Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Вопреки мрачным и сдержанно-мрачным прогнозам, полковник Зубару с пониманием отнесся к любопытству Яспера. Он предупредил сразу же, что не обладает информацией в том объеме, как, скажем, статистический отдел, но кое-что доходило и до них. Разумеется, он ни в коей мере не претендует на объективность и многогранность информации, кое-какие вещи фильтруются слишком сильно, чтобы можно было говорить о неискаженных сведениях, но если изучающий информацию не дурак, а полковник Зубару нисколько не сомневается, что стоящие перед ним — читай, Яспер и Сибе — очень даже наоборот, то и представить максимально точно соответствующую действительности картину они вполне в состоянии. Он был интересным типом, этот Зубару. Себе на уме до такой степени, что многим, говорившим с ним, с большим трудом удавалось удержаться от мордобоя — агрессивного, грязного и очень, невероятно эмоционального. Потому что полковник Зубару казался серьезным, скучным, в принципе неспособным на остроумие, и его слова воспринимались именно так — как перечисление фактов и их беглый анализ, скучное, дотошное и безэмоциональное; слушатель терял бдительность — и на него тут же выплескивался поток болезненного сарказма. Иногда в его монотонном разговоре можно было при желании различить нотки симпатии, что ли — и не приведи Высшие Силы уступить искушению и довериться им: Зубару с легкостью продаст человека, вывернувшего перед ним душу. Поэтому он, готовый поделиться информацией, которой обладал сам, доверия не вызывал. С другой стороны, Яспер так сформулировал свою просьбу, что его интерес к дополнительной (и третье-, даже не второстепенной, с точки зрения тактической) информации все-таки был обоснован необходимостью немного точней представлять возможные варианты развития ситуации — не только из возможных, но и вероятных, и самых фантастических в том числе. Полковник сделал вид, что согласился с доводами Яспера, тот сделал вид, что принял его согласие за чистую монету; они с Сибе приступили к изучению материалов, находившихся на руках у Зубару. Собственно, вариантов было несколько, но самым вероятным ожидаемо оказался один: массовые беспорядки. В любом случае. — Удивительно, — саркастично протянул Сибе. — Если выиграет Дейкстра, ожидаются неавторизованные скопления народа и, возможно, агрессия, если выиграет Лиоско, ожидаются те же неавторизованные скопления народа и, возможно, агрессия. Я так понимаю, если выиграет тот пень, как его, Эфемена, будут ожидаться все те же скопления народа и агрессия. Просто таки потрясающе. И за что, спрашивается, эти аналитики получают свои деньги? Я им это и так могу сказать. Яспер внимательно посмотрел на него, покосился на Зубару — тот сидел, сложив руки домиком, и с почтительной миной на лице слушал его. Яспер перевел взгляд на окно. Сибе, уловивший внимание к нему со стороны других, подобрался и буркнул: „Простите“, сообразив, что только что сморозил что-то этакое, ребяческое. Для того, чтобы сгладить недоумение — раздражение — от всплеска эмоций Сибе, Яспер задал пару вопросов, почти не относившихся к выборам, которые должны были начаться через пару часов. Какие именно части охраняют какие именно районы, каковы инструкции о вооружении, каковы намерения их начальства насчет разных частей гвардии, что именно говорят о первых месяцах после выборов. Мелочи, в общем-то. Полковник Зубару был привычно немногословен, но отвечал обстоятельно, даже позволил развиться дискуссии. О политике не говорили — это не их дело. Хотя именно то, что скоро начнется в правительственных кварталах, а куда больше, что происходило в них последние годы — концентрированная политика, по сути, определяло их жизнь уже сколько времени, к удовлетворению или разочарованию. Сибе и Яспер собрались уходить; Зубару посоветовал им все-таки заглянуть к сотрудникам пресс-службы. — Они готовятся к разным исходам, — туманно сказал он. Помолчав, добавил: — Разных битв. Сибе молчал, и Яспера это устраивало. В коридоре Сибе не выдержал, резко развернул его к себе и вдавил в стену. — О чем этот змей говорил, ты понимаешь? — зашипел он. Яспер осмотрел коридор. Людей не было, камер — сколько угодно. Говорить откровенно едва ли возможно, идти куда-то еще, чтобы делиться своими соображениями — рискованно. А Сибе продолжал: — Ты понимаешь, что этот хрен чуть ли не открытым текстом говорил, что самое очевидное не