Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Берт добирался до аэропорта в гордом одиночестве. Иво Ленартс охотно согласился провести с ним вечер перед отправлением обратно, но практически сразу извинился и сказал, что на следующий день едет с подругой к ее приятельнице, которая устраивает барбекю. «Веганское, – поморщился Иво, – метавеганское даже. Не удивлюсь, если она вознамерится кормить нас фигней, скошенной прямо перед домом». Берт засмеялся, представив Иво жующим траву, тот, кажется, понял, над чем смеется его собеседник, и начал жаловаться. Новомодные течения: диеты, которые придумываются с головокружительной скоростью и, дрянь такая, успевают завоевать таких отчаянных поклонников, что впору удавиться. «Все эти палео-, кето-, ДНК-, еще какие-то диеты... – уныло продолжал Иво. – Откуда – откуда! – у них время и деньги на то, чтобы соблюдать их!». Берт развел руками, начал было сочувствовать, но Иво отмахнулся. – Это закончится так же внезапно, как и началось, – неожиданно безразлично заметил он. – Ты сам наверняка был свидетелем не одному такому увлечению. Если мне не изменяет память, Альба тоже склонна была к... разным... увлечениям. Иво замялся – то ли искренне, то ли потому, что раздумывал, на какую тему переключаться. Берт пожал плечами. Было дело, Альба умела занимать себя и окружающих. Берт смотрел на него чуть насмешливо, ожидая, куда выведет Иво его чрезмерная ловкость. – Кстати, как она? – спросил Иво. Берт пожал плечами. В порядке, насколько он знал. Нашла применение практически всем своим командирским качествам, насколько ему позволено судить с приличного расстояния. Не скучает по жизни в Европе совершенно, обосновалась в дичайшей дыре в ста километрах от ближайшего относительно цивилизованного населенного пункта – то ли просто властвует, то ли царствует в своем лагере. Участвует в общественной жизни, причем успешно – об общественных движениях, которые она возглавляет, следует рассказывать не в одном цикле очерков, и то не угнаться за ней. Кажется, счастлива если не с кем-то, так без Берта точно. Последнее он, разумеется, Иво Ленартсу сообщать не стал – они не друзья, приятели. Наверное, это мало кому можно рассказать, и еще меньше людей способны поверить, что Берт рад за нее, а тем более – рад знать, что Альба относится к нему неплохо, как к близкому человеку, почти родственнику; и Иво не относился к числу этих людей категорически. Потому что во всех конструкциях, в которых узлом был он, оказывался вовлеченным и папаша Рунер, а с ним достаточно одного упоминания о Берте, чтобы он зашипел, как рассерженный аспид. Но, наверное, стоило дать Иво понять, что он неплохо осведомлен о делах Альбы – она держит его в курсе: пару лет назад эта связь между ними была призрачной, теперь – они вполне близки. Словно нужно было развестись, чтобы снова увидеть друг в друге человека – неплохого, в общем, пусть и оказавшегося неспособным разделить твой путь. Наверное, эта неожиданно обретенная благожелательность с лихвой компенсировала полыхающие эмоции, натянутые до потрескивания нервы, потрескивающую от электрических зарядов кожу – страсти, которых с лихвой хватало в отношениях с Коринтом. Но и об этом Берт предпочитал не говорить. Практически ни с кем. – Неплохо. Куда лучше, чем в свое время здесь, – подумав, ответил Берт. – Она активно участвует в благотворительных программах Всемирной церкви, – произнес Иво. – Насколько я знаю. Берт не удержался, хмыкнул и покачал головой. – Ее европейской ветви, Иво. Удивительно, но Всемирной церковь побыла совсем немного, – заметил он. – И чем дольше длится эта дребедень в Африке, тем меньше она продолжает быть всемирной. – Думаешь, дело дойдет до схизмы? – праздно поинтересовался Иво. – Ничего не думаю, – Берт покачал головой. – Пусть этим аналитики занимаются. А Альба рассказывала, что намерения, которые одобрил западно-европейский кардинал, практически со стопроцентной точностью зарубит на корню восточно-африканский. А люди, получающие одобрение епископа где-то в Африке, почти гарантированно наткнутся на сопротивление в Европе. Ей так и не удалось заручиться безусловной поддержкой нигерийского епископа. И дружеские отношения с кёльнскими и с кардиналом, как бы это сказать, не отличаются особой теплотой. Он старательно не следил за мимикой Иво Ленартса – но любопытство одолевало, Берт снова и снова возвращался взглядом к его лицу. И он не удивлялся, отмечая, что для Иво его ответы не оказывались неожиданностью. Ему было любопытно, есть ли среди людей, с которыми он приятно общался все время своего пребывания в Европе, те, с кем – по