Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Спать было жарко. Тесно. Жестко. Уютно. Последнее – от жаркого дыхания в шею, странным образом распалявшего и успокаивающего. Запаха – Амор не мог привыкнуть к своему, изменившемуся, чужому; другой же запах он признавал, принимал, и этот запах словно шептал ему: все хорошо, даже в твоем мирке есть место чему-то постоянному. Правда, Амор долго не мог сообразить спросонья, где он. Не в своем боксе – это точно, и даже не в своем бараке. Голоса, которые он слышал, были какие-то иные, более грубые, резкие, отрывистые, напоминавшие выстрелы, что ли. Местные, мирные говорили иначе: быстро, монотонно, многословно, словно пытались втиснуть в минимум времени максимум информации; и голоса все-таки были другими, не такими грубыми, скрежещущими. Амор прислушался, а чтобы удобней было, чуть повернул голову, пытаясь восстановить воспоминания о времени между настоящим и тем моментом, когда он добрался до часовни в странном, одурманенном состоянии. На протяжении всех их ему упорно мерещился Яспер Эйдерлинк – Амор не только видел его, но ощущал: ладони на плечах, встревоженный взгляд на лице, бархатный голос, вливавшийся в уши. Амор оставался сидеть в часовне – пришел, чтобы отгородиться от дневных событий, подминавших под себя, расплющивавших, словно сель; он хотел вырваться из дел насущных, взглянуть в иные измерения, открыться иным перспективам, потому что в вихре обязанностей, которые сам он взвалил на себя – где по слабости духа, где – потому что это было его долгом, как сам Амор его представлял, где – потому что не мог сказать «нет» – он забывал, кто он есть и что он делал не с удовольствием, ни в коем случае, но с удовлетворением точно. – Ты не спишь, неугомонный спаситель всего человечества оптом и в розницу? – прямо в ухо прошептал сонный голос Яспера Эйдерлинка. И – неожиданное движение: как будто Яспер потерся подбородком о плечо Амора. Яспер зевнул, потянулся, улегся на спину рядом с Амором и смачно причмокнул. Лежать было определенно тесно – и здорово. – И что я здесь делаю? – полюбопытствовал Амор. – И кстати, я где? – Два совершенно потрясающих вопроса. – Хмыкнул Яспер, наслаждавшийся последними секундами сна – голос у него был своеобразный, словно у огромного сытого и умиротворенного, хорошо вычесанного и лежащего на уютной и теплой лежанке кошака. – Отвечаю на первый: лежишь на кровати. Отвечаю на второй: в моей капсуле. Язык не поворачивается, знаешь ли, называть эти клетушки спальнями или как-то еще. Он заложил руки за голову, согнул в колене одну ногу. Заговорил: – По хорошему, тебя было нужно оттащить к дежурным врачам и заставить этих кровопийц накачать тебя успокаивающими, снотворными и чем там еще. И поставить под контроль. Предынсультный, предынфарктный и прочий. Альтернативно привязать к кровати, чтобы ты не побежал утешать несчастных, и поставить перед твоим боксом пост, не пропускающий никого из желающих пожаловаться тебе. Но я решил, что не существует таких душевных травм, которые не излечиваются здоровым сном. Кажется, я не ошибся. Ты не выздоровел, но уверенно стоишь на пути к твоему привычному блаженному состоянию. Амор повернул к нему голову. – Не потому ли я шествую к моему привычному блаженному состоянию, что меня исцелило само твое присутствие? – тихо спросил он, невольно улыбаясь. Яспер самодовольно ухмыльнулся, покосился на него и снова уставился вверх. – В этом что-то есть, – согласился он после раздумий. Повернулся к нему. Амор следил за его глазами – в темноте только белки и были различимы. Еще зубы, когда Яспер улыбался. Остальное сливалось с ночью – и угадывалось, потому что было давно знакомо: нос, скулы, губы, подбородок. – Тафари говорит, ты остаешься здесь. Правда? Амор едва не поморщился от его требовательного тона; но это усилие требовало сил, которых у него не было. Он задумчиво поднял брови, снова опустил их, прикрыл глаза. – Пока все выглядит именно так. – Это хорошо. И неожиданно: – Ты в порядке? Амор чуть не содрогнулся: от простого вопроса, возможно, искреннего, его кожи коснулся мертвенный холод, и ладно бы кожей ограничился, но он проник внутрь, сдавил внутренности, до боли сжал суставы. Сердце застыло на пару секунд и зачастило. Яспер, очевидно, что-то почувствовал. Он снова повернулся к Амору, поднялся на локте, начал вглядываться в его лицо. Амор закрыл глаза, словно это должно было спасти его от навязчивого внимания. Яспер опустил голову ему на плечо. Амор мог ошибиться, но его шеи коснулись губы Яспера. Совсем легко, почти неощутимо. Легче, чем взмах крыла бабочки. И Амора обдало жаром. Он задержал дыхание, судорожно сглотнул слюну, которой внезапно наполнился рот, жадно, нервно