обязательно станет единственно возможным исходом? — Молчать, — сухо приказал Яспер. — Мы возвращаемся. Сибе отвел руки, но долго стоял напротив него, переводя дыхание. Они дошли до корпуса с их кабинетами. Яспер кивком головы указал на дверь. Сибе, злой, в бешенстве сверкнул глазами, но вошел. Яспер — вслед за ним, прислонился к двери. — Что именно ты понял? — угрюмо спросил он. — Что нас держат здесь для каких-то непонятных задач? — предположил Сибе. — Что нас сначала отстранили от задания, которое мы просто обязаны были выполнять, по уставу, по чести, по совести, по всему, и наше дорогое начальство спокойно смотрит на все это и рассказывает в тысячной пресс-конференции, как оно предано Лиге и долгу? Яспер толкнул его на стул, навис. — Наше начальство щедро столкнуло эту почетную миссию на своих секретарей, соратник, — холодно сказал он. — Оно даже на это не годится. На то, чтобы отбрехиваться от ушлых журналистов. У него на это просто не хватит серого вещества в черепной коробке. И он продолжил метаться по кабинету. Сибе напрягся. Яспер ходил по кабинету; Сибе следил за ним, как дикий кот за своим потенциальным противником, с которым они только что вполне по-приятельски охотились. Его разрывало от любопытства: Эйдерлинк, в отличие от него, был помешан на политике, еще немного — и он, чего доброго, начнет искать заговоры там, где их быть просто не может. С другой стороны, и дураком он не был, и многие вещи о том, что происходит наверху, на высших этажах власти, предсказывал достаточно точно. Пророк, мать его, маг воды и огня, гадальщик на костях. — Единственное, на что оно способно, — продолжал Яспер, — так это на то, чтобы отнимать и продавать, торговать и присваивать. Торговать всем, — в бешенстве зашипел он, разворачиваясь к Сибе. — Просто всем, дьявол бы их подрал! Они затаились у себя в логове и ждут, когда все наконец определится и они со светлым взглядом будут присягать новому главе, кем бы он ни был. — Кем бы он ни был? — осторожно уточнил Сибе Винк. — Разумеется! Или ты до сих пор думаешь, что Дейкстра так просто отдадут его место, даже если за него проголосуют все и единогласно? — Там, в том гребаном зале, сидит в два раза больше наблюдателей, чем самих лигейских и их помощников, вместе взятых, эта проклятая процедура транслируется на весь мир, ее уже смотрит больше народу, чем последний чемпионат мира, как, скажи ты мне, Лиоско собирается вырвать у него победу? Яспер замер и развернулся к нему. — Ты действительно говоришь о Лиоско? Когда ты поймешь: Лиоско нет. Не согласился бы он, нашли бы кого-нибудь другого, или третьего. Но теперь, после триллионов, которые они просрали на эту кампанию, они не отступят. Им некуда отступать. — Ты знаешь больше, чем разведка, — поморщился Сибе. — Нет, — покачал головой Яспер. — Меньше, куда меньше. Она как раз наверняка собрала очень много материала, который ей очень пригодится, вне зависимости от исхода. Ты обратил внимание на возможные сценарии развития событий, которые нам подсунул Зубару? Они все как один предполагают вооруженные столкновения, отличия там в деталях. — Иными словами, когда выиграет Дейкстра, будет война, и если, если, черт тебя подери, майор, — рявкнул Сибе прямо ему в лицо, — будет та же самая война. — Та же, да не та же, — раздраженно бросил Яспер, вновь начиная ходить по кабинету. Метаться — было бы точней. — И что это значит? Извини, приятель, я твоим толкователем быть не нанимался, — вслед за ним начал раздражаться Сибе. — Они не просто так держат нас здесь. Всех, под наблюдением. Чтобы мы не ввязались в ненужные им стычки. Чтобы нас не засветить там, где им невыгодно иметь нас. Они остервенело следят за тем, чтобы не влезть в это дерьмо и чтобы потом остаться на своих местах, кто бы ни пришел к власти. За все время этой проклятой канители нас никогда не выпустили туда, где мы выполняли бы свои обязанности. Ни одного раза, ты помнишь? Нас гоняли по самым разным делишкам, которыми не каждый полицейский участок соглашался заниматься, лишь бы не засветиться в крупных делах в столице. Я все время был уверен, что нас саботировали где-то вверху, но сейчас я почти так же уверен, что саботажники есть и среди нашего начальства. — В самом верху? — глухо переспросил Сибе. — Ну да, в президиуме. В министерствах. Людям из команды Лиоско наверняка старательно освобождали места, мы же приносили присягу главе Лиги, самой Лиге и народу Африки, и изначально