доброй ли воле, вынужденно ли – сотрудничает и Альба. Спрашивать ее об этом бессмысленно, она ответит немногословно, в полном соответствии с приличиями и при этом так, что невозможно будет понять, сказала она «да», «нет» или просто намекнула на исключительно удручающие умственные качества собеседника. Иво попытался поболтать с Бертом о пустяках. Рассказал пару историй о людях из сектора – Берт каждый раз вспоминал, что за они, знает ли он их и если да, то в каком качестве. Иво немного пожаловался на бывшего тестя Берта – тот все еще был в седле, но лошадь взбрыкивала все энергичней, а папа Рунер держался за луку седла из последних сил, но держался. – И что, знакомства не спасают? – лениво спросил Берт. – Спасают. Правда, характер подводит, – усмехнулся Иво. – Его как-то очень быстро начинают избегать. – Думаю, он переживет пару-тройку расстроенных знакомств, – флегматично отозвался Берт и потянулся за пивом. – Да счет вроде на дюжины идет, – мимоходом заметил Иво и взял свой бокал. Берт слушал его сплетни, делал приличествующие случаю лица, даже задавал вопросы; при этом его совершенно не интересовало ничего из того, что он слышал. Как-то непроизвольно получилось, что из бывших коллег он поддерживал относительно постоянные отношения только с Иво Ленартсом и еще парой человек – но и они сходили на нет. Берт понимал интерес Иво: из таких вот приятельских бесед тот мог почерпнуть немало интересного – не только о делах африканских, но и европейских. Даже по тому, что интересовало людей из определенных служб, можно было сделать выводы. Например, что «Астерра» удерживает свое влияние в европейской Лиге со все большим трудом. Щедрые спонсорские дары на самые разные мероприятия: благотворительные, воспитательные, научно-исследовательские – принимались неохотно, их происхождение изучалось очень пристрастно. Вполне возможна была ситуация, когда в ответ на очередное щедрое подношение определенные структуры зададутся вопросом: а так ли все чисто в бухгалтерии одаривающей компании и не является этот дар попыткой отмыть очень крупные суммы. Это, кстати, было показательно: от несколько раз высказанных сомнений недалеко и до проверок финполиции, а оттуда – до расследований прокуратуры и грандиозных судебных процессов. Даже если «Астерре» – или какой другй компании – удастся отстоять свою невиновность, с репутацией придется распрощаться все равно. А это – самый монетизируемый, самый основополагающий капитал. Например, очень пристальный интерес к самым разным проектам европейских и африканских ветвей Всемирной церкви. Пока обходилось без явно выказываемого интереса все той же финполиции, к примеру, но что-то такое витало в воздухе. Иво Ленартс посвятил чуть ли не полчаса последнего ужина с Бертом, обсуждая последний репортаж последнего – о столкновении интересов европейских и африканских епископов, из-за которых было сильно осложнено функционирование благотворительных миссий в нескольких областях стран Центральной Африки. Например, попытки опосредованно, исподтишка взять под контроль общественное мнение. Издалека, с другого континента – отбирая людей, чуть помогая им, обеспечивая эфирным временем, подогревая интерес к определенным личностям или определенным типам поведения при помощи едва различимых в общем потоке кампаний. Только потому, что при Берте оговаривались – либо слишком демонстративно отмахивались, как от чего-то несущественного, он присматривался. И замечал. И, как выясняется, местные службы времени даром не теряли, действовали многовекторно и усердно. И давно, очень давно. Насчет успешности Берт мог поспорить, но, очевидно, и сами организаторы не возлагали особых надежд на подобные предприятия: слишком велики затраты, слишком много факторов вовлечено, слишком много людей охватывается. Результаты едва ли могли быть предсказуемыми в достаточной степени, но как подспорье – почему нет. Путь обратно в Йоханнесбург был утомительно скучным. Все время полета Берт провел в полулежачем положении, смотрел фильмы, пытался играть в какие-то невнятные стратегии, бродить по виртуальной реальности – благо авиакомпания радела за свою репутацию и капсулы были оснащены на славу. И он упрямо боролся с тем, чтобы не думать о неделях, проведенных в Европе. С одной стороны, это было относительно успешное время: он многих людей видел, в самых разных местах побывал. С другой, он все больше озадачивался, что именно грядет. На что именно готовы нацправительства, Лиги – на какое решение могут быть вынуждены мегакорпы. Или как-то наоборот. Наверное, только через сто – в лучшем случае – лет можно будет говорить, кто