба посмотрела на нее, ласково улыбнулась. Была бы возможность – дотянулась бы и успокаивающе похлопала по плечу. Но перед Амором, пусть и погруженным в свои невеселые мысли, не рискнула. – А какие варианты есть для детей? – вернулся наконец к разговору Амор. Альба пожала плечами, начала рассказывать. При лагере создана школа. Она не в полной мере соответствует учебным программам, европейским ли, африканским, но, по крайней мере, дает кое-какие знания. Тем более к ним попадают взрослые люди, тоже оказывавшиеся практически неграмотными. Есть несколько курсов, дающих кое-какие профессиональные знания; в качестве исключения Лига предоставила им особый статус, и выпускники курсов могли без дополнительных испытаний продолжить обучение в более официальных учреждениях. При лагере функционируют своеобразные интернатские группы, в которые размещаются несовершеннолетние, оказавшиеся в лагере без родителей и опекунов; агенты вне лагеря подыскивают им места в детских домах, приютах, школах-интернатах. – А Иге? – хмуро спросил Амор. – Он тоже отправится в такой интернат? Несмотря на его предысторию? – Отец Даг, он – недееспособен по самому жестокому из национальных законодательств, – зло вмешалась доктор Декрит. – По крайней мере, на этом, именно на этом настаивают наши адвокаты. Он несомненно должен понести наказание, но такое, чтобы оно соответствовало его возрасту и степени зрелости, а не совершенным преступлениям! – И насколько успешен такой подход? – спросил Амор, внимательно слушавший ее. Доктор Декрит и Альба переглянулись. Амор заметил: то ли едва уловимое движение бровей, то ли искорка в глазах, что-то вроде «ты отвечай» – «нет, ты отвечай» – «хорошо». Что-то интимное, говорящее куда больше самых изысканных фраз. Альба улыбнулась и перевела взгляд на Амора. – У нас хорошие адвокаты, отец Даг, – сказала она. – У нас очень хорошие адвокаты. Увы, этого мало. Должна быть действительно сильная политическая сила, чтобы сражаться за этих детей не на уровне отдельных случаев, а на уровне классовых исков, к примеру. Такие процессы стоят колоссальных денег. – Она развела руками. – Мы, даже объединившись с другими лагерями, действующими в схожих обстоятельствах, не сможем так просто повлиять на ситуацию. Но отдельные случаи оказываются успешными. Мы размещаем детей-солдат, деятельно подтвердивших свое раскаяние и находящихся под постоянным наблюдением квалифицированных работников, в определенных школах-интернатах. Некоторые получают профессиональное образование здесь. Доктор Декрит добавила: – Это не значит слишком много. Случаи единичные, безусловно успешных даже среди них слишком мало. Мы не можем говорить об отработанном подходе, но кое-какие методики работы с такими детьми успешны. Возвращаясь к интернатам. Иге и Эше отправлять туда – равносильно подталкивать их к самоубийству. До тех пор, пока не удастся стабилизировать их психическое состояние, они останутся здесь. С ними будет работать Альба, ее коллеги. – Может быть, и вы? – легко предложила Альба. – Я должен поговорить с моим епископом, – запнувшись, сказал Амор. Альба подалась вперед и спросила, пристально глядя ему в глаза: – Я могу рассчитывать, что вы будете поддерживать мальчиков? Я заметила, что Иге привязался к вам. – Разумеется, – ответил Амор. – Пока я здесь, разумеется. Брат Юстин Сундберг был счастлив знать, что с Амором все в порядке, хотел немедленно связаться с ним, поговорить, узнать, как дела, самочувствие и прочее. Амор честно признался, что не уверен в способности его комма работать нормально. «Может, чуть позже я попрошу у местных допустить меня в какой-нибудь коммуникационный центр, что ли», – написал он. Брат Юстин передал ему благословения от его высокопреосвященства, сообщил, что тот