Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Амор хотел поговорить с майором Ниссеном и лейтенантом Кваси. Возможно – наверное, даже разумней – обсудить положение Иге и его приятеля с Альбой Франк. Еще больше он хотел дойти до бокса, лечь и отключиться. И он медленно шел рядом с Иге к бараку, в котором разместили Эше. Заставлял себя слушать его, и безуспешно: Амор снова и снова отплывал от берега, где вроде как царствовал разум и «сегодня», и медленно дрейфовал в бесконечном «если бы» и «там, где я хотел бы быть». В этой условной реальности, в которую Амор хотел бы попасть, хотя не представлял себе, что она такое, – не было сил, желания, настроения, у него самого не было того прошлого; он не преодолевал сотню за сотней километров зоны военных действий, не выводил беженцев из-под удара, не подставлялся под него сам; в этой реальности Амор служил мирно и безыскусно в маленьком приходе, состоящем из мирных и простых прихожан с непритязательными запросами и малой, но устойчивой верой. В этой реальности ему не нужно было искать ответы для таких, как Иге – Эше – Вера – сотни других, уже подошедших к нему и только решающихся – ответы на вопросы, которые Амор страшился слышать, и от которых не удавалось спрятаться, как бы он ни старался. В этой реальности день за днем не обрушивался на плечи Амора, как бетонная плита, а тек, подобно заповедному ручью с прохладной, прозрачной водой. В ней Амор забыл бы, что это такое – сомневаться в каждом своем слове, каждом шаге, не испытывал бы неукротимой, отчаянной неуверенности в собственных силах, знаниях, возможностях, праве, просто потому, что не вставало такой необходимости, потому что он не знакомился с людьми, требовавшими от него поддержки в очередной невероятной ситуации, смотревшими на него как на единственное существо, действительно обладающее властью – служителя Всевышнего, человека, знающегося со Сверхъестественным, обученного заглядывать за грань. Не реже раза в полчаса общающегося с Высшим Существом и, соответственно, обладающего замечательной возможностью спрашивать обо всем – когда закончится война, где искать работу, найдется ли дочь-тетка-сестра-племянник, стоит ли сбегать далеко-далеко на север или восток, а может, лучше на запад, и вообще, что делать, когда кругом война. В ней, в той вселенной сам Амор не сомневался бы в каждом мгновении, не задавал бы себе вопросы один за одним, жил бы себе тихо, мирно, прислушивался бы время от времени к беспокойству на самом дне своей души – но не более. Но если такая вселенная и существовала и если в ней существовал он, отец Амор Даг, согласно всяким мультивселенным, квантовым единствам, черным дырам и чему только еще, этому Амору Дагу, с трудом переставлявшему ноги, со ртом, наполненным вязкой, кислой слюной, до нее все равно не дотянуться. И как бы он ни хотел чего-то иного для себя, у него есть только эта жизнь, только эти возможности. И Иге, у которого, чем дальше они отходили от казарм, тем ниже опускалась голова. Возможно, кстати, на него так нехорошо воздействовало молчание Амора. Легко предположить, что Иге мог решить, что предал «своих». Логично было бы предположить, что, если из них лепили верных солдат, то помимо угроз, побоев и запугиваний, вбивали в голову и извращенные понятия о чести, преданности, чему угодно. Амор отлично понимал Ниссена и Кваси: тех ощутимо потряхивало, когда Иге повторял это свое «сэр майор». Наверняка самозванец не был майором – и однозначно не сэром. Наверняка он цеплялся за кодекс чести, который сам же и создал – и заставлял следовать ему других. И пусть даже Иге был достаточно смекалистым, чтобы ощущать фальшь этих требований – ему было двенадцать, может, больше, и он едва ли был способен объяснить окружающим ли, себе, отчего требования того военного лорда безосновательны, и тем более восстать против него. Амор все бессильней оказывался против уныния: оно давило на плечи, сковывало руки, висло многопудовыми кандалами на ногах; опускалось на лицо непрозрачной пеленой, плотной настолько, что и дышать было сложно, и затыкало уши ватными пробками – и неразличимыми становились все звуки внешнего мира. Ему бы бросить все, сбежать куда-нибудь, где не будет этих проблем – ни с руководством