именно выступил инициатором конфликта, а кто именно просто огрызался. Учитывая размеры противников, конфликт в любом случае оказывался колоссальным. Втянуты оказывались все континенты, большинство нацправительств и слишком много людей, чтобы можно было по-прежнему закрывать глаза на происходящее. Берт оказывался проездом в маленьких населенных пунктах, и в них – в точности как в метрополиях – ощущалась тревожность. Хотя казалось: буфер в тысячи километров, десятки стран должен был полностью оградить граждан северных стран от беспокойств, случавшихся в Африке, и то – ближе к экватору и дальше на юг, но он не спасал. Люди говорили о страшном оружии, новых его видах, о биологических, экологических и прочих катастрофах; прикидывали, какое влияние таковые на Мадагаскаре окажут на популяцию гагар в Скандинавии, организовывали гражданские инициативы по защите редких видов северных птиц от волн африканской гипержары, собирали средства для восстановления популяции редких видов бабочек в кенийских национальных парках. Этому уделялись сотни часов эфирного времени, терабайты информационного пространства, люди охотно принимали участие в самых разных круглых столах и демонстрациях перед представительствами и консульствами африканских стран и африканской же лиги – и не более того. О фондах вроде того, в котором работала, к примеру, Альба Франк, предпочитали не говорить слишком много. Помогали, потому что это считалось обременительной необходимостью, вроде престижной, почетной, соответствующей современным представлениям об этике и морали, но совершив дар, забывали напрочь до следующего раза, когда кто-нибудь из политиков у власти снова призовет к исполнению гражданского долга. Берт старался не удивляться тому, насколько куцыми оказывались представления о происходящем в Африке. Для него никогда не было новостью пристрастное, кособокое представление людей обо всем, что не находилось непосредственно рядом с ними. Он вынужденно признавал, что сам многого не видел, еще больше предпочитал игнорировать, а миссии, в которых в свое время принимал участие, оказывались на поверку приятными прогулками – даже тогда Берт и его коллеги были эффективно избавлены от необходимости жить утомительной жизнью африканских аборигенов, а могли выбирать, в каких помещениях им располагаться, на какую температуру установлены кондиционеры в них, насколько разнообразна будет еда. Он-то был уверен, что был готов к самым сложным невзгодам – мол, сама служба к этому подготовила. Оказалось: Берт не знал практически ничего о том, на что на самом деле походит африканское общество. Насколько оно расслоено, чем движимо, каковы его интересы. До какой степени несовместимы богатые и бедные слои. И что значит нищета по-африкански. Чем он себя мог оправдать – так тем, что тогда он и миссия, членом которой он был, преследовали совершенно иные цели. При желании Берт мог найти много самых разных объяснений такому феномену. Все-таки медийное пространство оказывалось достаточно предсказуемым, если чуть отстраниться от него, вспомнить закономерности, выведенные очень много времени назад. Народ в первую очередь интересовался тем, что происходит в непосредственной близости и может оказаться прямой угрозой. Все остальное не воспринимается как значимое, как бы колоссально это ни было. Серьезные издания допускали к публикации репортажи о трагедиях отдельных людей не так чтобы часто и не первым эшелоном – достаточно для того, чтобы поиграть в радетелей за правду, но не заставляет зрителей скучать. Истории подбираются драматичные, описываются скорей как приключенческий роман, в их центре оказывается один человек, иногда – группа, как вариант семья. Предпочтителен если не оптимистичный конец, то намек на него. Берт и сам работал по таким принципам – от него требовали чего-то подобного, не категорично, но очень настойчиво. Ему самому было сложно делиться совсем иными историями, не соответствовавшими представлениям цензоров о приемлемом и допустимом. Берт мог бы рассказать немало иного – бесспорно. Он сталкивался с самыми разными людьми, иногда сознательно выбирался в такие места и разговаривал с такими людьми, от которых на несколько десятков километров фонило бездонным отчаянием: они потеряли все, не справлялись с потерей и самими собой, их мотало в течении, как ветку в горной реке, они ничего не могли и не хотели противопоставить своему року. Берт не удерживался, составлял очерки о них, понимая, что у него не хватит духа на публикацию их жизнеописаний – даже не столько на нее, сколько на серьезные разговоры с редакторами и с чиновниками из лигейских