у нас было куда больше автономии, чем советники Лиоско находили допустимым. А теперь мы сидим здесь и ждем результатов выборов, которые ничего не решают. Кто бы ни получил большинство голосов, результат будет один и тот же. — Какой? — угрюмо поинтересовался Сибе. — Не знаю, — Яспер пожал плечами, уселся наконец в кресле напротив него. — Я не могу предсказать исхода при всем моем желании. Но определенно, стопроцентно и однозначно мира нам еще долго не видать. Они вернулись в общее помещение; Яспер уселся у стены, положил ноги на стул перед собой, достал комм, проверил, есть ли в сети Амор, отослал ему сообщение из глупых, целью которых было напомнить о себе, просто использовать возможность и дотянуться до близкого человека, и, скрестив руки на груди, уставился на большой экран. Трансляция из парадного зала еще не велась, но его изображение, очевидно, с каких-то служебных камер, передавалось на один из дополнительных экранов: он был заполнен на четверть, люди, уже находившиеся там, переходили от места к месту, образовывали группки, переходили к другим, и дальше; время от времени пробегали люди в форме, либо их особая деловитость позволяла допускать их принадлежность к секретным службам. Еще на одном боковом экране журналистка болтала с людьми на центральной площади в одной из столиц; во врезке в правом нижнем углу такой же репортаж вел журналист откуда-то с севера. Еще на паре экранов транслировались новости мировых информационных каналов. На большом экране вещал преторийский кардинал. — Благообразный ханурик, — заметил сержант из роты Яспера и плюхнулся рядом. Стул, несмотря на выразительно надежную конструкцию, жалобно скрипнул: в сержанте веса было хорошо за сто килограммов, Яспер предпочитал не спарринговать с ним — он был не настолько идиот, чтобы выступить против камнедробильного молота. Но парень он был добродушный, флегматичный, пусть и не самый сговорчивый — себе на уме, как большинство из них, входивших и выходивших, сидевших и шедших к автомату с кофе, бодро переговаривавшихся, смеявшихся, усердно общавшихся с кем-то на своих коммах, спавших, вытянувшись прямо на стульях — если есть возможность подремать лишние полчаса, отчего ее не использовать. Сумскван продолжал: — Когда перед камерой красоваться, так они все такие замечательные, заботливые и все такое. А так вообще лучше к шаману обратиться, чем к этим из экуменистов. Песка в пустыне не допросишься. — Отчего, — лениво возразил Яспер. — Они разные, как везде. — Брось, — поморщился Сумскван. — Что этот, что наш ботсванский, что епископы в Габороне, только дворцы себе и строят. Моего брата подруга работала с ними, провизию доставляли, так она рассказывала, какие продукты эти благообразные заказывали. И как рассчитывались. И как себя с ней вели. Как будто великое одолжение делают. Кто туда подался, у того сердце гнилое, — убежденно добавил он, наставив палец на экран. Яспер покачал головой. — Брось. Там, — он указал на потолок, — сидят самые разные люди. Даже здесь, — он кивнул в сторону, — они разные. То же и там. Я знаю отличных людей, священников. Замечательных. Поверь. — И я знаю, майор, — невозмутимо отозвался Сумскван. — Но кардиналы у них дерьмо. Собственно, ты понимаешь, что это применимо и к другим. Они повернулись друг к другу, пристально уставились, словно испытывали сидящего напротив. Оба остались довольны тем, что увидели; повернулись к экранам. Яспер проверил сообщения на комме, улыбнулся, увидев входящее от Амора, прочитал его, погасил экран и провел пальцем по кромке комма, словно рассчитывая дотянуться до него — или хотя бы надеясь, что Амору передастся эта незамысловатая ласка. Сумскван сидел и глядел прямо перед собой: личная жизнь — это личное дело каждого, хочет он делиться — делится, не хочет — не стоит настаивать. Яспер Эйдерлинк никогда не допускал никого из сослуживцев в нее, даже молодого щенка Винка, с которым вроде приятельствовал. Это его право. Кардинал продолжал отвешивать одну мудреную фразу за другой, журналистка внимала ему с почтением, которое только и пристало собеседнику высокорангового духовного лица. Яспер не удержался: принялся искать что-нибудь о кардинале помимо его неспособности скрывать симпатию к молоденьким белокожим журналисткам. Выяснил: кардинал был очень дружен с Тессой Вёйдерс, когда она еще была персоной грата в ЮАР; он одобрительно отнесся к тому, что два мегакорпа из южного полушария