лагеря, ни с родным епископатом, ни с самим собой, собственной беспомощностью. И Амор осознавал: это в любом случае будет бег по кругу, ускоряйся не ускоряйся, а все равно вернешься туда, откуда начал – к себе. И сам не примешь ни побега, который предпринял, ни обличительных воспоминаний, ни покоя, и простить себя не сможешь. И, цепляясь за глупейшую, простейшую мысль – «другим может быть хуже, чем тебе», – он заставил себя обратить внимание на Иге. Понуро бредшего метрах в двух за спиной Амора. – Заглянем к Эше? – спросил Амор, развернувшись. Иге поднял на него взгляд; он смотрел исподлобья, и, пожалуй, самый искусный чтец мимики был бы ввергнут в замешательство, попытавшись поточней описать эмоции на лице. Во взгляде, в складке губ; в том, как подняты плечи Иге. Замолчал бы в замешательстве, глядя на судорожно сжатые кулаки. Даже тому, как рвано дышал Иге, можно было бы подобрать десятки объяснений. Амор не пытался думать, анализировать, оценивать, потому что сил на это попросту не было. Допрос Иге оказался для него куда большим испытанием, чем Амор предполагал; сама возможность, необходимость этого допроса: военные, что лигейские, что из европейского контингента – признают ее. Они могли быть бесконечно терпеливыми, тактичными и снисходительными, но преследовали при этом далеко не педагогические цели. Иге сообщал им сведения, которые могли пригодиться в защите, возможно, в каких-то кампаниях, и сам факт этого – дети, вовлеченные в военные действия, причем принимавшие в них активное участие, жертвы в любом случае – вызывал у Амора тупую, неумолимую, беспощадную головную боль. Амор сделал шаг к Иге, опустился перед ним на корточки. Заглянул в глаза, подумал, прикинул, что можно сказать, что бы не задело Иге, не разбередило раны, и осторожно произнес: – Ты действительно был молодцом, Иге. Ты вел себя очень достойно, как настоящий мужчина. Иге только фыркнул в ответ. – Между прочим, это становится видно по тому, как человек ведет себя, когда проиграл, – продолжил Амор, не возражая на скептическую мину Иге. – Когда выигрываешь и все хорошо, быть сильным и благородным просто. Я хочу верить, что ты и дальше будешь вести себя по-мужски. Так как, идем к Эше? Он поднялся, склонил голову к плечу, дожидаясь ответа. Иге кивнул. Амору показалось, что слова не убедили его особо. Он подозревал, что те предложения, которые он позволял себе, наверняка проигрывали на фоне пышных и пафосных фраз «сэра майора»: кое-что такое проскальзывало в рассказе Иге, некоторые выражения, несвойственные обычному подростку, а необразованному, неграмотному беспризорнику вроде Иге и подавно, дико, неправильно, неестественно звучавшие в его речи, едва ли принадлежали ему, а взрослому демагогу – запросто. Подростков легко было привлечь спецэффектами, это Амор и по своему опыту знал. Он отправил Иге в бокс к Эше, сам остановился, чтобы поговорить с врачом. Тот сказал, что не случилось ничего нового, состояние мальчика умеренно тяжелое, пока он в коме, ему подлечат второстепенные болячки; что не мешало бы их обоих поместить в карантин и того шустрого прогнать через полное и очень тщательное обследование. Что с этими пацанятами можно найти общий язык до тех пор, пока дело не касается вензаболеваний, а ими болен, считай, каждый первый, и он просит отца священника воздействовать на Иге своим авторитетом – врачей, тем более белокожих, эти орлы мало во что ставят и против обследования уролога, а тем более проктолога возражают яростно и категорично, а обследования нужны. Его монолог завершила бранная фраза, высказанная, из почтения к сану Амора, шепотом, быстро и в сторону: мол, он бы тому ублюдку, облагодетельствовавшему этих ребят гонореей и чем там еще, без наркоза и очень медленно оторвал яйца. Правда, Амор все равно ее расслышал, был с ней согласен, угрюмо думал, что его рвут во все стороны, как шакалы труп какой-нибудь зебры; сдохнуть бы – да откачают. И он обещал воздействовать, приложить весь свой авторитет, если понадобится, застращать, чтобы Иге относился к врачебным советам с большим уважением. Врач же отчего-то решил пооткровенничать с Амором. Сказал: – Я здесь четвертый раз. Пока полгода, возможно, останусь сверх двенадцати месяцев. Улетаю отсюда – и думаю, что больше никогда не вернусь. Сопьюсь у себя там в Европе, и дело с концом. Или пойду в какую-нибудь крутую больницу, в которой есть все, а мое кресло будет обито крайней плотью кашалота, понимаете? И у меня будет полный штат помощников, а на пациента будет приходиться по два с половиной младших медработника. И не поверите – прохожу цикл психотерапии, немного отдыхаю и звоню Альбе: есть для меня место? Я чокнутый, отец священник. Моя крыша уехала давно и безнадежно. Но вот я представлю, что еще один такой Иге сдохнет рядом с заболоченным ручьем, или вот такой Эше истечет кровью из культи, и не могу оставаться там. В тех клиниках недостатка в кадрах не будет, а здесь, отец священник, здесь – то, что мы впахиваем по две смены через одну, уже роскошь. Была бы возможность, так и сутками вкалывали, и все равно нашлось бы дело. И все равно мы бы признавали, что не успеваем. Понимаете? Хотя о чем я говорю, вы же на своих плечах тащили тот приют, да? У нас здесь получше ситуация, с нами предпочитает дружить администрация, нас охраняют лигейские войска, и хорошо охраняют, и у нас есть какие-никакие фонды, чтобы жить не впроголодь и получать медикаменты в достаточном количестве. Амор очень хотел ответить хотя бы что-нибудь, но слов у него не было. Закончились. Вместе с силами, а с ними голос. И Амор вместо ответа нарисовал крестик на груди врача, положил руку ему на плечо и оставил ее на пару минут. – Нам не дается бремя, которое мы не можем снести, доктор, – произнес он. Старая, добрая, замусоленная до дыр фраза. Вздохнув, Амор продолжил: – С вами-то работают психотерапевты? Врач выразительно закатил глаза. Амор понимающе улыбнулся. – Ну тогда хотя бы на службу приходите, если епископ благословит ее проводить, – предложил он. Врач пробурчал нечто невнятное, похожее на «скорее нет, чем да, а если да, то только после того, как я убежусь, что исчерпал все возможности держаться от святош подальше». Физиономия у него была очень выразительная, Амор не удержался и подмигнул ему, улыбнулся – в кои-то веки искренне, криво, плутовато. И – ему стало легче. Земля по-прежнему вращается вокруг солнца, на ней все так же существуют циники, уверенные в том, что знают все лучше всех. Отец Амор Даг будет уныло – или упрямо, в зависимости от самых разных факторов – плестись куда-то вперед. – Ладно, пойду воздействовать на пацанву, – притворно-жалобным голосом сказал он. – А то подумает чего доброго, что раз я с вами уже целых десять минут стою, то и жить ему осталось всего ничего, до такой степени все плохо. Врач хмыкнул. Амор направился было к Эше, а врач окликнул его: – Вы, может, и к другим заглянете? Они будут рады. Они тут все мечтают о том, чтобы пообщаться со священиком. Амор очень хотел отказаться. Послать к нечистому врача-агностика и все его хлопоты о душевном здоровье пациентов. Дойти до бокса, рухнуть на кровать и провалиться в сон. И он согласно кивнул. Врач радостно крикнул: «Спасибо», Амор процедил почти беззвучно: «Чтоб тебе, кровопийца...». И поспешно добавил: «... жить триста лет». И саркастично подумал, что его, злоязыкого, практически заставили проводить служения, на которые, считай, получили разрешение – отчего-то он не сомневался в способности Альбы убеждать, даже такого твердолобого типа, как его епископ. Легкомысленнные, беспечные люди. Иге хотел остаться рядом с Эше. Амор холодно приказал ему отправляться туда, где ему выделено место. Иге – вытянулся, застыл, глядя на него круглыми глазами и не мигая. – Пойдем, – сухо бросил ему Амор. – Отдохнуть нужно Эше, тебе, и мне тоже. Иге вновь плелся в паре метров позади Амора. Тот же понимал, что не мешало поукорять себя, но вот беда – совесть, его неврастеничная совесть тоже пребывала в полубессознательном состоянии. У барака Иге Амор посмотрел на небо, вздохнул и уселся на скамейку рядом со входом. – Садись, – приказал он. Иге подчинился. Сел на краешек скамейки, спрятал под нее ноги, руки зажал между колен; сгорбился, повесил голову едва ли не ниже груди. Амор рассеянно отметил, что руки у него жилистые. Натруженные. Автомат, от которого он избавлялся с такими стараниями, не один килограмм весил, а помимо него Иге учили управляться и с другим оружием. При этом об