структур: они враз смогли бы отговорить его от глупого и неоправданного решения. Тем более Берт не очень хотел делать это – сам по себе. Кроме этого, в зависимости от настроения Берта развлекали – злили – огорчали – представления о политической жизни. На нее с огромным трудом, с усилиями и вопреки здравому смыслу натягивались представления о Европейских реалиях. Громкие голоса далеко слева принимались европейцами за выражение воли населения; это мнение – отчетливо субъективное, выгодное вполне определенным людям – преподносилось как объективное, и, как привычно, вне поля зрения влиятельных групп оказывалось слишком многое – непростительно многое. Та война, которая велась с переменным успехом между Дейкстра и Лиоско, практически перестала интересовать Европу. За исключением вполне определенных секторов: крупного бизнеса и крупной же политики. Первый был не на шутку встревожен, что может потерять доступ к ресурсам, вторая волновалась об утрате влияния. Первый давно уже превратился в мирового колосса, вторая рьяно следила за соблюдением территориальности. Но эта территориальность превращалась – не могла не превращаться – в противоположность самой себя: Лиги агрессивно отстаивали свои границы – и с жадностью покушались на чужие. Удивительно было, насколько активное участие принимают в тех же предвыборных кампаниях европейские структуры. Что у Лиоско, что у Дейкстра в свите присутствовало не по одному отставному чиновнику из Европы, Америки и Азии. Берт знал помощников у некоторых; он же знал много интересного об этих помощниках – сплетни ходили о каждом, о нем наверняка тоже, но чем выше человек забирался, тем охотней шушукались о нем за его спиной. Берт приценивался, сколько платят этим типам. Горрена Дага куда больше интересовало, кто именно им платит. Он и требовал, чтобы Берт разнюхивал; он копал сам. Затем приходило время мирных приятельских вечеров; Берт слушал Горрена, тот со своей привычной двусмысленной улыбкой рассказывал о том, что, оказывается, эти наемные консультанты делятся на две категории – богатых и глупых. Богатые доят не менее трех кормушек, глупые хвалятся своей верностью одной-единственной. – В крайнем случае двум. И берут еще за это крохи, горемычные, – с ядовитым сочувствием вещал Горрен и качал головой. Берт согласно кивал и думал при этом , что Горрен как раз не из последних: его уши торчали из многих и многих кормушек. Берт удивлялся только, что Горрен не избавлялся от него, не расширял штат и не превращал их дельце в солидное интернациональное агентство. – По третичной переработке воздуха? – учтиво уточнял Горрен. – Боюсь, это будет слишком нагло даже для тех кругов, к которым мы с тобой относимся, приятель. Хотя не могу не признать, соблазн велик. Но ты знаешь, насколько велика конкуренция? Клиентов, между прочим, куда меньше, чем поставщиков. И я не говорю о том, что товар сам по себе – дерьмецо без цены без стоимости. Слышать это от Горрена было несколько непривычно. И это настроение заставляло Берта присматриваться к нему повнимательней. Все казалось прежним – все было совершенно иным. Вначале их знакомства Берт присматривался к Горрену, и ему все не удавалось составить определенное мнение. Горрен притворялся сентиментальным, немного восторженным, не очень приспособленным к жизни, идеалистом – и этому сложно было поверить. Он притворялся безобидным – и Берт очень подозрительно относился к этому, побаивался, не совсем отчетливо представляя разветвленность связей Горрена, его влиятельность – решительность тоже. У Горрена было практически неизменно хорошее настроение, и это тоже казалось подозрительным. Здравый смысл подсказывал, что из таких притворно-оптимистичных людей запросто может вылупиться маньяк. В компании с Бертом Горрен настаивал на незначительности тех дел, которыми занимался сам – а потом парой фраз давал понять, с кем знаком, к кому нашел подход, кто платит ему невесть за что, и Берт подбирался, пристыженный, прикусывал язык, послушно выполнял те задания, о которых его просил Горрен. Удивительно, насколько они были непохожи. Берт, предпочитавший удобство и немаркость – Горрен, осторожно относившийся к цвету и очень великодушно к фактуре Горрен. Горрен, с религиозной тщательностью следивший за собой, придирчивый к собственной внешности, очень любивший предпринимать легкую, обратимую корректуру. Горрен изменился, если Берт прав, а не привык к нему до такой степени, что не замечал действительных изменений, а зацикливался на придуманных. И Берт не мог подобрать этому точного определения. Во-первых, Горрен постарел – именно так. Проступили