вслушиваясь в дыхание Яспера – его молчание. Через секунду его щеки коснулись пальцы Яспера, легко провели по ней, спустились к подбородку, снова поднялись к скуле, бережной лаской прошлись по щеке и шее; кожа на подушечках пальцев была грубой, царапала даже обветренную и продубленую солнцем кожу Амора. Он осторожно выдохнул и снова затаил дыхание. Рука Яспера не опускалась дальше его шеи, не перемещалась никуда, двигалась в согласии с неким ритмом, слышным только ему; от незамысловатой ласки Амора поочередно пронзали иглы сладкой боли – нервы играли с ним злые шутки, в точном ритме с поглаживаниями Яспера: то ныли зубы, то судорогой сжимало кожу на ногах, то по животу пробегали мурашки. Амор видел только глаза Яспера – внимательные и жадные, примерявшиеся к цели; он ощущал и биение сердца – оно было совсем близко, где-то рядом с рукой. Билось сильно, Амору казалось, что он слышит его удары. Яспер неожиданно шумно выдохнул и потянулся за своим коммом. – Мы скоро выдвигаемся, Амор, – глухо заговорил он, глянув на экран, усаживаясь. – Ты оставайся здесь. Я оставлю э-ключ, предупрежу, что тебя укрывает от всех бед мира страшный и ужасный дракон, что ты был в состоянии, вопившем о помощи. А ты отдохни здесь. Я потом найду тебя. Чтобы ключ забрать, – плутовато ухмыльнулся он, только глаза оставались серьезными. Амор лежал, не в силах пошевелиться, словно разом превратился в студень; он с трудом различал слова Яспера – улавливал звуки, пытался различить движение губ – но слова не воспринимал. Яспер выскользнул из-под сетки, задвигался по капсуле, собираясь. Исчез. Амор, кажется, дремал – прислушивался к шорохам – проваливался в сон – снова вслушивался. Яспер вернулся, заглянул под полог, сунул Амору под нос кружку с кофе. – Не ваш лагерный, наш, тоже дерьмо. Но хоть не жидкая водичка, – сказал он. – Я поставлю рядом. Смотри не ошпарься. Мне пора, сонный отче. Насладись хотя бы парой часов отдыха, а потом отправляйся смягчать сердца, исцелять раны, изгонять болезни. Амор недовольно застонал, закатив глаза. Яспер самодовольно усмехнулся. Посерьезнел. Потянулся – поцеловал его. Коротко, в губы – замер, касаясь губ Амора. – Не прячься, когда я вернусь. Мне будет нужен мой э-ключ, – пригрозил он. Шепотом – и его губы касались губ Амора, и он боялся пошевелиться, чтобы не отстраниться раньше времени. Это сделал Яспер. И внезапно потянулся к его щеке. – Благослови меня, – попросил он. Амор не сразу понял, чего он хочет. Затем – собрал все свои силы, поднял руку – начал выводить крестик – опустил ладонь на его плечо и погладил неожиданно интимным жестом. Яспер прижал его руку, поцеловал ее, тихо произнес: «Да будет». Осторожно снял его руку со своего плеча – и ушел. Амор уселся. В комнатке, которую выделили Ясперу, работал кондиционер – было свежо. В блоке, где разместилась группа Яспера, было много людей – они производили оглушающе много шума, покидая его. Они оставили после себя оглушающую тишину. Амор пил кофе – крепкий и действительно фиговый – и собирался с мыслями. Утро продолжалось. Амор вышел из блока – его ослепило солнце, чуть не сбила с ног жара, хотя было совсем рано, что-то около семи часов утра. Пришлось щуриться, приспосабливаясь к дневному свету. Амор посторонился, пропуская решительно шагавшего в блок лигейца; тот на ходу поприветствовал его: «Доброго утра вам, отец священник». Амор угукнул в ответ и состроил пристыженную гримасу. Доброго-то доброго, но ему не здесь следовало быть и выглядеть чуть пристойней, чем тощий бродяга в мятой майке с чужого плеча. Странное дело: колени подкашивались. Все еще блаженствовали от воспоминаний об обществе Яспера Эйдерлинка. В мире Амора Дага это было приятной константой. Амор ковырял завтрак – задумчиво крошил хлеб, помешивал хлопья в чашке, то тянулся к чашке, то опускал руку. Доктор Урбан плюхнулся на стул напротив. Поприветствовал его, ухмыльнулся в ответ на машинальное благословение, блаженно выдохнул и шумно отхлебнул кофе. – Вот оно, истинное благословение, отец Амор, – счастливо щурясь, говорил он. – Кофе. То, что нужно, чтобы взбодрить старую развалину с утреца. Ночи с возрастом не становятся приятней. Изо всех щелей выползают призраки, знаете ли. А они, в отличие от тараканов, бессмертны. Представьте, сколько их накопилось за долгие годы моей бестолковой жизни. Амор непроизвольно усмехнулся. Доктор Урбан с самодовольным видом приступил к завтраку. Он интересовался, как Амор отдохнул, каковы у него планы, внезапно спрашивал, что побуждает не самого глупого человека влезать в это ужасное, невыносимо тяжелое ярмо – «если, конечно, серьезно к нему относиться», – тут же оговаривался он. Амор отвечал, когда нужно, парировал при любой