реконструировали кардинальский дворец. Тот, кстати, враз стал оцениваться в четыре раза больше — если верить экспертам с „желтых“ каналов. Спутниковая съемка показывала, что количество зданий на участке увеличилось, и они сами значительно подросли. Правда, о дружбе с Вёйдерс кардинал больше не упоминал, но охотно проводил отпуск в Канберре по приглашению КДТ. Яспер подумал было поискать что-нибудь об отношении кардинала к Дейкстра и Лиоско, но решил не делать этого в казармах: кто его знает, что за прослушка здесь установлена и как определенные службы отреагируют на его любопытство. Он снял ноги со стула, подался вперед, вслушался в интервью. — А парень старательно прогибается перед Лиоско, — произнес он вслух. Сумскван, дремавший рядом, замычал и приоткрыл глаза. — Лиоско, — скептически протянул он. — Видать, еще раз хочет прокатиться в Канберру и пожить в шестизвездном отеле, — усмехнулся Яспер, безмолвно соглашаясь с сомнениями Сумсквана. — И эту поездку оплатит ему непременно Лиоско. — Ну или те, кто платит за все спектакли Лиоско, — отозвался Яспер и вытянул ноги. — Скользкий он тип, — поморщился Сумскван и снова закрыл глаза. Яспер был последним человеком, кто согласился бы спорить с ним. Больше для подтверждения собственных предположений, чем из-за чистого любопытства он проверил, о чем вещает сейчас лагосский епископ, которому вроде как подчинялся Амор — если ничего не изменилось и та история с разрешением служить в лагере закончилась ко всеобщему удовлетворению. Собственно, сюрпризов не оказалось, и тот тип тоже говорил о необходимости корректного проведения выборов и дотошном следовании законодательству, что-то там о двух царствах и двух мечах и изысканно перемещался на восхваление достоинств всё того же Лиоско и той политики, чьим воплощением он является. Поневоле возникал вопрос, чем епископ Обен обязан „Астерре“ — и не только ей. Справа от Яспера раздался негромкий голос: — А опросы показывают шестьдесят пять процентов за Дейкстра. Видно, эти проценты на всяких там епископов и кардиналов плевали с самых высоких холмов. — Не забывай о магическом соотношении девяносто-десять, салага, — сонно отозвался Сибе. — Это когда десять процентов населения обдирают остальные девяносто, чтобы иметь девяносто процентов имущества, а остальное бросить тем девяноста — и пусть радуются, нищеброды. — Я не совсем проникся изяществом полета вашей мысли, майор, — произнес кто-то чуть дальше. — Никакого изящества. За изяществом тебе следует к пресс-службе обратиться, что ли. Ты говоришь, шестьдесят пять процентов за Дейкстра. А насколько влиятельны эти шестьдесят пять процентов? Этот чудак в пурпурном камзоле явно на подарочки совсем не от них рассчитывает. — Это точно, — пробормотал Сумскван. Яспер хмыкнул и отослал Амору сообщение: «Ваш епископ с „Астеррой“ дружит?». И буквально через полминуты получил ответ: „И не только с ней. Он вообще любит такие дружбы“. Еще через несколько минут дополнительный вопрос: „С какой радости ты заинтересовался?“; Яспер ответил: да мы смотрим тут всякое, ждем, когда начнутся эти проклятые выборы, быстрей бы. И он не мог не улыбнуться: Амор тут же откликнулся: мы тоже проводим небольшую службу во имя будущего, — и показал, как они с детьми украсили алтарь, какие у хора одеяния; и он даже смог выйти на пару минут на улицу, чтобы сделать несколько совершенно бессмысленных, но красивых снимков. „Вас ведь не пытаются отправить на защиту каких-нибудь идиотов?“ — беспокойно спросил он. Яспер хмыкнул, ответил: „Пока нет, что будет после полудня, известно только твоему Самому Высшему Начальнику“. В ответ получил: »+++“. Яспер покосился на Сумсквана, дремавшего рядом, и прижал руку к груди — он словно почувствовал пальцы Амора, выводившие привычные знаки благословения на ней. Он чуть больше приоткрыл щелочку для того желания, которому не смел дать волю: что когда-нибудь потребует от него чего-то большего, чем эти знаки, чем его внимание и терпение, чем молитвы — правда, спроси кто Яспера, чего именно он хочет, ответить бы не смог. Для него отношения с Амором, их бесконечное знакомство и привычные пикировки, эта непоколебимая уверенность в том, что к нему можно обратиться за всем и получить если не поддержку, так понимание точно, что с ним просто молчать вместе — уже благословение, — это все было незыблемым, и воспоминания о редких, но очень насыщенных встречах. К ним же примкнули и совсем иные