морщины, истончились волосы и кожа. Кровеносные сосуды стали как-то заметней. Или Горрен потерял в весе. Он стал более скуп на улыбки, и взгляд у него был нехороший – снайперский. Словно он поджидал, когда его жертва оступится, чтобы своей атакой в самый неподходящий момент максимально унизить ее. Но он оставался по-прежнему активным. Бывал то в Азии, то в Европе. Однажды связался с Бертом из Рима. – Вечный город, милый Берт, – экзальтированно восклицал он и артистично заламывал руки, – и никто не смеет называть его вечной помойкой, хотя этого определения он удостоился не одно столетие назад. И даже, предположу, не одно тысячелетие. Берт обреченно стонал и просил избавить его от никому не нужных подробностей. Горрен торжествующе ухмылялся, словно спрашивал: «Ты ведь согласен? Ты ведь согласен с тем, что я остроумен и остроглаз?» – Меня интересует одна-единственная вещь. Какого хрена ты делаешь в Риме? Или в Ватикане, ты, отпрыск клерика, черная овца в отаре профессиональных душепопечителей? – уныло спрашивал Берт. Горрен смотрел на него, склонив голову, и хмурился. Спрашивал: – Как ты догадался? – Что, правда? – восклицал ошеломленный Берт. Горрен оживлялся, снова ухмылялся. И подтверждал: действительно в Ватикане. Завершает совсем крохотное, совсем незначительное порученьице пары членов синода. Они тоже имеют прошлое, и оно настигает их, как и простых смертных, врасплох. – С их полицией, служками и прочим – и обращаться к посторонним? – удивлялся Берт. – Полиция не должна становиться слишком могущественной. – Поучительно говорил Горрен. – Тут я с ними совершенно согласен. – А если кто-то в полиции будет знать что-то неприглядное, это будет значить, что его самонадеянность увеличится, причем в разы. Причем не без основания. А великим служителям церкви это совершенно ни к чему. – Иными словами, церковь не отличается ни от какого мирского института, – охотно продолжал Берт, жаждавший подробностей – не во имя собственного могущества, а из любопытства. Но Горрен отказывался распространяться. Его крашеная макушка мелькала и в кулуарах Лиги. Он категорически отказывался становиться официальным членом какой-либо группировки; рассказывая Берту о своих успехах – в обычной своей псевдо-смиренной манере, он замечал, что это имеет все шансы стать кандалами на конечностях и шорами на глазах. «Или чего хуже», – бурчал он. – Я – категорический приверженец свободного предпринимательства! – патетично восклицал он на посиделках с Бертом. – Но мою убежденность, мой принцип никто не ценит! Единственный принцип... или не единственный, но уникальный – и никто не хочет верить, что у меня есть принципы. И попрошу, приятель, не смей шутить на эту тему – ибо болезненно. Берт и не собирался – ему ни к чему было. Он сам был из этих предпринимателей – волей судьбы ли, в соответствии с убеждениями. Информационные платформы одна за одной предлагали ему рамочный контракт с определенными обязательствами, сводившимися, в принципе, к одному: к регулярной поставке контента, который, к тому же, соответствовал бы их представлениям — либо целям, которые ставили перед ними держатели контрольного пакета акций. А Берт отказывался; он даже предпочел не продлевать свой старый контракт, отлично понимая, что ему придется прикладывать куда больше усилий, чтобы пристроить свои репортажи. Или как вариант: поинтересоваться у Горрена, не может ли он что-нибудь посоветовать. – На аукцион выставляй. – Тут же предложил Горрен. – Я смею указывать звезде независимых СМИ, и да простит Клио мою дерзость. – Клио? – хмурился Берт. – Разумеется. Ведь ты – один из верных ее муравьев, ты – творишь историю. Берт закатывал глаза, глухо стонал, прятал глаза под ладонью. Горрен вредно ухмылялся. А через сутки сообщал, на каком аукционе лучше всего выставлять тексты, к каким покупателям лучше всего присмотреться. И даже поделился парой приемов, как набить себе цену. Ему казалось, что Горрен рад — почти счастлив той заварушке, на фоне которой выстраивалась, разворачивалась их карьера. По крайней мере, он был большей частью бодр, почти постоянно остроумен и улыбчив, задумчив — время от времени. Иногда злословил, что тоже было объяснимо. Берт получал удовольствие от общества язвительного Горрена куда больше, чем от его благожелательности, но остерегался попадаться под удар: бывало больно, Горрен его не щадил. Тем удивительней было прибыть домой, пострадать от одиночества, побродить от угла к углу в своей квартире, поужинать — и позавтракать, все в одиночестве — и не получить от Горрена ни одной приветственной фразы. Только сухой ответ на уведомление