возможности; последний вопрос застал его врасплох – на него не ответить. Тогда им двигали самые разные побуждения, сейчас, оглядываясь, Амор даже приблизительно не смог бы сказать, какие из них были искренними, а какие – сиюминутными эмоциями, которые в юном возрасте бушуют настолько яростно, что могут сойти за истинное призвание. И на протяжении всего разговора он ждал, когда доктор Урбан – Петер, на чем настаивал сам доктор – наконец поведает ему, зачем прицепился с утра пораньше. Дело было простым – в представлении Петера. – Мне нужно начинать работу с мальчиками. Насчет Иге я не особо переживаю. Он – конформист по своей натуре, в нем, скорее всего, не откроется непостижимых глубин. Даже если он откажется принимать меня как воплощение этой странной и непонятной болтовни, которую он будет должен переживать регулярно, сеансы он посещать будет исправно, особенно если от этого будет зависеть его свобода. Но вот с Эше такая штука не пройдет. Я прошу вашей помощи, отец Амор. Вы, как я понимаю, уже завоевали его авторитет. Я хотел бы нагло воспользоваться им. Амор подозрительно смотрел на него. – С ним нужно работать очень плотно, – посерьезнев, нахмурившись, стряхнув веселость, объяснил Петер. – Это может оказаться тот случай, когда день промедления может стоить всей жизни. Тем более он на свою голову оказался слишком ценным свидетелям Тиму и майору Тафари. Боюсь, когда лигейцы перетрясут тот регион, и они возьмутся за мальчишку, а они «нет» не примут ни в коем случае. Амор мрачнел – куда только делось бодрое настроение, умиротворявшее его с утра. Это была дилемма, которую в принципе невозможно было разрешить к чьему-либо благу. Решит Яспер, что Эше будет полезен ему, – будет допрашивать; возможно, он будет прав и получит от него ценную информацию. Что после этого станет с мальчиком, предположить трудно. Решит Амор отстаивать Эше – Яспер может пойти на уступку, но едва ли получится избавиться от противного голоса, до конца жизни попрекающего: а ведь можно было помочь, а ты за деревьями леса не увидел. Еще и эта уверенность Петера, что простого слова Амора будет достаточно, чтобы Эше хотя бы не принял его в штыки. Совершенно напрасно Петер думал, что подобная раскладка польстит Амору или как-то вдохновит его – для Амора это оказывалось очередным стимулом, нешуточно раздражающим его. Тафари нашел его около полудня. Пробормотал нечто невразумительное о неплохой погоде, застыл рядом, мрачно глядя по сторонам. Амор покорно следил за его взглядом, словно в ожидании каких-то зрелищ – если не интересных, то хотя бы заслушивающих праздного любопытства. На то, чтобы начать разговор, у него не было сил. О желании Амор забыл уже давно. – Я вечером уезжаю с конвоем, отец Амор, – пожевав губы, опустив голову, сказал Тафари. – Хотел поблагодарить вас за поддержку. Слышал, вы остаетесь здесь и дальше. Амор пожал плечами. Пока это выглядело именно так. Что решит начальство через полгода, не знает даже оно. Ко Всевышнему – Высшей Силе – обращаться с таким вопросом обращаться вообще не пристало: Ему до таких мелочей едва ли есть дело. – Я, наверное, еще не раз появлюсь здесь. В зависимости от того, с чем столкнется Йонкер. Он не паникер, конечно, но когда вынужден отвечать за безопасность лагеря, на девяносто девять процентов состоящих из загнанного вусмерть гражданского населения, а из полномочий только возможность не пускать проверки из нацправительства, прикрываясь какими-то сомнительными постановлениями, это, знаете ли, душевному спокойствию не способствует. С этими ребятами я закончил, теперь вам придется с ними заниматься. Был бы он чуть более способен к рефлексии, наверное, попытался как-то извиниться перед ними, пусть через Амора – вообще повиниться. Это, как не раз убеждался Амор, требовало значительных усилий, особенно для таких вот – суровых и решительных типов. Они привыкли жить в иных рамках, мыслить другими категориями, и даже если совесть имела влияние на поступки и даже мотивы таких людей, это никогда не находило выход в словах. – Майор Тафари, – помолчав, заговорил Амор, – каковы шансы у того дела, в которое вы втянули Эше? Тафари задумался. Начал отвечать: – Чисто формально – неплохие. Он может получить статус жертвы сексуального насилия, тут проблем не возникнет. По лигейскому законодательству ему положено кое-что, сейчас в порыве благоговения перед цивилизованным миром примут туеву кучу поправок, и будет положено еще больше. Психологическая помощь, финансовая поддержка, бла-бла. Другое дело, отец Амор, что не всегда знание об этом доходит до конечного адресата, провисает где-то между серединой и концом. – Он указал большим пальцем через плечо в сторону барака, где находился