очень хочет пообщаться с ним и бесконечно рад, что по милости Всевышнего отец Амор в порядке и в месте, которое можно смело назвать мирным. Амор, услышавший пару выстрелов во время своих ночных перемещений, только усмехнулся. Или, подумал он, брат Юстин имел в виду нечто иное. У медсестры, заглянувшей к нему после обеда, он спросил, есть ли возможность связаться с начальством. – Мой комм, кажется, не очень хорошо функционирует, – пояснил он. – Мне хотелось бы поговорить с епископом и со знакомыми, но что-то у меня вызывает сомнение его способность без помех транслировать голоса. Он помахал коммом у себя перед носом, состроил печальную мину и виновато улыбнулся, медсестра хихикнула и пообещала помочь ему. Амор улыбнулся ей, поблагодарил – и, когда она исчезла, перевел дыхание. Вроде, если вспоминать кое-какие наставления учителей, он должен испытывать сильнейшее недовольство собой, но как раз этого чувства и не мог вызвать в себе: люди раздражали его, моменты – большего ему не получалось выкроить – одиночества Амор воспринимал как благословение. А если он попадет в лапы епископских служек, ему наверняка будут промывать мозги в режиме 24/7. И избавиться от этого не получится. Затем Амора обследовали, делали какие-то процедуры, на которые он переставал обращать внимание уже на второй минуте; к нему заглядывали самые разные врачи, но и не только – младший медперсонал, особенно те, кто были из местных, а не идеалисты из Европы: они были иррационально рады, что у них есть священник. И люди, то ли пациенты, то ли просто работники, то и дело заглядывали, извинялись, затем спрашивали: а вы священник? – и продолжали топтаться рядом с кроватью, на которой возлежал Амор. И он подтверждал, благословлял, послушно поворачивался – либо послушно лежал и не двигался под капельницами – изредка читал сообщения брата Юстина, пытался определить, что именно испытывает, читая их, и может быть, если сильно покопаться, дотянется ли он до какой-нибудь радости: а вдруг она затаилась где-то глубоко-глубоко под толстым слоем пепла? Амор с ожидаемыми, предсказуемыми и не менее неприятными от этого усилиями вспоминал, что за люди те, с кем он связывался и хотел связаться, и не виной ли его вопиющего безразличия слишком редкие с ними контакты – до его исхода из относительно мирной жизни. Ближе к вечеру мальчишка из местных, одетый в униформу миротворческого лагеря – светло-зеленая майка, темно-зеленые шорты, оба предмета с эмблемами миссии, какого-то фонда Всемирной церкви, все не по размеру, изрядно поношенное, многократно стиранное, сандалии – они были новыми, но выглядели овратительно дешевыми – подбежал к Амору, выходившему из очередного барака, затормозил в метре от него и изобразил почтительный взгляд, что в его представлении сводилось к необходимости выпучить глаза посильнее, даже руки за спиной сцепил от усердия. Амор нарисовал крестик на его груди и спросил: – Куда идти? Мальчишка затарахтел, что доктор Декрит сказала, что отец священник может воспользоваться коммуникационным местом в информационном центре, это «во-о-о-он там по заходу солнца, я вас провожу, можно?», что он сам там часто бывает, у них там даже уроки проходят, он уже умеет читать и немного писать по-английски и по-французски и даже математику немного, а в информационном центре их учат разным интересным вещам и они даже смотрят фильмы. Амор восхитился его шустростью, мальчишка надулся от гордости и посеменил «во-о-он туда по заходу солнца». Амор поплелся за ним. Он механически достал комм из кармана штанов, привычно проверил сообщения и не менее привычно попенял себе, что никак не может собраться и написать еще одному адресату, а вместо этого ждет, что тот адресат сам проверит, есть ли Амор в сети, и напишет