Берта, что он прибыл: «С приездом». Это было непривычно, но еще не подозрительно. Но похудевший, раздраженный, бледный Горрен — вполне. Он был зол, это чувствовалось уже в приветствии. Берт, неожиданно обрадованный встречей, был не против — невелика беда позволить ему поплеваться ядом. Тем более он по своему опыту знал, что Горрен не позволял себе слишком долго высказывать свое раздражение. Всегда. Но не сейчас. Горрен был недоволен всем: отчаянно жаркой погодой, слишком оживленным движением, обилием вооруженных людей на улицах, фигней, которую вещают из каждого утюга. Тем, что Берт слишком много времени провел в Европе, что его пребывание было не самым успешным. Что невозможно предсказать, что еще выкинут люди Дейкстра и Лиоско, что гарантировать сохранности денежных вложений не могут даже европейские банки. Что азиаты делают вид, что сражаются за свои интересы в Африке, а на самом деле выводят ресурсы обратно в Азию — в Южную Америку тоже. И это почему-то особенно задело Горрена. Это удивило Берта куда меньше, чем следовало ожидать. Горрен, очевидно, обладал вполне внятными представлениями о мерках своего успеха, стремился к нему и по тому пути, который сам для себя обозначил; было это упрямством, желанием кому-то что-то доказать или наоборот опровергнуть— неизвестно, Берт не интересовался особенно, ему было нелюбопытно. Жить рядом с Горреном было интересно, тянуться за ним — в куда большей степени, и финансово сотрудничество с ним было более чем выгодно. Все остальные сложности, не входившие в этот перечень, не интересовали его; так представлял себе, пытался оправдаться Берт. Оказывалось, ему было очень сложно разговаривать с угрюмым, меланхоличным Горреном. Он рассказывал о своих достижениях в Европе — и ему казалось, что Горрен едва слушает его. Берт обижался, сердился; Горрен смотрел на него прищуренными глазами и морщился. – Ты выглядишь так, как если бы тебе сказали, что через сорок восемь часов лишат всех прав и привилегий и отправят чернорабочим в доки Момбасы, – недовольно заметил Берт. – Хотя что это я. Честный и почетный труд чернорабочего тебе явно не светит, ты слишком хорош для этого. В ответ Горрен мрачно посмотрел на него и прошелся по комнате. Берт прикусил язык. Ему все больше не нравилось ни настроение Горрена, ни возможные его причины. И общая атмосфера была крайне натянутой. Он и спросил, что все-таки стало причиной этой меланхолии. «Это до такой степени непохоже на тебя, что я начинаю задумываться о своем будущем», – добавил он. – Тебя интересует только твоя шкура? – спросил Горрен. – Меня почти не удивляет. Вполне в духе современных индивидуалистических традиций. – Отчего современных-то? – искренне удивился Берт. – Им лет под пять тысяч. Если историки не врут. Разумный эгоизм, инстинкт самосохранения, прочая фигня. Говорят, что даже для альтруизма служит фундаментом. – Иными словами, тебя действительно интересует только твоя шкура. – Увы мне, увы. А тебя разве нет? Горрен поморщился, передернул плечами и продолжил ходить по комнате. – Моя ли шкура, твоя, это не меняет простого факта, что мы оказались в пренеприятной ситуации, – мрачно заметил он. – Вернее, в неприятной ситуации оказался я. По тебе если попадет, то только рикошетом. Берт не сомневался, что Горрен прав. Он был согласен и с такой оценкой ситуации. Ему хотелось благополучного исхода дела, хотя он не особо представлял, что именно хотел сказать Горрен и на что он рассчитывает; значительно меньше хотелось оказаться в таком положении, которое вынуждало бы его что-то предпринимать, решать, иными словами – действовать. – Ты неожиданно пессимистичен, – пробормотал Берт, в последний момент удержавшись и не брякнув: рикошет тоже может убить. Любопытно было, смог ли Горрен прочитать его мысли. Он посмотрел на Берта подозрительно, скептически поднял бровь – промолчал, но по-прежнему нервно вышагивал по комнате. – Если мне позволено будет поинтересоваться... – осторожно начал Берт. Горрен покосился на него. – Позволено. – Сухо ответил он. – Ты хочешь знать, как сильно пострадает твоя шкура? Берт хотел поежиться — все-таки в проницательности этому типу не откажешь. Думал ли он так на самом деле или просто предположил, потому что у самого именно такие мысли возникли бы, Берт предпочел не задумываться. Он решил вильнуть в сторону и отвести его внимание от скользкой темы: – Я хочу знать, с чего ты решил, что пострадает моя и твоя шкура. Если, конечно, я не нарушаю тем самым какой-то смертельный закон. – Отчего же, никаких смертельных тайн, охотно обяжу, объясню. По-приятельски. В этой грандиозной гонке за место