Эше, поморщился, продолжил: – Я мог бы ему сейчас указать, что именно нужно, куда он может еще обратиться, чтобы гарантировать какую-то помощь, но едва ли ему сейчас до этого. Местные соцработники присмотрят за ним поначалу, но они безобразно перегружены. Так что получается, все это существует, но где-то там, по ту сторону. Главное сейчас – проследить, чтобы они дотянули до того времени, когда им можно будет воспользоваться этими правами. Амор долго молчал. Не то чтобы слова не подбирались – нет, сказать можно было много, слов хватило бы. Двое детей худо-бедно пристроены, им повезло. Десятки – навсегда останутся вне всех возможных мест, где им можно было бы как-то помочь. Он спросил все-таки: – В вашей сфере какие будут ждать Иге и Эше последствия? – Какие последствия, отец Амор? – пожал плечами Тафари. – Было бы им хотя бы по четырнадцать лет, я бы сказал: с максимальной вероятностью тюремное заключение в восемь-десять лет, бессрочное поражение в некоторых правах, последующий контроль. А так, как есть – если мы даже с достаточной точностью установим возраст Иге, он едва ли окажется в этих рамках. Тем более что Альба Франк будет смертным боем сражаться за то, чтобы их признали пленниками, вынужденными выполнять приказы. Он неожиданно острым взглядом посмотрел на Амора. Тот – понимающе улыбнулся, услышав имя Альбы. По лицу Тафари скользнуло облегчение, и он широко улыбнулся. – Ненавижу эту суку, – весело признался он. – Но рад, что именно она возглавляет этот лагерь. Амор поморщился. Альба обладала многими ярко выраженными чертами жаждущей доминирования личности, что никак не оправдывало характеристики Тафари. И – к сожалению, она была типичной в этой земле от подобного Тафари человека. – Она достойна уважения, – тихо заметил Амор. Тафари пристыженно склонил голову. – С ней дети наверняка будут в надежных руках, – продолжил Амор. – Да не дети они, – разозлился Тафари. – Они еще до того, как к тому мудаку попали, перестали быть детьми. – Пусть немного побудут здесь. Амор повернулся к нему и двумя неторопливыми, ритмичными движениями нарисовал крохотный крестик на его груди. – Доброго вам пути, майор, – улыбнувшись, сказал он. Это была одна из привычных его фраз, но он неожиданно ощутил, что пожелание оказалось куда более объемным, значительным, затрагивающим многое, и не только дорогу, в которую отправлялся Тафари. Он моргнул несколько раз; по его шее вверх-вниз прошелся кадык – Тафари сглатывал слюну, все еще надеясь сказать хотя бы пару слов на прощание, он даже облизал губы – тщетно. Он ограничился натянутой улыбкой и склоненной головой. Амора это вполне устроило. Барак Эше находился в стороне, но Амор все-таки решил заглянуть к нему. Мальчик лежал на кровати – дремал, обессиленный странными процедурами, утомленный постоянным приемом медикаментов. Он отвратительно выглядел – кожа казалась зеленовато-серой, что ли, и даже насыщенный меланин не перекрывал ее пепельного оттенка. Услышав приближение постороннего, Эше открыл глаза – и снова закрыл их, всем видом показывая, как не рад видеть кого бы то ни было, а особенно отца Амора. Ничего нового, иными словами. Амор придвинул стул к кровати, сел. Не удержался – вздохнул. – Добрый день, Эше, – начал он. Поморщился: прозвучало фальшиво. Амор был не против, надеясь, что мальчик хотя бы на это отреагирует. Сработало: Эше приоткрыл глаза, зло ухмыльнулся, буркнул: – Вы уверены? И что вы сделали плохого, что он добрый? – Пожелал майору Тафари доброго пути, – подумав, предположил Амор. – Он убирается сегодня в свой большой город, чтобы сидеть в большом кабинете и решать дела маленьких людей. Эши широко открыл глаза. Помедлил, затем признался: – Он приходил сюда. Сказал, что я молодец, что могу даже вырасти в настоящего майора. Дурак. – Брось, – скривился Амор. – Был бы дураком, не был бы майором. И не надо мне про того ублюдка, которого вы с Иге знали как «сэра майора»! – неожиданно агрессивно заявил Амор, наставляя палец на Эше. Спокойней повторил: – Не надо. Эше подозрительно прищурился, чуть подался назад, немного напуганный реакцией Амора. Дернул плечами: мол, ну и пожалуйста. Амор достал четки – хотя на кой они ему были, он иногда не понимал. Перебирал их от случая к случаю, носить их в руке постоянно считал излишним. Успокоения они тоже не особо приносили. Но иногда нужно было что-то держать в руке: просто чтобы концентрироваться на мелочах и возвращаться в желанное спокойное настроение. – Я стану священником, – глядя на них, сказал Эше. Амор смотрел на него, подняв брови. – И для чего? Эше растерянно моргнул и ответил неуверенно: – Чтобы не быть майором. – Для этого достаточно просто не быть майором, – усмехнулся Амор. – Как насчет