учебниках, художественных книгах, комиксах, видеокоммах Иге едва ли имел внятное понятие. Амор спросил у него: – Ты в городе когда-нибудь бывал? После недоуменной паузы Иге покачал головой. Но он повернул голову к Амору, настороженно косясь на него, растерянно ожидая, что он еще скажет. – В той деревне, где я был священником, семьи обычно выбирались в город на разные праздники, – улыбнувшись, сказал Амор. – Я помню, как один мой ученик, Антуан, жуткий прохвост, просто отменный шельмец, жаловался, что его не взяли на ярмарку. Помнишь что-нибудь такое? Иге немного расслабился. Поднял голову, нахмурился – Амор заметил, как сдвинулись его брови; с сосредоточенным видом оттопырил губу. – Я был маленьким. Мама сказала, что я маленький-маленький и останусь с бабушкой, а она поедет. А если буду хорошо себя вести, привезет гостинец, – чинно ответил он. – И как? Ты был хорошим мальчиком? – весело спросил Амор. – Ну-у, – замялся Иге. Тяжело, скорбно вздохнул и начал рассказывать ему, что его отправили за водой «далеко-далеко», но чтобы он вернулся до заката, а там были другие мальчишки, и они заигрались. Немного подрались, немного полазили по полям, немного порассказывали ужасы. Он вернулся – солнце село, мама вернулась, ругала его. Но утром он все-таки получил свой подарок. Что за подарок мама ему привезла, Иге не помнил, но все равно выпрямился, даже, показалось Амору, улыбнулся, повернулся к нему – и Амор порадовался, что его лицо утратило то каменое, суровое выражение. И словно чтобы быть справедливым: – Но меня и сэр майор с собой в город брал. И Эше тоже, и сержанта Ндиди, и еще двух сержантов. Он даже отвел нас в кафе. Мы ели настоящие десерты и кофе. Вот. Амор спросил его, зачем они отправлялись в город. Не на дискотеку же. В ответ Иге высокомерно фыркнул, как, мол, такие глупости могут прийти в голову. По делам, разумеется. «Сэр майор» заказывал и забирал оружие и продовольствие. И он рассказывал: видел большие дома, много-много людей, очень много, даже на ярмарке столько не видел, машины, некоторые очень большие и красивые, блестящие, Ндиди позволял ему сидеть на их джипе за рулем и даже немного учил управлять, и Иге очень хотел бы прокатиться и на той. Конечно, резко осаживал себя Иге, автобус, который привез их в этот лагерь тоже крутой, очень-очень крутой, и в нем было очень приятно ехать. Иге хотел бы посмотреть, какой там руль. – Думаю, это можно устроить, – неторопливо отзывался Амор, мечтательно улыбаясь, глядя в небо, лениво мечтая о чем-то. – А Эше? Ты его давно знаешь? – Немного да. Эше умеет писать и даже показывал, как умеет рисовать, – гордо ответил Иге. – У него был блокнот даже, и он там писал стихи. Он и меня немного учил. Амор удивленно псмотрел на него. Эше, кажется, был не старше Иге. Они вообще могли сойти за близнецов в глазах какого-то не очень просвещенного европейца, для которого какие-нибудь азиаты – или негры – на одно лицо. Но Иге был совершенно серьезен: Эше рисовал. Была бумага под рукой – рисовал на ней, если ее не было – очищал себе участок земли и царапал на нем. Не всегда было удобно, иногда они долгие недели обходились без похожей роскоши, но иногда, как раз во время таких вылазок в город, они могли разжиться чем-нибудь. Иногда тетрадкой, иногда журналом или газетой. Последнее случалось вполне часто; «сэр майор», испытывавший к Эше странную привязанность, часто брал его с собой, а в городе даже отпускал погулять. Словно и не боялся, что тот сбежит. Или – куда ему сбегать, что он будет делать в городе один, причем, если Амор правильно понял, Эше немного говорил по-английски и французски, но на диалекте, выдававшем в нем чужака. Это могло стоить ему жизни, особенно в это неспокойное время, особенно от людей, привыкших во всех подозревать врагов. Так что на нем были лучшие кандалы, которые только «сэр майор» мог изобрести. – А ты рисовать любишь? – спросил Амор. – У-у, блажь! – преувеличенно брезгливо поморщился Иге. – Вот в машинах разбираться – это хорошо. Меня Ндиди обещал научить. И он рассказывал: что уже узнал, что хотел узнать. Иногда Иге забывал о том, что должен кому-то что-то доказать, в лице Амора – начальству, может, кому-то проходящему рядом, чтобы убедить их: он хороший, и