Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

После разговора с генерал-лейтенантом Арендзе Яспер долго сидел за столиком уличного кафе и пил вино — один-единственный бокал. Растянутый на два часа, сначала казавшийся чашей с цикутой, затем — спасительным эликсиром. Она была очень проницательным человеком, эта Арендзе, и была готова к самым разным вариантам развития событий. Пыталась убедить его не уходить в отставку, предлагала взять двенадцатимесячный отпуск за свой счет с сохранением места и льгот. Говорила о том, что поведение Яспера в критический момент не совсем незаслуженно закончилось его арестом и отстранением от службы, но и решение суда позволяет считать инцидент полностью исчерпанным, не влекущим никаких последствий для его дальнейшей службы. Она утверждала, что никто из его коллег не расценивает поступок Яспера как неуважение к мундиру, совсем наоборот. Она, усмехнувшись, добавила, что кое-какие подробности их действий в определенных ситуациях стали доступны и даже изучаются, мол, как при помощи минимальных средств достичь максимальных результатов. Это было лестно, но все больше убеждало Яспера, что ему нечего больше здесь делать. Хотела ли Арендзе добиться именно этого, неизвестно, возможно, это было слишком коварно даже для нее. Но разговор длился более трех часов, сменялся от приятельского к агрессивному, от него — к почти враждебному — и снова продолжался, как если бы старые добрые знакомые сплетничали о своих работах за чашкой чая с ромом. Арендзе сказала напоследок: — Мне жаль расставаться с вами. Мне как офицеру. С вами как с офицером. Гвардия гордилась и будет гордиться вами. Вы могли стать достойным наставником для нашего пополнения. Яспер молчал. Слова были красивы, возможно, искренни, но ему от них легче не становилось. Арендзе, помолчав, добавила: — А стали легендой в своем роде. Неотъемлемой частью истории. Жаль, что о вашем поступке, о вашем поведении в сложной ситуации невозможно будет говорить открыто. Общественность должна иметь право гордиться своими героями. Но, возможно, у нас будет еще шанс. — Я предпочел бы остаться без поклонников. Они обременяют куда больше, чем вдохновляют. Арендзе беззвучно засмеялась. Затем спросила о планах на будущее, порекомендовала обратиться в ту и ту службу, сказала, что лично проследит за тем, чтобы бухгалтерия не своевольничала. Потребовала обращаться, если будет нужна помощь — это было произнесено скороговоркой, словно она изначально не сомневалась, что этим-то предложением как раз и не воспользуются, но все-таки не могла не предложить. И, разумеется, пожелала всего лучшего. Ясперу показалось: с облегчением. Яспер не знал, что делать дальше. Достал комм, проверил сообщения, похмурился и спрятал его. Решил почитать новости — времени было слишком много, считай, вся жизнь, пора учиться самостоятельно распоряжаться им. Амор молчал, отвечал на сообщения как-то нерегулярно, на попытки выяснить, что именно происходит, молчал или изворачивался. Яспер не знал даже, где именно он сейчас — здесь ли, с Альбой, или где-то еще: мир велик, церковь огромна, кто знает, что взбредет в голову клирикам, куда они пошлют его. В новостях же все было как обычно: обезврежен еще один отряд, деревню такую-то решено не восстанавливать, населению выплатить компенсацию; ураган там-то, землетрясение в другом месте, встреча генсеков африканской и азиатской лиг продлилась шесть часов, были обсуждены многие жизненно важные вопросы. Совет кардиналов африканской ветви Всемирной экуменической церкви осудил действия кардиналов и епископов в Центральной и Западной Африке, принял решение об отстранении от служения, решение должно быть утверждено во Всемирном совете через семь недель. Яспер словно споткнулся. Расплатился за вино, пошел в квартиру, которую вынужден был считать своим домом. Но в квартале от нее остановился, связался с Амором. Тот — ответил. После третьего вызова. — Чем твое отцовство занято так, что не отвечает на мои звонки? — требовательно спросил он. И — молчание по другую сторону эфира, словно Амор прикидывал, как побезболезненней увернуться и от этого вопроса. — Амор! — рявкнул Яспер. В ответ — растерянный смешок. — Я, кажется, заснул, — недоуменно ответил Амор. – Дай, думаю, почитаю. Вот, почитал. Яспер перевел дух. Полминуты заминки — а буря в груди разыгралась нешуточная. Он представил все, что можно, и что нельзя — тоже. — Это на тебя непохоже, — буркнул он, пытаясь замять странную реакцию и необъяснимые выпады. — Да сам удивился, — признался Амор. — А что за дикобразы колют задницу твоего гвардейства? — Какого, к чертям… — зашипел Яспер. — Какого гвардейства, отче, — невесело продолжил он. Амор, кажется, замялся. Что-то