страстное, полное радости сообщение. Ему было страшно – что для Яспера он вроде как и существовать перестал. Так что Амор тянул с тем, чтобы дать о себе знать. Это было тем более просто, что у него снова и снова находились очень важные дела. Лагерь действительно нуждался в священнике, что удивляло Амора безмерно, что опускалось грузом на его плечи. Хвала небу за спутника, рассказывавшего Амору практически обо всем, что взбредало в его голову или на что падал его взгляд. За семь минут – путь от барака с больными до барака с коммуникационным центром – Амор узнал, что мальчика зовут Майк, что его так назвали только здесь, потому что до этого он работал в одной ферме на озере, а там у него было имя «Эй ты», и у остальных тоже, что надсмотрщик на ферме сказал, что дед продал Майка, когда он еще не был Майком, за долги, а когда его освободили «белые солдаты», он сам выбрал себе такое имя, потому что «белого солдата», который нес его от острова с фермой до катера, звали как раз Майком. И что теперь Майк хочет учиться дальше и тоже стать солдатом. У коммуникационного центра Майк замер у входа и сказал, что дальше, наверное, не пойдет, ему еще вернуться надо и сказать, что он никуда не пропал, но у них скоро будет небольшой урок там, и, может, они еще увидятся. Альба Франк приветствовала его взмахом руки. Она сидела, удобно устроившись в кресле, вытянув ноги и скрестив их в щиколотках, пила холодный чай с лаймом из невероятно высокого коктейльного стакана. – Я слышала, Майк обрел в вашем лице благодарного слушателя, – ехидно прищурилась она. – Еще какого, – не сдержавшись, пожаловался Амор. – Илария называет это компенсаторной функцией, – печально опустив веки, поведала ему Альба. – Вроде как на той ферме им запрещали говорить, надсмотрщик там был говнистый даже для этого разряда людишек и очень не любил разговоры. Если вообще у них были силы для разговоров. Вот он теперь и компенсирует. Он совершенно безобидный. Амор только головой покивал. В его сознании снова отчего-то всплыла эта мысль, что будь он в своем обычном состоянии – до беспокойств рядом с деревней, до этого похода, он наверняка смог бы поддержать праздную светскую беседу, придумать легкомысленную фразу, позволившую бы Альбе сказать что-нибудь еще. И беседа катилась бы дальше, создавая впечатление увлеченности их обоих. Альбе, впрочем, было все равно. И насчет Майка она позволила себе это замечание, чтобы при необходимости заступиться за него, буде он воздействовал на нервы отца Амора сильней, чем допустимо. Но Амор был снисходителен, и она позволила этой теме увянуть. – Вы уже получили разрешение от вашего начальства? – спросила она после паузы. Которой, очевидно, наслаждалась не меньше, чем Амор. – Не хочу вас подстегивать, отец Даг, и отлично понимаю, что у вас может полностью отсутствовать всякое желание заниматься чем-либо общественно-полезным, и что ваше состояние едва ли позволяет вам в полной мере и с полной отдачей заниматься вашей профессиональной, – она пальцами левой руки обозначила кавычки, выделив последнее слово, – деятельностью. Я слишком давлю на вас, понимаю. Но самый лучший психотерапевт может оказаться бессильным временами, а священнику по умолчанию открыт доступ к иным резервам в психике людей, на что я бы очень хотела рассчитывать. И ладно, признаюсь в собственном корыстном интересе. Очень хочу побывать на служении. Последний раз я была в Лагосе что-то около пяти месяцев назад, и все. И это было епископское служение, слишком безликое, чтобы получить от него удовлетворение. Она нравилась Амору – не священнику, не мужчине, а человеку. Своей неторопливостью, искрой иронии и самоиронии, поблескивавшей в глазах, трогавшей уголки рта, окрашивавшей фразы, даже темпом речи нравилась – неторопливым, интонациями – расслабленными, ни в коей мере не мягкими. В Альбе Франк не было ничего мягкого: она была поджарой, очевидно, не в последнюю очередь из-за диеты и обилия обязанностей; волосы были коротко стрижены, не крашены, справа за виском в выгоревших каштановых волосах поблескивала седина. И даже ее настойчивость, с которой она требовала ответа от отца Амора, пусть бы это было и виноватое «нет», тоже привлекала его. И дорогие серьги, статусные часы, которые она носила с естественностью привычного к таким вещам человека – и при этом сандалии-близнецы тех, в которых бегал Майк и ходил Амор. – Они совещаются, – невесело признался Амор. – Это глупо и черство, но ваш лагерь поддерживается европейской ветвью церкви, а я несу послушание в африканском епископате. И это расценивается как нарушение территориальной подчиненности. Это я еще не знаю точки зрения епископата, которому вы подчинены. – Они не смогут прислать священника еще добрых четыре месяца. Поэтому, скрепя сердце, с недовольной миной, но епископ Петреску согласился с тем, чтобы вы действовали на нашей территории, – поморщившись, призналась Альба, отводя взгляд. – Если позволите быть откровенной, это стоило мне двух часов ругани и доброй сотни тысяч мертвых нервных клеток. Эти высокопоставленные лица могут быть исключительно упрямыми. Или она потребовала – а этого высокопоставленные лица не терпели, подумал Амор. С нее станется. – Если позволите, госпожа Франк... – Альба. – Категорично перебила его она. – К чему эти глупости. Просто Альба. И нет, это ни в коей мере не обязывает вас предлагать, чтобы и я обращалась к вам по имени. Меня вполне устроит «отец Даг». Амор не удержался и засмеялся. – Я даже буду уверенней себя чувствовать, обращаясь к вам именно так, – хладнокровно продолжила Альба и подняла стакан. – Ваше здоровье. – Благословений, – отозвался Амор. – М, кстати о благословениях. Будете чай? – С удовольствием, – бодро ответил он. Она поднялась; Амор, поколебавшись, сказал ей в спину: – Если мне не изменяет моя способность оценивать людей, мой епископ может согласиться со взаимовыгодным предложением. – А именно? – Альба застыла рядом с кухонными шкафами. – Ваша выгода – в присутствии священника. Их выгода... м-м, они удовлетворятся материальной, я полагаю. Боюсь, я слишком циничен, но из того, что я помню о его высокопреосвященстве, он охотно прислушивался к подобным доводам. Альба продолжила делать чай. Очевидно, обдумывая при этом сказанное Амором. Поставив перед ним стакан, она уселась, снова вытянула ноги и начала: – Вы ведь понимаете, что мы – благотворительная миссия? С соответствующим бюджетом, отец Амор. Ему ничего не оставалось, кроме как пристыженно отвести глаза и кивнуть. – Я подумаю, сколько мы сможем выкроить. Возможно, сумму, кратную вашему окладу. Амор усмехнулся. – Я жил на пожертвования и случайные заработки. Мне платили не слишком регулярно. Альба подняла брови. – У меня было не слишком много возможностей и желания контролировать эту процедуру. И по большому счету, много ли мне нужно было. – Тогда, если позволите, сумма пожертвований, исчисляющихся в вашей пенсии, к примеру, только унизит епископат, потому что это будут сущие крохи, – хмыкнула она. – Запросто. – Повинно склонил голову Амор. – А если предложить несколько иную компенсацию? – спросила она, внезапно оживившись. – Нематериальную? Как его высокопреосвященство отнесется о хвалебных репортажах в европейских СМИ о деятельности его церкви? У меня есть знакомства. Он достаточно тщеславен для этого? – Именно хвалебных? – уточнил Амор. – Ну разумеется. Это могло сработать. Его высокопреосвященство не чуждался восхвалений в свой адрес, и признание в Европе, в ощутимой близости к Риму могло здорово