генсека ты на кого поставил? Берт приоткрыл рот в удивлении. Он категорически не мог припомнить за собой такой самонадеянности. Он делал предположения, обсуждал со всеми, кто изъявлял желание, перспективы карьер Дейкстра и Лиоско, сплетничал насчет приближенных к ним, но чтобы решить для себя – по крайней мере, кто, по его мнению, заберется на самую вершину Олимпа, кто будет оставлен прозябать у его подножия, если, разумеется, его не растерзают на одном из склонов приспешники. – Вот именно. Каюсь, оказался недостаточно дальновидным. Заигрался в игры, не длящиеся всю жизнь, ограничил свое внимание ближайшим будущим. В результате прощелкал свое будущее, – саркастично говорил Горрен. Он то замирал, злорадно смотрел на Берта, словно спрашивал: и что будешь делать теперь? – и снова шагал, от стены к стене, от окна к двери, не останавливался, не спешил. Напоминал какого-то грызуна, что ли, который всю жизнь проводил в движении, не осознавая, зачем и с какой целью он мечется по клетке. Ему-то все равно, природа требует, не меньше, великая богиня, пред которой преклоняют колена все, и даже великие. На нее вообще многое можно спихнуть, если не хочется нести ответственность. И Горрен словно проверял Берта. Представлял самое мрачное будущее из возможных, описывал его в тусклейших красках, обращал внимание на удручающее состояние человеческой природы и породы, и прочая. Берт предпочитал не вслушиваться в слова Горрена — была опасность уверовать в них, и тогда пиши пропало. Придется ждать нападения из-за каждого угла, в каждом видеть потенциального если не палача, так стукача, а от этого может случиться изжога — в лучшем случае. В худшем — злые предчувствия могут оказаться верными. А этого Берт хотел меньше всего. В конце концов, у него было несколько счетов, неплохие связи, много приятелей, желание жить спокойно и даже бессмысленно. Примерно как Горрен суетится без особой цели, так Берт улегся бы и бесцельно лежал на диване, перебирая в уме четки-воспоминания о былых свершениях. Если относиться к стращаниям Горрена серьезно, то будущее представало в нерадостном свете. Берт предпочитал относиться к его монологу безэмоционально, не примерять на себя, а внимать, как пленарному выступлению какого-нибудь почетного председателя на второстепенном конгрессе. Но картина действительно представала нерадостная. Хитрец Горрен Даг был уверен, что выборы генсека Лиги — больше формальность, чем действительно значимое событие, по накалу страстей приближавшееся к классической драме. Он и развлекался тем, что оказывал услуги сторонникам Квентина Дейкстра — но и консультировал, и не только: не гнушался оказывать кое-какую помощь людям, по разным причинам поддерживавшим других кандидатов. Он сталкивался с Лиоско, находил его жлобом и напыщенным придурком, но был исключительно вежлив и услужлив: эти люди рядом с верхушкой власти утрачивают связь с реальностью, как только вселяются в большой кабинет с видом на центральную площадь или на главный двор правительственного здания. Вдобавок к эйфории от успеха они обзаводятся служками, которые точно так же беспомощны против магии титула «государственный чиновник». Они угодничают тем больше, чем более уверенным становится их начальник в том, что заслужил свое положение, привилегии и так далее, а не попал в счастливый расклад. Лиоско не отличался от других. Был типичным продуктом своей среды, разве что мог прикинуться очаровательным — либо артистично-саркастичным — либо многозначительно недоговаривающим. За последнее Горрен не любил его особенно, словно считая, что тот узурпирует его право быть жеманным, наполнять речь многозначительными паузами и, словно этого было мало, сдабривать их двусмысленными взглядами. Собственно, оказывая помощь помощникам Лиоско, а скорей, помощникам их помощников, Горрен делал это ни в коем случае не по убеждению, а потому, что рассчитывал на более щедрое вознаграждение: те, которые находились у власти, воспринимали желание оказать им услугу как нечто естественное, само собой разумеющееся, соответственно не считали нужным как-то особо поощрять. С людьми менее успешными, расположенными не у кормила власти, было куда проще. Куда выгодней экономически. Они были менее привередливы, более откровенны, более щедры. И это оправдывало себя. Горрен напоминал Берту: мы сводили того и того, выискивали информацию о том и том, организовывали такую и такую поездку, находили таких и таких людей. Помнишь? Еще бы. Иногда они оказывались успешными, иногда не так. Но расположение и даже благодарность людей Лиоско и его самого Горрен успел завоевать. До того, как