тогда увлекался, оживлялся, начинал размахивать руками, усаживался на скамейке поудобней, поворачивался к Амору. И Амор поворачивался к нему, слушал внимательно, кивал головой, что-то уточнял. Заставлял себя не обращать внимания на странный мирок, в котором рос Иге: в нем не было женщин. Вообще. Все значимые люди – мужчины. Мать – образ, без души и плоти, без личины. Иге не мог полностью избежать упоминания о женщинах, сказал, что были в «веселом доме», там была тетка-главная, и «сэр майор» выбрал молодую и смачную девку; Амор снова ощущал искусственность его рассказов, убеждался, что и это не были слова и представления Иге, а всего лишь навязаны ему извне. И, разумеется, никто никогда не показал бы ему ложность этих представлений, более того: в этом как раз заключалось бы зло для «сэра майора», которого Амор начинал ненавидеть, того же Ндиди, чувствовавшего себя, как подозревал Амор, отлично рядом с таким вожаком, других взрослых, – в том, что мальчики начнут относиться к ним критически. До тех пор, пока они воспринимали их как безусловных лидеров, и плевать, на чем основывался их авторитет – на запугиваниях, побоях, насилии, чем угодно еще, – с мальчиками можно было делать что угодно, в том числе отправлять воевать, а самим прятаться за их спины. Медсестра – из местных, невысокая, крепко сбитая, с кожей черной до такой степени, что она сливалась с ночью – выглянула из двери, широко улыбнулась, поздоровалась с Амором, триста раз извинилась и попеняла им: время позднее, мальчику пора отдыхать. Иге презрительно хрюкнул. – В чем дело? – спросил Амор; он ощутил очень неприятную и очень мощную волну раздражения, сбившую его с ног, лишившую самообладания. – Бабы, – пренебрежительно бросил тот. – Щенок, – его же тоном отозвался Амор. – Ты смотришь свысока на человека, заботящегося о тебе, только потому, что она женщина? Он встал, отошел от него и неприязненно осмотрел. – Иди за ней, – велел он. – Что вы, отец священник, – бодро сказала медсестра. – Ничего особенного, все в порядке. Иге снова сжался в комок, боялся пошевелиться, смотрел круглыми, испуганными глазами. – Иди устраивайся на ночь, – повторил распоряжение Амор. У него хватило сил худо-бедно мирно попрощаться. Медсестра попросила благословения, и Амор был рад служить. Он развернул Иге к себе и нарисовал крестик на его груди. – Отдыхай, – спокойней, куда миролюбивей произнес Амор. – Завтра будет много хлопот. Может быть, я даже попрошу тебя помочь мне. Согласишься? Иге опустил голову, затряс ей, сжал кулаки, но на Амора посмотреть не решался. Амор не сдержался – прижал его к себе, прошептал: «Спокойной ночи». Медсестра терпеливо дожидалась, когда они распрощаются, затем увлекла Иге за собой: положив руку ему на плечо, прижав к себе, что-то спрашивая и рассказывая. Чья-нибудь – всеобщая любимая тетушка. Амор без сил прислонился к стене. Он добрел до своего бокса, наконец опустился на кровать, вытянулся, перевел дыхание. Вспомнил, как делал это когда-то давным-давно и потянулся за коммом. Проверял сообщения, морщился – и снова морщился – и кривился – и обреченно скалился. Долго решался прочесть одно – заветное. Опустил руку с коммом на грудь, закрыл глаза; задремал. Проснулся – поднял руку – виновато поморщился: времени было хорошо за полночь. И еще три сообщения от Яспера – негодующее, возмущенное, встревоженное. Амор блаженно выдохнул и перечитал их одно за одним, подряд, с удовольствием, с которым не читал ни одну из самых любимых своих книг. А Яспер был в сети. И Амор попенял ему за чрезмерно резкие высказывания в адрес верного служки Всевышнего, сирого и убогого, не совсем больного, но и категорически не здорового, отощавшего и завшивевшего деревенского пастора. И через полторы минуты Яспер Эйдерлинк рвался поговорить с ним. Амор отсылал ему сообщения, что комм работает отвратительно, через два сообщения на третье, что у Амора очень сильные сомнения насчет качества передачи звука, а тем более изображения, что он, больной, но не карантинный, но при этом чуть более привилегированный размещен даже не в отдельной палате, а просто за ширмами. На что Яспер снова и снова настаивал на том, чтобы самому убедиться в ненадежности работы его комма. Амор поднял изголовье