потешить его самолюбие. Амор долго собирался с духом, прежде чем связаться с братом Юстином. Но – был рад увидеть его. Тот принялся расспрашивать его о самочувствии, просто до мельчайших деталей, которые, к своему облегчению, Амор не помнил. Сказал только, что врачи обещают полностью поставить на ноги недели через две и даже с начальной психологической реабилитацией подсобить. – Да-да, – рассеянно произнес брат Юстин, – это очень полезное обещание. Непременно воспользуйтесь им. Необходимо при первой же возможности заботиться о душевном здравии, это абсолютный императив в нашей работе. Там ведь есть качественные психологи данной направленности? – Еще бы, – буркнул Амор. – Я во время стажировок на всех тех курсах столько не встречал, сколько здесь всех этих терапевтов по психологии критических состояний. Затем началась куда более щекотливая часть разговора: Амор просил разрешения отслужить службы и проводить другие обряды. Брат Юстин кривился, пытался поднимать другие темы, но Амор упрямо возвращался к одному и тому же. Он настаивал, что его долг служителя церкви и христианина – предстоять нуждающимся, и что привычные и желанные действия наверняка будут содействовать его самочувствию. И только обещание не настаивать на пенсии за время, проведенное в лагере, обеспечить пожертвования распорядителей в лагере и, возможно, другие льготы, о которых куда лучшее представление имеет местный административный директор, как-то убедили брата Юстина. Правда, оставался сам епископ. Оставив Альбу утрясать детали, Амор отправился дальше, к майору Ниссену. Он зашел в детский барак за Иге, почти не удивился, обнаружив его рядом с кроватью Эше. – Как он? – тихо спросил Амор, хотя знал от врачей, что Эше тяжело-стабилен, пока в искусственной коме, но завтра, скорее всего, его начнут будить, что критических повреждений органов нет, мальчишка силен и очень хочет жить, несмотря на сорок сороков болячек, и что, возможно, к Иге не мешало бы куда лучше присмотреться, да вот беда – он очень не хочет лечиться. Иге пожал плечами, обиженно сказал, что Эше все еще не приходит в себя. И закончил привычным, произнесенным обреченно и даже с гордостью: – Наверное, он умрет. Амор сел с другой стороны кровати и сложил руки на ее краю. – Нет, – категорично заявил он. Ему предстояло очень неприятное дело: Амор вызвался привести Иге к майору Ниссену, и теперь следовало убедить мальчика пойти с ним. Дело крайне сложное: Иге, очевидно, вбивали в голову если не ненависть, то неприязнь к военным, полиции, к любым представителям власти, включая, наверное, и врачей. И неизвестно, сколько времени длилась эта промывка мозгов. И с ним хотят говорить его враги, и спрашивать будут о банде, бывшей неизвестно сколько времени его семьей – извращенной, больной, преступной, но важной, просто потому, что других не было. Так что у Амора был выбор: велеть Иге идти за ним или попытаться объяснить. В первом случае мальчик наверняка послушает его – авторитет Амора был велик: он взял их с собой, заботился об Эше. Попытаться объяснить – неизвестно, как слова разума, пусть добрые, преломятся в сознании Иге, как они сочетаются с представлениями, вытатуированными в его душе. По большому счету, стоило ли вообще объяснять Иге, кто именно и о чем будет спрашивать его. Амор не очень хорошо представлял, в какой дейстительности рос Иге, было ли в ней место сотрудничеству, поддержке помимо его инстинктивной привязанности к Эше, например; поэтому он не был уверен, что объяснения окажут на Иге желаемое воздействие. Он сказал: – С тобой хочет поговорить майор Ниссен. Ты его еще не знаешь, но солдаты, которые забирали нас из джунглей, очень его уважают. Майор Ниссен хочет спросить тебя кое о чем и обсудить пару вещей. Я тоже буду