врача? Учителя? Эше снова дернул плечами и закрыл глаза. – Идите вы... – тихо буркнул он, затем шмыгнул и неуверенно поднял руку – как будто почесать нос. Амор отвернулся, чтобы дать ему возможность потереть глаза, очевидно, наполнявшиеся слезами. Задумчиво передвинул пару бусин, удивляясь, до чего они обшарпанные, поцарапанные, даже не старые – дряхлые. Эше прошептал: – Он мне снится. Никто больше не снится, а он – снится. – Никто? – справившись с растерянностью, переспросил Амор. – Никто. Иге еще. Как он меня куда-то тащил. Я однажды думал, что он меня совсем-совсем оставил, а он вернулся. Мне снится, что он уходит, смотрит на меня и все уходит. И смотрит, как будто говорит: прости. Мне становится страшно-страшно. Не могу ни идти, ни говорить, только лежу и смотрю, как он уходит, и все. И еще сэр майор. Он стоит, у него изо рта кровь, и из носа, и из глаз. Отсюда, – он указал на уголок глаза у переносицы, и еще у него из груди кровь. И он идет и говорит: ах, Эшу, Эшу, ты плохой солдат. Ты не понимаешь, как ты осквернил честь нашего отряда. Я же столько времени учил тебя, что нужно вести себя достойно, чтобы старшие гордились тобой, а ты так оскорбил нас. И он поднимает руку и бьет меня по лицу. Вот так, – показывал Эше. – Или наклоняется и трясет меня, и душит, и кидает, и мы снова в его палатке, и там его кровать, и я падаю, и мне больно. И он говорит, что хотел воспитать из нас настоящих солдат, чтобы мы служили, как нужно, чтобы мы не были хлюпиками, и делает больно. Он мне все время снится, все время! Ни Ндиди, ни Коджо, никто, только он! Эше мотал голову из стороны в сторону, жаловался – и внезапно, как начал, затих. Шмыгнул, уставился в потолок. Встревоженный Амор заглянул ему в глаза – Эше не моргая смотрел вверх. – Не хочу больше жить, – почти беззвучно признался он. Не всматривайся Амор в его лицо, мог вообще не заметить. Амор положил руку поверх его руки, лежавшей на груди, легонько сжал ее. Он ощутил, как вздрогнула грудь Эше; вскоре он сам попытался улечься на бок. Заглянул врач, спросил привычное «как дела?» привычным же громким и бодрым голосом, направился к приборам. Эше угрюмо молчал, Амор пробормотал, что все вроде в порядке, не считая несколько неровного настроения. Врач выпрямился, посмотрел на него, перевел взгляд на Эше – тот отвернулся от него, упрямо сжал веки, словно надеялся таким нехитрым способом избавиться от неприятного общества. – Настроение – это не по нашей части, а по вашей, так, отец Амор? – поморщился, но затем улыбнулся – насильно, вымученно и при этом почти искренне – врач. На это едва ли можно было ответить что-то толковое. Амор промолчал; врач постоял немного и ушел. – А ты почему здесь сидишь? – набросился на него Эше. – Ты тоже иди! Убирайся! Иди отсюда! Тебе же по всему лагерю нужно бегать, всем в рот заглядывать, жопу лизать, и тому майору, и вообще... всем! – Это точно, нужно. Вот, с тебя решил начать, – добродушно улыбнулся Амор. – Еще немного потерплю твое дурное настроение и побегу дальше. Ты позволишь? – Да пошел ты... – обреченно буркнул Эше. – Иди к другим. Им нужней. – Может быть. – Смиренно отозвался Амор и остался сидеть. – А я хотел быть летчиком, – неожиданно сказал он. Мне было лет одиннадцать. А потом я хотел быть пекарем. Печь хлеб. Мы были в какой-то жутко далекой деревне на ярмарке, и там стояла огромная печь, и пекарь в белой спецовке доставал противни и тут же ставил новые. Я тогда подумал, что это самая лучшая профессия в мире. Кстати о пекарях. Иге помогает на кухне сейчас. С самого раннего утра. Когда выздоровеешь, можешь присоединиться к нему. Там будут рады помощникам. Эше слушал его внимательно; Амор начал думать, что он заинтересовался – и Эше, заметивший это, тут же резко дернул головой. – Идите вы все со своими кухнями! Не хочу, пусть он возится в этой грязи. А я не буду, – зло огрызнулся он. Этот рывок отнял его последние силы: Эше обмяк, снова закрыл глаза. Амор задумчиво смотрел на него: он, наверное, просто хотел в это верить, но Эше заметно полегчало. Подумав, Амор вложил ему в руку четки. Эше поднял руку, посмотрел на нее мутными глазами. – Что это за старье? – угрюмо спросил он. – Четки. Прошли со мной пол-Африки и еще немного. Лет восемь они со мной точно. Если все-таки решишь стать священником, приобрети себе новые, а эти выбрось. – А ты? – забеспокоился Эше. – А у меня новые будут, – подмигнул Амор. – Попрошу ребят сделать. Они как раз что-то такое учатся вытачивать. Или ты новые хочешь? – Нет, – надулся Эше. Вздохнул, сжал руку, прижал к груди. Амор потянулся и начертил прямо над кулаком крестик. – Благословений тебе, будущий служитель, – мягко сказал он. – Набирайся сил. Уже выйдя из дверного