кровати, включил поярче светильник, начал собираться с духом, чтобы связаться с Яспером. У него только полминуты было, чтобы перевести дух, а Яспер уже звонил. Амор принял вызов; он неизвестно чего ждал – что по другую сторону экрана будет взывать к нему прекрасный принц, не иначе, а увидел хмурого, взвинченного, осунувшегося, напряженного Яспера Эйдерлинка, не то чтобы знакомого, но узнаваемого, потому что и сам Амор был похож на него. Разве что куда флегматичней – всегда был, навсегда останется. Первым, что сделал Яспер, было выплеснуть на голову Амора не менее трех пудов отборных ругательств: он смеет не реагировать на сообщения, он смеет выходить в сеть, проверять свои координаты – и ни словом ни звуком не давать Ясперу о себе знать; он смеет проводить целых три дня в лагере той миссии, а Яспер вынужден узнавать и о нем, и о его самочувствии даже не из третьих рук. И теперь он смеет играть в какие-то непонятные игры – вроде он в сети, а ни на одно сообщение не отвечает. – Ты удивительно миролюбив, господин майор Яспер, ты просто источаешь любовь к ближнему и миролюбие, – кротко заметил Амор, улыбаясь. Он скучал по Ясперу, жутко скучал, а теперь, видя его, это чувство усилилось многократно. Яспер же продолжал негодовать. Он называл себя жертвой бессердечного, мстительно-равнодушного святоши, который вместо того, чтобы прислушиваться к нуждам ближнего, как ему предписывает устав – кодекс – канон – любая фигня, которая что-то там ему предписывает, смеет ухмыляться там где-то и пренебрегать нуждами самого близкого ближнего. Он называл себя оскорбленным в самых лучших порывах своей трепетной души, а свое сердце разбитым об это ледяное безразличие, нарисованное на прекрасном лице, и подчеркнутое снисходительной улыбкой на прекрасных губах отца священника. И прочее. Амор благоговел. Яспер витийствовал. И внезапно, так же, как и взорвался, шумно, неровно выдохнул и спросил: – Как ты, святой отец? Жить будешь, или мне следует немедленно дезертировать, чтобы успеть к твоему последнему вздоху? – Ты можешь повременить, – широко улыбаясь, отозвался Амор. – Пока еще мне очень нравится дышать и совсем не хочется лишаться этой благодати. – Мне не легче от твоего легкомыслия, – комично надулся Яспер. – Ты так ловко зарубаешь на корню все мои прекрасные порывы. – Я не смею ставить мое презренное эго на твоем пути к самым высоким вершинам, великий из великих офицеров, которых только и найти можно в Лиге, – напускал на себя почтительный, озабоченный вид Амор. Вроде и невинное замечание, а Яспер оскорбился; только что был на экране – и нет его. Видно, отбросил комм, зашагал по помещению. Амор опустил комм на грудь, закрыл глаза, уменьшил яркость светильника. Прислушался к тому, что делается за пределами его бокса – было тихо. И комм не издавал никаких звуков. Кажется, все кругом решили затаиться, как хищные звери в засаде – благо ночь на улице, самое время для атаки. И тупая боль заворочалась в груди: мир по-прежнему вращается вокруг Яспера Эйдерлинка, и солнце-то светит для него, и ветер овевает его мужественный профиль угодливо, подлизываясь, и земля вращается от радости, что ее топчет блистательный офицер Эйдерлинк. Через пару минут комм снова забормотал. Амор, снова задремавший, поднял его, присмотрелся к изображению. – Ты спишь! – обличительно воскликнул Яспер. – Я был утомлен ожиданием твоего решения, – зевнув, признался Амор. – Какого еще? – нахмурился тот. – Ну как. Готов ли ты продолжать ли разговор со строптивцем или намерен оборвать разговор со мной в знак наказания? – лениво поинтересовался Амор, усаживаясь. – Не сердись, отче, – примиряюще отозвался Яспер. – А лучше продемонстрируй величие твоего прощения и бесконечность твоего терпения. Я человек, ничто человеческое мне не чуждо. – И скороговоркой он добавил: – И я переживал. То ли пожаловался, то ли похвастался, не удержавшись, подумал Амор. – От тебя три недели ни слуху ни духу не было. Твоя деревня, кстати, разграблена. О тебе не знает никто, твой староста бегает на побегушках у главаря, и я почти уверен был, что он слишком хорошо знает, в какой яме ты прикопан. На пятьдесят, а на юго-запад так и до семидесяти километров территория с переменным успехом оказывается в руках