случилось внимание мегакорпов: до того, как они рассмотрели в Лиоско удобную марионетку. – Я никогда не думал, что у этого… Лиоско получится стать… – Горрен замолчал — подбирал точный эпитет, очевидно. Это было нелегко: говорить предстояло о человеке с очень расплывчатой аурой и неопределенным характером, о человеке, предпочитавшим прятаться настолько глубоко за своей публичной персоной, что едва ли за слоями притворств и масок оставалось что-то значительное, стоящее внимания. Берт разделял эту неловкость: вроде и сказать нужно, вроде и охарактеризовать его — а как? – Получится пробраться так далеко. Он совсем не из того теста тип, – наконец выкрутился Горрен. Уселся напротив Берта, скривился, начал изучать стены, потолок — все, что угодно, лишь бы не продолжать свою исповедь. И не продолжать ее он не мог: словно решившись озвучить свои соображения, он рассчитывал уменьшить вероятность того, что они воплотятся в жизнь. – А теперь смотри: мы… – он посмотрел на Берта, неожиданно усмехнулся: – Я. И замолк. Берт тоже молчал. Ему не нужны были особо пояснения Горрена: любой человек хотя бы с парой извилин вполне мог понять, что именно Горрен хотел сказать, и для этого не требовались особые способности, достаточно здравого смысла и немного опыта. Они оказывали информационные услуги – за неимением лучшего Берт был согласен на такую невнятную формулировку – помощникам помощников Дейкстра, и дураками были бы, если бы отказывались: это какие возможности открывались перед ними! Они бывали полезными людям Лиоско – по таким же корыстным причинам. Горрен наверняка заигрывал и с чиновниками в свите нынешнего главы, и это тоже было объяснимо. Вполне понятно и уместно, оправдано и объяснимо, понятно всем и вся. В конце концов, не то было общество, не тот строй, чтобы оппозиция готова была отстаивать свои догматы до последнего, в том числе и последнего вздоха; все предпочитали бескровное решение проблем, которое, впрочем, могло оказаться не менее жестоким. Поначалу, когда существовал один-единственный кандидат в генсеки, когда никто не сомневался в успехе Дейкстра, в том, что он обеспечил (или близок к тому) себе победу, на заигрывания с аутсайдерами смотрели сквозь пальцы, как на причуду, при этом сокрее одобряя, нежели осуждая, добродушно посмеиваясь: мол, ничего не имеем против подобного оригинальничанья. Но Лиоско неожиданно отхватил себе значительный кусок рейтинга Дейкстра, и аналитики впервые признали, что возможен иной сценарий, по которому в самом главном кресле окажется совсем не очевидный кандидат, и большинство безразличных до этого людей внезапно встрепенулись и задумались о своем будущем. А еще о будущем других. В то, что Лиоско доберется до самого верха, люди заинтересованные все-таки сомневались. Еще бы – не тот человек, не те у него приятели, чтобы допускать Лиоско на самый верх. О том, кому он служит, с кем обедает по воскресеньям и ужинает по субботам в элитных местах, если не знали, то предполагали многие. Говорить вслух не осмеливались – может оказаться чреватым, а то и губительным. Но шептались с близкими друзьями, точно с таким же удовольствием, как и обсуждали любовную жизнь Дейкстра. Но если некоторая беспорядочность последнего в поисках удовольствий оценивалась положительно: он полон мужской силы, значит, будет хорошим лидером – традиционное представление, от которого общество отказывалось избавляться, то беспорядочность первого в ином вызывала подозрение. Осуждать не рисковали: были бы на месте Лиоско, так наверняка бы присосались к «Астерре», к «Акуфин», «КДТ», чему угодно, рассчитывая на их щедрость. Но доверять не спешили тем более. Противостояние этих людей достигло критической точки, а после этого превратилось в противоборство. А там кто не с одним из них, тот против него. И следовало решить, от сотрудничества с кем следовало отказываться. И одновременно было ясно, что выбор – любой, каким бы он ни был, ни в коем случае не гарантировал успеха. Скорей наоборот. Обе стороны отличались злопамятностью просто в силу своего положения. У них не было выбора, как только внимательно следить за противниками и делать все возможное, чтобы ослабить их. Что касалось мелких людишек вроде Горрена с Бертом, их могли размолоть в костную муку просто походя, не заметив помехи. И это точно так же было ясно Берту. Горрен кратко обозначил это, говоря о себе, но не о них, и выжидающе уставился на Берта. Тот пожал плечами. Ответил: – Это едва ли окажется настолько серьезным. Хотя... Нет, едва ли. Ну или можно попробовать где-то еще. Улыбка Горрена не дрогнула. Он только глаза отвел на пару секунд.