проема, он оглянулся на Эше – мальчик плакал. Рука лежала на груди. Яспер появился через двое суток, снова около полуночи. Амор уже вымыл полы рядом со свечными столиками и стоял у свечного столика, задумчиво поправляя свечи. Он повернул голову на звуки, поднял брови, радостно, пусть и скупо улыбнулся. Яспер хмыкнул, склонил голову к плечу, сказал: – Как хорошо, что я почти всегда знаю, где тебя искать. Он зашагал прямо к Амору, остановился перед ним, поднял руку к его лицу, коснулся пальцами. – Ты скучал по мне? – тихим, требовательным шепотом спросил он. – Смею ли я говорить не то, что ты хочешь слышать? – улыбнувшись, отозвался Амор, прикрыв глаза, растворяясь в незамысловатой ласке. – Ты смеешь все, милосердный отче, и даже многое сверх того. Разделишь со мной ужин? Амор нахмурился. – Вас не покормили? – Ребята уже давно вышли из столовой и отправились по койкам, – успокаивающе погладил его по щеке, по плечу Яспер. – Я проследил. Но куда больше бренной пищи я возжаждал пищи духовной. Обеспечишь мне ее? Я попросил дам и господ кухонных работников и они с радостью согласились обеспечить отца священника и его презренного поклонника лучшими из яств. – Никогда не меняйся, Яспер Эйдерлинк, – сначала закатил глаза, потом засмеялся Амор. – Подозреваю, ты вздернул из кровати половину штата кухни, чтобы они подготовили торжественный обед по якобы благородному поводу. Яспер невозмутимо пожал плечами, отказываясь испытывать угрызения совести по такому пустяковому поводу. – Дело уже сделано. Надеюсь, тебе не взбредет в голову пренебрегать их жертвами, – с вызовом прищурился он. – Было бы бесчеловечно с моей стороны. Помоги мне прибраться. Амор мыл полы, Яспер составлял стулья. Сначала он возмущался, что в таком большом лагере не найдется человека, который взял бы на себя такую пустяковую обязанность и тем самым освободил отца священника от этого груза. Когда Амор сказал, что следует рассматривать эту нехитрую работу как отвлечение от тяжелых дум, а не тяжелое и неприятное бремя, Яспер начал негодовать, что в этом треклятом лагере до такой степени яростно эксплуатируют пришлого священника, только что вырвавшегося из зоны боевых действий, между прочим, что у него только около полуночи и есть время, чтобы разгружать голову и немного отвлекаться на радости простого труда. – Иными словами, твой рейд был неуспешным? – поинтересовался Амор, закрывая чулан. Яспер за секунду изменился из доброго приятеля в усталого старика. – Как сказать, Амор, – мрачно сказал он. – Исходя из частных целей и задач, вполне успешный. Если глядеть в перспективе – бестолковый совершенно. Пойдем-ка. Сначала ужин. Или завтрак? – задумался он, глядя на часы. – Первый же прием пищи в новом дне. Завтрак, м, отец священник? Амор отказывался думать, как именно Яспер распорядился насчет романтичного ужина в пустой столовой для себя и приблудного священника, и еще меньше он не хотел думать о том, как ему смотреть в глаза работникам при свете дня. Чушь какая, мелочи, мелькало у него в голове. С этим можно будет разобраться завтра. Или когда-нибудь потом. Пока же – у него впереди бесконечно много времени с Яспером. И пусть Земля задержит свой бег; Амор даже подумал, не следует ли проверить, сколько в нем от Иисуса Навина, раскинуть руки, задрать голову к небу и потребовать, чтобы луна прекратила свой бег по нему. Пары столетий наверняка бы хватило, чтобы насладиться каждым мгновением их ужина. К изумлению Амора, их не только ужин – или завтрак – ждал, но и бутылка вина и бокалы. Работник кухни, сонный, но вполне довольный жизнью, отдал Ясперу распоряжения, как обойтись с грязной посудой, бодро пожелал Амору спокойной ночи и убрался досыпать. Яспер налил вина. – Знал бы ты, дражайший Амор, каких трудов мне стоило совместить мои служебные и мои личные планы, – говорил он, пододвигая Амору бокал. – Но у меня получилось, и за это стоит выпить. За мою изобретательность. Амор недовольно нахмурился. – Перестань, – ухмыльнулся Яспер, наклонился и поцеловал его в щеку. Совсем легко, но так, чтобы Амор не ошибся. – Я всего лишь воспользовался удачным совпадением планов, сделал эту комбинацию чуть более удачной, и вот он я здесь. Просто на пару недель раньше, чем планировалось. – Он уселся, хмыкнул, добавил, виновато прищурившись:– И на сотню километров восточней, но к черту эти тонкости. Я счастлив видеть тебя, Амор. Искренне, неподдельно счастлив. Потому что учитывая, что творится сейчас в твоей провинции, могло случиться, что тебя первым обнаружил бы Тафари. Допрашивая бандитов, знаешь ли. И изучали бы твое тело судмедэксперты, если бы, разумеется, смогли найти место казни. Он потянулся к Амору, сжал его руку – крепко, болезненно, и