то национальной армии, то мародеров, то швали, именующей себя повстанцами. А твой комм включается и через пару минут снова выключается, и его продвижение – это такая нелепая траектория, что если бы какой-нибудь дикий кот сожрал его и никак не мог высрать, то его перемещения были бы куда более предсказуемыми. Конечно, я волновался. И Яспер казался искренним. Из того, что изволил показывать комм Амора, по крайней мере, можно было предположить это. Он подался вперед, вглядывался в экран; он действительно беспокоился, и это волнение не уходило так просто только оттого, что он видел Амора живым. – Как видишь, мой комм прошел этот путь со мной и не покидал его даже ради чести побывать в желудке кого-нибудь резвоногого, – усмехнулся Амор. И – он не знал, что еще говорить. Рассказывать – нечего. Жаловаться – не о чем. Сердиться – нет желания, разве что на тот прискорбный факт, что они, как слишком часто, находятся по разным сторонам экрана. Яспер отчего-то иначе понял замечание Амора – он продолжил оправдываться. Или наоборот – жаловаться. Интонация у него была просящая, и брови сдвинуты к переносице, приподняты вверх жалобно, и глаза смотрят на Амора жадно. И Яспер продолжал: – Я так привык выплескивать на тебя свои эмоции, отче, причем разные, самые разные, и ладно если бы они были хорошими, ими я как раз не делился, а плохие все выливались на твою голову, милостивый отче, тебя не стало – и я копил это, ты появился – и я не сдержался, взорвался. Это грубо, непростительно, невежливо, простишь ли ты меня, вшивого вояку, м? – Прощаю. Уже простил, – тихо сказал Амор, поднял руку и нарисовал крестик чуть ниже подбородка Яспера. Задержал палец на экране – и Яспер, словно прочитав его мысли, поднял руку, чтобы коснуться его. – Что с тобой происходило все это время? – допытывался Яспер. – Да ничего, – медленно говорил Амор. – Мы шли. Теряли людей. Встречали людей. Иногда было страшно, иногда очень страшно, – усмехнувшись, признался он. – Нам очень повезло. Словно ангелы Всевышнего охраняли нас всю дорогу. Хвала Ему. – Ты не похож на себя. От тебя осталась половина. – Яспер искусственно засмеялся, словно заставляя себя поверить, что произнес остроумную шутку. – Ты тоже многое оставил позади, – хмыкнув, заметил Амор. – Ничего я не оставил, – огрызнулся Яспер, снова встал и зашагал по комнате. Она, если Амор не ошибался, была ненамного больше его бокса. Яспер сел, продолжил: – Мы не обо мне говорим. – А обо мне говорить тем более не стоит, – поморщился Амор. Яспер задумчиво покивал головой. – Это похоже на тебя, отец Амор. – Сказал он. – А ребята из военной полиции так очень охотно рассказывают, например, сколько стоит твоя голова. Верней, сколько стоит белый священник-экуменист, а сколько – нигерский отец Даг. Ты стал звездой, хотя и в очень сомнительных кругах. Амор скривился. Отмахнулся, пробормотал: «Что за чушь». – Прошу тебя, отче, не покидай тот лагерь. Там хорошая охрана, для тебя найдется работа... да что я говорю, она тебя просто дожидается, куда бы ты ни явился, но не покидай его, – просил Яспер. – Это зависит не только от меня, – миролюбиво заметил Амор, не желавший спорить. – Отче, – Яспер подался вперед и ухватился обеими руками за комм, – не покидай лагерь. Я поговорю с его комендантом, и пусть он объясняет тому толстобрюхому, который у вас за епископа, что на пути до твоего нового прихода у вражеских элементов будет слишком много возможностей покушения. Что в приходе наверняка не будет охраны, и опять же, это приведет к необратимым последствиям. Ты будешь не первым, отец Амор, и даже не двадцать первым, чью жизнь заберут ни за что. С мусульманского востока до ново-экуменического пояса добирается слишком много вооруженных людей, и ты с твоими благородными идеями оказался слишком известным. – Да ладно! – начал злиться Амор. – Амор, о твоем приюте знали, тебя чуть ли не целенаправленно искали, твои проповеди какие-то добрые души записывали и выкладывали в сеть, и они стали популярными. Как проклятье какое-то. Я был бы куда более спокоен за тебя, не будь у тебя такого внушительного фан-клуба. А так он привлекает чокнутых, которые возгорят желанием помереть во имя тебя, но и по-другому чокнутых тоже хватает. Не покидай