там. Почти ожидаемо Иге спросил: – Меня будут арестовывать? – Нет. Тебя будут спрашивать, а потом нужно обсудить, что делать дальше. Тебе нужно в школу. Одежда нужна. Найти родителей. Ну что, пойдем? – Амор похлопал Эше по руке и сказал: – Когда твой приятель проснется, его тоже спросят обо всем этом. Иге смотрел на него исподлобья. Амор встал, тихо приказал: – Пойдем. Иге подчинился. Выбрел из-за кровати и опустил голову. Спросил: – Вы правда будете там? – Обязательно. Если, конечно, ты этого хочешь. Если ты скажешь, что хочешь говорить с майором Ниссеном наедине, я подожду тебя в соседней комнате. – Я хочу, – решительно ответил Иге и посмотрел на него исподлобья. – Вот и хорошо. Амор протянул ему руку. Иге нерешительно взял ее; пожав, Амор обнадежился, ощутив ответное движение пальцев. Иге невзлюбил майора Ниссена – это ощущалось в его позе, в ненавидящих взглядах, которыми мальчик его одаривал, в том, как он ответил на приветствие. Но ответил. Амор предполагал, что эта реакция была связана с цветом кожи майора, с его размерами: как бы бурно Иге не рос в переходный возраст, едва ли он достигнет хотя бы метра семидесяти; его окружали невысокие, возможно, щуплые люди – если взрослые, или совсем мелкие дети. В майоре Ниссене было под метр девяносто. Он был устрашающе большим; но у него все-таки был опыт обращения с похожими детьми, и помимо Амора в его кабинете присутствовал чернокожий офицер в лигейской форме, представившийся майором Кваси, и на него Иге смотрел со сравнительно большей приязнью. Майор Ниссен пригласил их за стол, предложил кофе или чая. Лейтенант посмотрел на Амора, словно ждал от него решения. – Охотно. Я выпью кофе. Иге, а ты? Чай или кофе? – спросил Амор. – Кофе, – буркнул Иге, не поднимая головы. Майор Ниссен поставил перед ними чашки, пододвинул вазочки с конфетами и печеньем. Иге смотрел на них круглыми глазами – и не брал, хотя лейтенант Кваси предложил, хотя Амор сказал: «Попробуй, вкусно же». И снова взгляд лейтенанта Амору, словно попытка сообщить что-то. Наверное, что Иге подозревал, что в печенье или конфеты они спрятали яд. Амор брал печенье, ел сам, после этого угощал Иге. Кажется, действовало. Иге откусывал медленно, почти благоговейно, жевал бережно и очень долго, прежде чем проглотить. За чашку он брался дрожащими руками; майор Ниссен и лейтенант Кваси делали вид, что полностью увлечены беседой о сильных дождях в соседней провинции – чтобы не смущать Иге. Майор отодвинул стул чуть назад, предоставляя право Кваси вести допрос. И тот начал: как зовут, сколько лет, дата и место рождения. Иге не знал своей фамилии, помнил, что мать звали Ана-Дария, отца Фолами, кажется, даты рождения своей он не знал совершенно, но помнил место. Называл деревню, и Ниссен с Кваси искали ее на карте. Кваси обернулся к Иге, спросил: – Хочешь посмотреть? Мы – здесь. Твоя деревня – здесь или здесь... или эта. У них почти одинаковые имена. Помнишь имя старосты? Иге подошел к интерактивной карте на стене, смотрел на нее огромными глазами, открыв в удивлении рот. – У нашего учителя был телевизор, – тихо сказал он. – У вас была школа? – Нет, только учитель. Он был старый. Я к нему ходил. Наверное, целый год. Или больше. У него был дом и там комната, и мы там сидели и учились. Лейтенант Кваси посмотрел на Амора и задал Иге еще один вопрос: – А церковь в вашей деревне была? Или священник? – Не, не было. Отец священник был, но приезжал совсем мало, редко-редко. Майор Ниссен подумал и предположил: – Наверное, ты жил здесь, или здесь. А мы – тут. – Он тыкал пальцем в карту, и эти места загорались на ней зеленым. – Далековато. Что такое карта, знаешь? – Да, – огрызнулся Иге и отвернулся. – У нашего сэра майора была карта. Он даже учил меня немного