глаза его жадно всматривались в лицо Амора, и лицо было неожиданно серьезным, брови тревожно сдвинуты, морщины на лбу обозначены слишком глубоко по сравнению с тем, что Амор помнил. – Счастье, что твои благословения распространились и на тебя. И я тебе честно скажу: на меня они действуют безупречно, – кажется, удовлетворенный тем, что разглядел, сказал Яспер, отпустил руку, откинулся назад. Поднял бокал: – Твое здоровье, отец Амор, и за твои благословения. Ты ведь вспоминал обо мне? Амор невольно улыбнулся. В мире всегда найдутся незыблемые вещи. Самоуверенность Яспера Эйдерлинка – одна из них. Как только он без белых перчаток обошелся – тоже ведь любил носить. Чтобы избавиться от странного, меланхоличного и лениво-счастливого настроения одновременно, Амор спросил: – В моей провинции все действительно так плохо? – Об этом же сообщают регулярно, Амор, – поморщился Яспер. – Военное положение во всех городах, регулярные посты на всех дорогах, не менее тридцати поселений до сих пор удерживаются бандитскими группами. – Но ты же знаешь что-то помимо того, что допускают в СМИ? – тихо спросил Амор. – Так расскажи мне. Яспер закатил глаза и простонал: «о-о-отче...». Амор вздохнул, сказал: – Я провел там не один год. Даже начал чувствовать себя принятым. Почти. Это был мой дом. Мне очень хочется знать, что в нем происходит, даже если мне туда больше не вернуться. Они ели; Яспер рассказывал. По многим регионам Африки прокатилась волна восстаний. Попытки свергнуть нацправительства были предприняты почти во всех странах. «Слишком совпадает, чтобы быть случайностью, – заметил Яспер. – Приятели из контрразведки тоже так считают. Но если ты спросишь генералов, они все как один начнут говорить о критической массе, дискретности и частных случаях теории больших чисел. Слишком умно для генерала, а потому явно не их слова». – Ты, собирающийся стать генералом, не знаешь, что такое дискретность? – поднял брови Амор. – Я обожаю твою язвительность, мягкосердечный отче, но мы говорим не о моем почти неосуществимом будущем, а о теперешних генералах. Если бы о дискретности говорил один, о критической массе другой, о симметрии и экспоненте информационных потоков третий, то я бы согласился с тобой. А так выглядит, как будто их готовила к определенным вопросам одна и та же контора. Знаешь ведь, что у этих, толстосумов из крупных городов в их больших головных офисах под пиар-отделы целые этажи отведены, и при этом они к независимым экспертам обращаться не брезгуют. Свежие идеи, то-се. В министерствах тоже сидят светлые головы с хорошо подвешенными языками, но они все-таки будут говорить, как типично в их конторе. А тут – все эти информационные теории, бла-бла. Поневоле задумаешься о том, кто платит за эти оперы. – И до чего додумался ты? Яспер подался вперед, осмотрел помещение очень нехорошим взглядом, словно проверял, хорошо ли работают камеры наблюдения и знает ли он наблюдателей, ранжирующих информацию. – Вспомни, Амор. Какие месторождения всё не могли начать разрабатывать рядом с вашим благословенным поселением. Бюрократия, коллизия национального, интернационального и корпоративного права. Хочешь, удивлю? Спутники показывают, что на нем очень активно ведутся работы, и плевать на все эти правовые конфликты. Разведка предполагает, что это может быть дело рук как минимум двух мегакорпов, точней установить не удается, все предметы подозрительно лишены логотипов. Что характерно, Амор. Даже не то, что повстанцы подозрительно хорошо вооружены для нищих и обездоленных, даже не то, что среди них замечены белокожие, предположительно инструкторы. Даже не то, что эти ублюдки создали контур шириной в добрых семьдесят километров, который в принципе невозможно преодолеть одним броском. Характерно, мой дорогой, то, что надо мной никто ничего, повторяю, Амор, никто ничего не предпринимает. Что мы делаем – это фигня полная, крохи. Более того, здесь, в этой проклятой дыре, не должно быть нас, лигейцев, гвардии, черт побери! Для этого есть нацармии, полиция, паравоенные отряды, ополченцы, в конце концов! Каждое правительство обязательно имеет план ведения военных действий силами в том числе и гражданского населения. Даже если бы этих ублюдков регулярно и очень сильно подпитывали мегакорпы, им конкретно не хватило бы людского ресурса, понимаешь? Они просто физически не могут пригнать на помощь местным бандитам достаточно частных армий – да ни одна частная армия не пойдет на то, чтобы ввязаться в полноценную войну на государственном уровне, отче! Иными словами, достаточно нескольких активных операций и последовательного сопротивления гражданского населения, чтобы ликвидировать всю эту шваль. Повторяю: силами нацармий. Лигейская