ощущения, которые Яспер неожиданно для себя пережил рядом с Амором в миротворческом лагере. Там все было неожиданным: неожиданно нежизнерадостный Амор, неожиданное понимание того, насколько отличаются цели, опасности, причины и следствия в их жизнях, насколько они похожи — тоже ведь долг, принципы, кодексы, тоже обязательства, которые они оба постоянно берут на себя, ответственность, которую привычны нести за многих и многих. И сам Амор, рядом с которым тускнел любой, неважно насколько яркий образ. Амор, который никогда по доброй воле не наденет пурпурный камзол кардинала, а еще будет отбиваться всеми возможными способами, если его посмеют навязать. Амор, готовый подставить свое плечо любому, и ему, самоуверенному. Амор, рискующий своей жизнью пусть не так регулярно, как Яспер с сослуживцами, но готовый к этим рискам значительно меньше. Доверяющий ему в достаточной степени, чтобы засыпать рядом. Изменившийся — оставшийся прежним. И все-таки что-то отвечало на его близость совсем иначе, чем еще полгода назад. Эти несколько недель, в течение которых Яспер не получал никаких сведений от него, не имел никакой возможности связаться с ним — только секундные блики, по которым можно было проследить на карте его маршрут, и то слишком приблизительно; но они, удручающе редкие выходы его в сеть, говорили Ясперу: жив, вернется, — это время, в течение которого он был полностью лишен связи с ним, оно что-то сдвинуло в его сердце, открыло его для иных вещей, не только привычных. Для того, к примеру, чтобы вспомнить: не просто так он обращал внимание на поделки из янтаря — он действительно светился изнутри, как глаза Амора, теплым, умиротворяющим светом. Или его скупые улыбки, которые Яспер непроизвольно выискивал на лицах знакомых белокожих. Или желание сделать что-нибудь, вернуть время на пару лет назад, заставить этого упрямца перебраться в город, где сейчас не случаются беспорядки и до этого тоже было спокойней, чтобы не было ни той нищеты, тех постоянных караванов то с беженцами, то с мародерами — или проправительственными вооруженными отрядами, чтобы устранить те причины, из-за которых Амор казался ему далеким, непостижимым, чужим — и по-новому, непривычно притягивающим. Главный экран показывал изображение парадного зала; Яспер иронично заметил про себя, что странные его мечтания, непривычные, но не неприятные, выкинули его из реальности на немалый отрезок времени. В зале, очевидно, готовились к открытию заседания. На врезке в верхнем углу показывали Дюмушеля, с торжественным и суровым видом вещавшего что-то своему помощнику; рядом с ним толпились люди, все как один делавшие вид, что очень увлечены чем-то невероятно важным. Рядом на совсем небольших врезках: Дейкстра, сидевший со снисходительной миной, бросавший короткие фразы находившимся рядом с ним людям. Лиоско, сосредоточенно изучавший сообщения на экране комма, он усердно делал вид, что увлечен и ничего важнее для него сейчас просто нет. Ясперу только и оставалось, что закатить глаза. В помещении стало куда шумней: народ подтягивался, рассаживался. Пришлось снять ноги со стула, уступить место. Яспер привычно проверил сообщения на комме: Амор молчал; подумав было, что следует уже прятать комм подальше, Яспер все-таки не убрал его, остался сидеть, надеясь, что Амор выкроит еще пару секунд для него. Пусть даже у самого Яспера времени может не найтись. Неподалеку несколько людей затеяли минутку политпросвещения. Один не мог понять, как именно функционируют эти выборы, несколько товарищей рядом сочли это отличной возможностью отвлечься от бесцельного ожидания, принялись объяснять, разговор перескочил на обсуждение кандидатов в генсеки. Это было опасно, и Яспер уже наклонился, чтобы предостеречь от неуместных разговоров, но сослуживцы сами сообразили, что забрались в опасные воды, внезапно замолчали, многозначительно улыбнулись друг другу, покосились на Яспера и Сибе и уселись. Уставились на экраны с сосредоточенными лицами — Яспер не мог не подумать, что это выглядит комично. Но это дурацкое бесцельное ожидание наконец заканчивалось. Все подобрались, начали следить куда более внимательно за тем, что происходило на экранах. На главном — сенаторы рассаживались, переговаривались, поглядывая на президиум. Вокруг — журналисты частили словами, с ненужной настоятельностью напоминая всем, что именно будет происходить буквально через несколько минут. Камеры показывали то Дюмушеля, то Дейкстра, то Лиоско. Еще экраны выводили статистику: столько-то людей смотрит, по оценкам экспертов, столько-то собралось там и там. Снова и снова камеры показывали панорамы главных площадей в столицах и крупных городах. Один за другим офицеры говорили, сначала с высокомерием, затем с недоумением и наконец с беспокойством: „Они идиоты, что ли, допускать сотни тысяч народу собираться на площадях? Они же разнесут все!