перемещаться в соответствии с ней. У майора Ниссена вздулись желваки на челюсти, в глазах засветилось что-то до такой степени нехорошее, что Амор стал чуть ближе к Иге, опасаясь, что гнев майора будет направлен именно на мальчика. – У сэра самозванца даже карта была, – процедил Кваси, глядя на карту. Амор положил Иге руку на плечо и привлек к себе. Тот уткнулся лицом ему в бок. – Давайте вернемся за стол, – произнес Кваси; майор Ниссен взял себя в руки и отступил от Амора и мальчика. – Еще кофе, Иге? Со сливками, с сахаром, хочешь? Иге пожал плечами. – Можно, – глухо отозвался он. Кваси спрашивал, знает ли Иге грамоту, может ли написать свое имя. Он подсовывал мальчику лист бумаги и просил вывести его. Иге старался – Амор следил за ним; буквы выходили корявыми, Иге держал карандаш очень крепко, почти до судороги, давил на бумагу с такой силой, что чуть ли не прорывал ее. Но был доволен собой. – Отлично! – похвалил Амор, и лейтенант Кваси согласился с ним. Иге пожал плечами, словно говорил: да ничего особенного. Но был польщен. Затем они спрашивали, как Иге попал к этому «сэру майору». Его имени Иге не знал, сказал, что сначала в их деревне был взрыв, затем пожар, он прятался за домами, и его нашли, когда он проголодался и решил поискать еду. Ему предложили: либо его убьют, либо он станет солдатом. «Ты хочешь быть солдатом?» – спросил сэр майор. Иге не хотел, но у сэра майора был хлыст, и он ударил им Иге. – Вот, тут. – Иге оттянул ворот майки и показал: – Вот тут было больно, и кровь тоже была. Хлыст, очевидно, рассек кожу, оставил рубец. Причем неоднократно. Амор отставил чашку, сунул руку в карман, нащупал четки. Иге продолжал рассказывать, что ему было страшно, и в деревне почти никого знакомых не осталось, он видел, что заборы были много где повалены, как будто по ним на машинах проехали. И сэр майор и его рота были тоже на машинах, одна даже въехала в стену дома. У Иге была мать, а отца забрали в армию – кажется, так говорила мать. Но он ее больше не видел. Потом его еще раз ударили хлыстом, чтобы он шевелился и быстрей забирался в машину, и даже не позволили узнать, что с матерью. Он хотел спросить сэра майора, но тот не ответил, только сказал, что не обязан помнить всех баб изо всех клоповьих нор. Они долго ехали: «долго-долго, ночь, потом где-то стояли, потом еще ехали, долго-долго», сначала к закату, потом от заката на север, и снова на закат. Потом шел дождь, и они прятались в лесу. Там была полянка, и на этой полянке они ставили палатки. Но туда можно было только старшим, например, Ндиди. Сэр майор называл его сержантом, и Ндиди учил их ходить строем. А собирать и разбирать автомат учил сэр майор, но у них было только два, и оба у взрослых. – Скажи-ка, а много в вашем отряде было взрослых? – подался вперед Ниссен. Иге зло прищурился и попятился от него. – Мало, – огрызнулся он. – Сэр майор и Кеви. Сэр майор называл его лейтенантом. – А Ндиди сколько было лет? Иге недоуменно смотрел на Кваси. – Он был старше тебя? – спросил Амор. – Да! Он был почти как Кеви, но сказал, что ему, наверное, еще восемнадцать. И дальше: где они стояли, где их учили прятаться в засаде. Первая засада, в которой Иге принимал участие. Первые выстрелы. Первые трупы. Автомат, который он снял с убитого Ндиди солдата национальной армии. В кабинете неожиданно стало темно; Кваси включил свет. – Давайте прервемся на сегодня, – сказал Ниссен. – Пора ужинать. Кваси стоял у двери, опустив голову. Амор похвалил Иге, сказал, что он отлично держался, и нарисовал крестик на его груди. Иге всхлипнул; Амор погладил его по голове. Майор Ниссен протянул Иге руку. – Благодарю за сотрудничество и ценные сведения, Иге, – сказал он. Мальчик кулаком вытер слезы и после долгих колебаний пожал ее.