же гвардия изначально предназначена для других целей, и в чем мне приходится убеждаться каждый гребаный день, так это в том, что как раз к этим целям нас не подпускают. Я хочу быть там, где я должен быть, Амор, потому что я очень не хочу узнать из какого-нибудь ресурсика, который куплен какой-нибудь проклятой Тессой Вёйдерс, что народ оказался недоволен нынешним правительством до такой степени, что захватил лигейские кварталы. А вместо этого меня швыряют с параллели на параллель, с меридиана на меридиан, чтобы я делал какую-нибудь фигню. Поэтому, Амор, я с такой легкостью решил оказаться здесь. Раз меня старательно отстраняют от дел. Он замолчал, схватил бокал и залпом осушил его. Амор зачарованно смотрел, как он глотал вино, как двигаются его губы за стеклом бокала, как блаженно прикрыты его глаза. Голова кружилась, в ушах шумело: Яспер не поскупился ни на обвинения, ни на эмоции – и то, и другое вышибло дух, лишило способности соображать. Словно от Амора это требовалось. Ему в местечковой политике в епископате разбираться не всегда просто было, а тут – Яспер нарисовал слишком значительную панораму, чтобы сирый деревенский кюре мог охватить ее взглядом: ему не хватало ни роста, ни понимания, ни владения теми категориями, теми фоновыми знаниями, которыми так легко жонглировал Яспер. Помимо этого, Амора если не испугали, то встревожили страсти, бушевавшие в груди Яспера. Он понимал, что оказался не в той ситуации, когда достаточно было молчать и понимающе кивать головой. Этикеты, здравый смысл, собственный опыт говорили ему, что от него требовалась какая-то реакция – пусть она могла оказаться неожиданной, даже неприятной для Яспера. Но что именно говорить, как именно возражать, Амор не представлял. Раньше, наверное, смог бы. Теперь, после того проклятого броска через полстраны – ему казалось, что он лишился не одной сотни тысяч клеток серого вещества, и былые способности восстанавливались с трудом. Одно оказывалось очевидным, несмотря на ожидания: Ясперу не так уж важна была реакция, достаточно было самого присутствия Амора; он продолжал. Ничего нового, в общем-то: Амор был привычен к его монологам. Тем более Яспер неожиданно прекращал говорить, смотрел на него, понимающе улыбался и требовал, чтобы он не забывал о прекрасных, восхитительных, удивительных, чудесным образом оздоровляющих блюдах, которые готовят волшебники местной кухни. Он спрашивал, как Амор чувствует себя, как начальство смотрит на то, чтобы позволить ему служить в относительной безопасности. И он снова смотрел на Амора непривычно – напряженно, испытующе – жарко. От этого взгляда сбивался ритм сердца, перехватывало дыхание, выступал пот на спине. Этот взгляд словно запрещал Амору думать о будущем, сводя все к одному-единственному моменту: сейчас. К сожалению, в шесть утра Яспер отправлялся в очередную экспедицию, из которой ему предстояло отбыть прямиком в Йоханнесбург. Когда он сообщил это, Амор чуть не застонал. Он повесил голову, сморщился от неожиданной боли. И по его щеке легко прошлась рука Яспера, успокаивая. – Увы, Амор. Мы давали присягу. – Он ласкал шею Амора, невесело усмехался – в предрассветных сумерках можно было различить ее. – Ты сам знаешь, что это такое. И сам Яспер растягивал завтрак. Рассказывал о том, как был отправлен на испытания новобранцев – «вместо отпуска», кривовато, но совершенно без горечи пояснил он. Амор смеялся, когда он чуть ли не показывал маневры недотеп. Или как они выбрались в небольшой городок – субботний базар, замечательное время, они даже выпили пива с боевиками. У Амора отвисла челюсть, а Яспер беспечно пояснил: «Да они все равно собирались сдаваться, и мы об этом знали. Так зачем друг другу настроение лишний раз портить». Затем они убирали посуду. Яспер, по его собственным словам, «грязно домогался невинного деревенского священника» – хлопнул по ягодице, ущипнул за щеку – внезапно замер в паре сантиметров от Амора, неожиданно серьезный. И – Амору показалось, что ему примерещился странный вопрос в его глазах: через несколько секунд Яспер отшатнулся и с удвоенной силой, с притворным весельем продолжил составлять посуду. Он довел Амора до его барака, долго стоял рядом, глядя в сторону. Резко повернулся к Амору – тот как раз собирался что-то сказать. Яспер послушно закрыл рот. – Благословений тебе, – тихо произнес Амор, рисуя крестик на его груди. Яспер схватил его руку, прижал к губам. – Не забывай меня. Что бы ни случилось, не забывай, – прошептал он. Еще через сорок минут Амор слушал, как из ворот выезжает колонна. Он надеялся, что Яспер хотя бы пятнадцать минут подремлет. Хотел еще постоять, словно рассчитывал увидеть их машины. А к нему уже шагала Альба Франк.