“. Сибе поглядывал на Яспера. Тот — угрюмо смотрел на экраны. — Кажется, ребятки решили устроить большой бадабум, — пессимистично заметил Сумскван. — Скорей допустить его совершения, — отозвался кто-то рядом с ним. — Открыто ничего не делать, чтобы регулировать такие скопления — это уже откровенный саботаж. С уважением к нацвластям, господин майор. — Его не очень легко испытывать, лейтенант, — пробормотал Сибе. Яспер кашлянул. По помещению прошелестели смешки и короткие фразы, вроде одобрительные, но кто их знает. Наконец генсек Дюмушель вышел к трибуне и в своей привычной невнятной манере начал говорить о величии сегодняшнего дня, об ответственности, возложенной на присутствующих, о выборе исторического пути, перспективах развития и внимании, с которым за предстоящим событием следит весь мир; о важности происходящего в Африке для всей мировой цивилизации, и так далее, и о том же, но другими словами, снова и снова — по своему обыкновению почти на час. Затем он предоставил слово епископу Йоханнесбурга, и тот говорил почти то же самое и приблизительно теми же словами. — Им одна контора, что ли, речи пишет? — негромко возмутился кто-то. Слышно было хорошо; Яспер покосился на полковника Зубару, стоявшего у двери, с уважительным вниманием слушавшего одного выступающего за другим. Зубару никак не отреагировал на это замечание. Это должно было утешать —, но беспокойство отчего-то все усиливалось. Потому что на небольших экранах по-прежнему показывали толпы людей в разных городах, и они вели себя мирно, но люди, сидевшие в помещении, тренированные особым образом, видели не единодушие, с которым народ встречает грядущие выборы, а опасность, разрушение, которые эти людские массы могут вызвать, просто впав в панику. Тем более, ничто на экранах не указывало, что власти на местах достаточно позаботились о том, чтобы управиться с тысячами народа, если начнутся беспокойства — совсем наоборот. На экране глава счетной комиссии с суровым лицом объяснял, как именно проходят выборы и каковы гарантии их достоверности и легитимности. Затем все дружно проверяли, функционируют ли устройства для голосования, и был объявлен небольшой перерыв. Раздался насмешливый голос: — Я всегда думал, что наши собрания — это занудство из занудств, но они просто ноябрьский карнавал по сравнению с этой тягомотиной. — А политика — дело вообще скучное, сиди себе, слушай, говори и снова слушай, — тут же отозвался кто-то. — Угу, скажи еще, для ливера неполезное, — встрял третий. — Ливер ливером, но для нервов и семьи — как раз наоборот. Помнишь же, как тот перец из правительства Алжира долго и слезно оправдывался, когда его с азиатским проститутом заловили? И как его жена потом лила слезы, а? Хороший был спектакль, женушка его себе миленькую такую пенсию отсудила, а семье хана, и его банковскому счету тоже. Эти замечания были с радостью использованы, чтобы посплетничать — ожидание утомило всех, ситуация что на экранах, что в помещении была слишком напряженной, люди хотели отвлечься. Полковник Зубару все стоял недвижимым сфинксом рядом со входом, но его глаза поблескивали насмешливыми искорками, когда кто-то особенно осведомленный вспоминал некие привлекательно грязные подробности. Он не имел ничего против таких развлечений, говорила вся его поза, он здесь для того, чтобы следить за судьбоносным событием не в стенах своего кабинета, а в обществе приятных людей, и в качестве такового даже некоторым образом слишком резкие шутки все-таки находятся в пределах допустимого — приличного. Разговор плавно перетек на отпуска, о которых мечтали все и поголовно. Кто-то возмущался, что не видел детей—родственников—приятелей так давно, что не узнает, если они подойдут к нему на улице и поздороваются. Кто-то рассказывал о приключениях семьи в поездке, еще кто-то негодовал, что из-за дурацких законов, которые были приняты вот только что и как-то эксцентрично, его сбережения ополовинились и на отпуск на элитном курорте, о котором он мечтал вот