лагерь, – настаивал Яспер. – Это будет решать епископ, – повторил Амор. Яспер гневно рыкнул, и Амор продолжил, недобро щуря глаза: – Или ты будешь оспаривать приказы главнокомандующего? Яспер шумно выдохнул и отвернулся – взял стакан с водой, снова повернулся к комму. – Туше, – процедил он. – Твое здоровье, смиренный отче. Хотя твой епископ говнюк. – Возможно, иначе он не был бы епископом, – задумчиво отозвался Амор. Яспер не сдержался и издал довольный смешок. – Но ты все равно послушен ему, – с невеселой иронией отметил он. – Это тоже часть послушания, месье майор, – улыбнулся Амор. Яспер предпочел не возражать; он попытался допросить Амора – как самочувствие, что говорят врачи, тот равнодушно отмахнулся, мол, все в порядке. Яспер пригрозил лично выяснить, что они думают о хрупком здоровье Амора, и смотрел, улыбаясь, как тот смеется. И пауза. Спохватившись, Яспер продолжил рассказывать что-то почти неважное, но приятное; на несколько минут сорвался в яростный речитатив о начальстве, предпочитающем дружить слишком тесно не с теми. «С этими толстосумами, чтоб их... я как подумаю, что это они платят тем ублюдкам, всем этим бандитам, и мой полковник с ними за руку здоровается...» – прошипел он – и осекся, по не совсем ясной причине заставил себя не распространяться на эту тему. Амор мог предположить, что Яспер опасался прослушки – щадил его – сам не хотел поддаваться недостойным эмоциям. Что было истинным, он тоже не хотел задумываться. Он просто тихо радовался тому, что Яспер говорит с ним, крадет у себя еще минуту отдыха, чтобы подарить ее Амору. И они говорили – Яспер говорил. Замолкал, улыбался Амору, ловил его ответную улыбку, снова что-то рассказывал, подшучивал над ним. Наконец Амор взмолился о милосердии: спать нужно! Что стало причиной снисходительной фразы Яспера: «Вам, гражданским, неполезно переутруждаться». И еще две минуты. Амор улыбался ему – Яспер жадно изучал его лицо. – Спокойной ночи, милосердный отче, – тихо сказал Яспер. – Благослови меня. – Благословений тебе, друже, – прошептал Амор. – Молись за меня, не забывай, – пробормотал Яспер – и его настроение изменилось на глазах с игривого на отстраненное, собранное, жесткое. Амор помнил и такого Яспера, и все равно содрогался, сталкиваясь с ним. Он заснул быстро: опустил руку с коммом, закрыл глаза – и провалился в сон, проснулся – рассветало. Медработники разговаривали в голос, спина затекла – Амор по-прежнему полусидел. Ныл желудок отчего-то, гудели ноги. Во рту ощущался неприятный привкус – зубы, очевидно, следовало лечить очень интенсивно. Когда-нибудь. Кажется, треснули и кровоточили губы. Иными словами, Амор был жив и благополучен настолько, что мог обращать внимание на такие мелочи. Свесив ноги с кровати, дождавшись, пока пройдет головокружение, усмехнувшись собственной слабости, Амор порадовался и замечательному утру. Он сунул ноги в сандалии, поднялся, постоял, восстанавливая равновесие, и побрел к выходу. Утро действительно было замечательным: и небо чистым, и воздух прозрачным. Тихо, к сожалению – не как в деревне, где каждые пятнадцать минут дает о себе знать какое-нибудь животное. Тихо, к счастью: не вмешиваются в мир никакие взрывы и выстрелы. Амор уселся на скамье, удовлетворенно вздохнул и подставил лицо солнцу. Под стать утру было его настроение – тихое, радостное, яркое; нездоровье, ссадины-царапины-язвы никуда не исчезли, но он не ощущал их – не обращал внимания, а просто радовался возможности посидеть в тишине, не в темноте, не в грязи, не преследуемому всеохватывающим страхом. Бестолковый ночной разговор с Яспером взбодрил его невероятно, хотя Амор не помнил десятой части того, о чем они говорили; Яспер не жаловался, не ругал начальство и подчиненных, не выпячивал свое «я», самолюбец хренов, он, кажется, ни о чем таком не думал вообще; слепцу и глупцу было очевидно, до какой степени он был рад видеть Амора, и от собственного сытого тщеславия, но и удовлетворения, но и чего-то куда более сокровенного, жаркого и требовательного, настроение поднималось, самочувствие улучшалось, и казалось, что солнце светит ярче, воздух пахнет ароматней, сердце бьется резвей. Жизнь все-таки стоила того, чтобы жить, рассеянно думал Амор, щурясь солнцу.