уже четыре года, их не хватит. — Помечтаешь еще четыре года, глядишь, наконец получишь отпуск, тогда тебе точно будет не до элитных курортов, простой лавки в заднем саду какой-нибудь лачуги будет вволю хватать, — бодро сказал кто-то. — Если доживешь и до того времени, — мрачно заметил Сибе. Совсем негромко, услышали только Яспер и еще пара человек. Но Зубару скосил глаза в их сторону. То ли расслышал ментальные флуктуации, то ли просто проверял, чем занята беспокойная компания. Яспер с Сибе сидели с привычно невозмутимыми лицами и переводили взгляды с экрана на экран. Все ждали, когда эти тугодумы там напроверяются, когда зануда Дюмушель соизволит отдать распоряжение о начале голосования, когда все закончится и можно будет — после бесконечного ожидания и никак не заканчивавшихся командировок — начать не без основания рассчитывать на отпуск. И казалось: все ждали этого, все периодически поглядывали на экраны — что сослуживцы Яспера, что люди на дополнительных экранах, обязательно находился человек, самоназначившийся для того, чтобы неотрывно следить за происходящим. И все равно: Дюмушель, негромко сказавший в микрофон „Ну давайте приступать, наверное“, глава счетной комиссии, снова вышедший к трибуне с преувеличенно торжественным видом, встрепенувшиеся сенаторы, начавшие переглядываться со встревоженным и растерянным видом — все оказалось неожиданным. Некоторые даже задержали дыхание, на пару секунд, не более —, но не удержались, поддались всеобщему напряжению. Яспер тоже наклонился вперед, наблюдая за экранами с особым вниманием. Он проверил комм — по привычке; в груди кольнуло что-то похожее на детскую обиду: не вспомнил, и Яспер снова сконцентрировался на действии, начинавшемся на экранах. После главы счетной комиссии слово взял глава юридической службы, еще раз напомнил, при каких условиях выборы считаются состоявшимися, и кто считается выбранным. Затем глава пресс-службы генсека зачитала пару посланий из-за океанов. Дюмушель поблагодарил всех, еще раз напомнил о величии момента и необходимости в точности следовать регламенту и велел начинать. — Не прошло и года, — буркнул Сумскван, сжал кулаки, размял кисти, похрустев суставами, и уселся с суровым видом, чинно положив кулаки на коленях. Яспер рефлекторно глянул на экран комма. Дурацкая потребность, особенно в это странное время. Он пробежался взглядом по экранам, отметил, что на всех показывают изрядно притихшие толпы, журналисты и те лепечут в камеру нечто несвязное и поглядывают на огромные экраны, на которых сенаторы со внимательными физиономиями смотрят на визоры перед собой, где им в последний раз напоминают имена кандидатов и процедуру голосования. Напоминало дурной спектакль из новомодных трехмерных инсценировок, в которых задействованы не люди, а боты — созданные режиссерами и программистами, условно похожие на людей, по мнению этих изобретателей, максимально соответствующие целям и задачам, авторским концептам и прочей идеологии актеры; они-то, эти боты, послушно следовали необходимым алгоритмам, изображали требуемые эмоции, и при этом никого и ни на секунду не могли убедить, что способны действительно переживать то, что изображают. Людям бы, наверное, поверили. Этим — едва ли, как бы апологеты этой ветви сценического искусства ни доказывали, что такое представление — это новая веха в театре. Как бы то ни было, тот час, который всем предстояло ждать до окончания процедуры голосования, был неожиданно напряженным. В зале по определению не происходило ничего интересного: разговаривать, тем более обращаться к журналистам или выходить онлайн сенаторы не имели права, покидать свои места до окончания процедуры тоже. Поэтому панорамное изображение зала переместилось в угол, а на главном экране пустили хронологию становления Лиги: первых лидеров, ключевых игроков. Этапы создания, достижения Лиги, ее роль на мировом уровне. И так далее — то, что знали все: изучали в школах, на самых разных курсах; то, что благополучно забывали, потому что не проникались напыщенной риторикой официальных учений. Но на экране напоминали о первых генсеках — о наиболее выдающихся генсеках — о самых нелюбимых тоже. Разумеется, показывали Дюмушеля — в основном во время его встреч с коллегами или каких-то выступлений по торжественным поводам. По сути, вспомнить, чем он был славен, не представлялось возможным: только тем, что он так долго и так невыразительно удерживался на самом верху и так ловко угождал основным игрокам в лигейском президиуме — невелика заслуга. Но он был действующим главой — все еще, и присутствовал лично — от такой чести ему увильнуть не удалось бы при всем старании; поэтому режиссеры этой хроники отдавали ему должное. Время неумолимо истекало. На одном из боковых экранов появилась статистика. Количество голосовавших приближалось к семидесяти процентам, предварительные итоги: Дейкстра получил две трети голосов. — Господин полковник, эти результаты на втором экране вверху слева видят все, или только мы? — спросил Сумскват. — Мы и другие силовые ведомства, — флегматично отозвался Зубару, глядя на экраны — не понять только, какой интересовал его в первую очередь. — Какая честь, — раздалась саркастичная реплика. Зубару криво усмехнулся и издал неопределенный звук, похожий на согласие. Яспер изучал экраны один за другим — те, на которых транслировались изображения со столичных площадей. На всех происходило примерно одно и то же: пугающе много народа, местами стоявшего опасно близко друг к другу; кое-где уже праздновали, кое-где танцевали и пели. Полиция и военные — которых даже по мнению отчаянных пацифистов было слишком мало — угрюмо осматривали эти бесконечные толпы. Время истекало; количество проголосовавших так и держалось в пределах восьмого десятка. — Что-то я не понимаю, — раздалось чье-то недовольное. — Задача, простите, из простейших. Есть четыре чувака, которых ты знаешь давно и как облупленных. Эти четыре чувака танцевали перед тобой добрых три года и не скрывали, что хотят, чтобы ты за них проголосовал. Ты сам знаешь уже очень давно, кто из них твой приятель, но так себе генсек, а кто говно человек, но генсеком будет отменным. Тебе нужно три минуты, чтобы посмотреть на экран и тыкнуть в нужное поле, ну ладно, четыре, если у тебя внезапно парализовало все тело, включая нос и мозги. Все. Что они тянут кота за яйца? — Историческая значимость момента свалилась на их плечи настолько тяжелым грузом, что они внезапно лишились всех сил, — негромко предположил Сибе. — И не на кого это бремя спихнуть, ага, — буркнули ему в ответ. Зубару следил за переговорами, но молчал. Он даже не улыбался — Яспер отметил, что его взгляд снова вернулся на экраны. Время истекало, количество проголосовавших перевалило за восемьдесят процентов. Неофициальные результаты показывали, что Дейкстра уже получил семьдесят девять процентов, куда больше минимально необходимых двух третей. Зубару изучал сообщения на своем комме, снова смотрел на экраны — в Алжире люди подбирались ближе к огромному экрану; в Нигерии уже начали палить петарды, и полиция пыталась вмешаться — две, в лучшем случае три дюжины против десятков тысяч народа. Куда более степенные преторийцы держались отчужденно, там беспорядки едва ли случатся. В Йоханнесбурге — главные площади начинали волноваться, что творилось в нищих кварталах, Яспер мог только предполагать, и ему очень не нравилось самое возможное, с его точки зрения, развитие событий. Зубару вышел, через пять минут снова вернулся, куда более хмурый. До окончания голосования оставалось три минуты, проголосовали девяносто семь процентов. Дейкстра обладал впечатляющими восьмьюдесятью семью процентами, и оставшиеся три процента упрямцев не решали ничего. Камеры вернулись к кандидатам: Дейкстра сидел с каменным лицом, сложив руки на груди, смотрел вверх — очевидно, на экраны в зале; Лиоско то косился в сторону, то снова и снова возвращался к экрану перед ним. Снова заиграл гимн, Яспер и его сослуживцы рефлекторно встали. Центральный экран снова вернулся в парадный зал Лиги — предсказуемо общий план, затем президиум и Дюмушель, нервно переговаривавшийся с помощниками. — Сука, ну когда уже, — процедил Сибе. Яспер смотрел на боковые экраны: на всех толпы притихли, смотрели перед собой. Он нервно сжимал кулаки, готовясь к какой-то неожиданности: взрыву, к примеру, выстрелам снайпера, клубам дыма в зале, от которых все в нем падали в удушьях. Вторжении инопланетян. Но Дюмушель откашлялся и нервным, подрагивавшим голосом сказал: — Голосование окончилось. Оно признано наблюдателями легитимным и состоявшимся. Его окончательные результаты будут объявлены в течение ближайшего времени. Я поздравляю Лигу, коллег и мой народ с тем, что волеизъявление народа успешно состоялось. Яспер молчал. Все остальные тоже. С этого ублюдка станется растянуть время ожидания до бесконечности.