невразумительное пробормотал и осторожно поинтересовался: — Что-то изменилось? Яспер прислонился спиной к стене дома. — Ты не хочешь уделить самому преданному члену твоей паствы немного времени? Я катастрофически нуждаюсь в духовной поддержке, — промурлыкал он. Отчего-то заулыбался, словно небо после длительной и изнуряющей бури распогодилось. Смешок, прозвучавший в ответ, был таким — Аморовым, что ли. Понимающим, веселым, ободряющим. Словно Амор видел Яспера насквозь, не находил ни одной причины, чтобы восторгаться его выдающимися геройскими и человеческими качествами, но считал, что человек он далеко не безнадежный. Это вдохновляло. Через пятнадцать минут Яспер входил в квартиру, которую в разное время делили Амор, Альба и другие люди из миссии, и не только. Из-за спины Амора выглядывал мальчишка, и Амор приветствовал Яспера и представлял его этому пацаненку — Эше. Мальчишка был похож на волчонка — смотрел на Яспера исподлобья, держался так, чтобы между ними находился если не Амор, так какой-нибудь предмет мебели. Амор уходил на кухню, чтобы сделать кофе, и Эше увязывался за ним, словно предполагал, что Яспер в его отсутствие сделает что-то ужасное. И наедине их оставлять не спешил, словно не доверял Ясперу до такой степени, что не рисковал оставлять его наедине с Амором. Это было забавно первые пятнадцать минут. Избавиться от Эше удалось, заставив Амора поужинать где-нибудь в городе. И Амор, подвижник, чтоб его, словно извинялся, что уходит и оставляет Эше одного. — Интересно, как звереныш пережил одиночество, когда ты спал, — хмуро заметил Яспер, когда они шли по улице. Амор усмехнулся. — Он рядом сидел, о великий блюститель моего одиночества, — отозвался он. Яспер хмыкнул и вздохнул. Затем спросил о том, на что обратил внимание сразу, но не придал значения: — Скажи-ка, отче, а где твой священнический камзол? Я все время вижу тебя то в непотребных майках, никак не подчеркивающих твое духовное величие, или в этой рубашечке. Ты в какой куче хламья ее откопал? Амор остановился и посмотрел на себя. — Не понимаю, что именно тебя не устраивает. Она чистая и почти новая. Была. — В прошлом веке? — Не-е-ет, — не удержался, засмеялся Амор. — Кажется, уже в этом. — А камзол где? Амор пожал плечами и отвернулся. Яспер стал перед ним. — Его имеют право носить только священники, на которых не наложен запрет. Я к ним не отношусь, — Амор пожал плечами и грустно посмотрел на него. — Что за ерунда? — опешил Яспер. — Что за дурак это решил? — Кардинал Привель, разумеется. По прошению епископского совета. Яспер открыл было рот, чтобы продолжить расспросы, затем усмехнулся и сказал: — Кажется, нам нужно очень обстоятельно поговорить. Амор, оказывается, неожиданно для себя обнаружил, что у него сложилась репутация скандалиста и неподобающе своенравного и алчного до славы типа. В вину ему вменялись бесконечные проступки, коим он сам внимания не придавал: вместо того, чтобы заботиться о душевном здравии своего прихода, он обременял его, организуя приюты для людей сомнительного происхождения; вместо того, чтобы смиренно принять решение духовных отцов и терпеливо дожидаться спасения, он решил предпринять рискованный поход по охваченным войной территориям — в результате, между прочим, погибло четырнадцать людей, что значило около тридцати процентов, по его же собственным отчетам: вопиющая беспечность с его стороны; вместо того, чтобы прибыть к епископу и ему отчитаться, он предпочел спрятаться за спиной человека, подчинявшегося не-африканскому церковному фонду и даже позволить ему воспользоваться обширными связями и не совсем благочестивыми методами; вместо смирения и скромности он предпочел выступить в качестве свидетеля на нескольких судебных процессах — которые транслировались на инфоканалах, что, очевидно, еще больше прославило его, каковой, бесспорно, была его цель. И так далее. — Секретарь читал мое обвинение полчаса. Я чуть не заснул, — шутливо пожаловался Амор. — Никогда не думал, что я такой строптивый. А оказывается, очень. — Потрясающе, — ошеломленный, пробормотал Яспер. — Эти жопоголовые что, совсем думать разучились? Или они уладили все насущные дела и пытаются развлечься и поэтому устроили этот цирк? Ты-то что-нибудь предпринял? — Я подал протест в Высший совет кардиналов. Меня даже обнадежили, что есть достаточно значительный шанс, что он будет рассмотрен еще при моей жизни, — пожал плечами Амор. — А до тех пор я — бывший священник. И Яспер захохотал. — Бывший священник сидит за одним столом с бывшим гвардейцем и пьет настоящее вино в настоящем кабачке, — отсмеявшись, сказал он. — Разве не восхитительно, отче? Амор поежился. — Брось, — бесцеремонно одернул его Яспер. — Сам же говорил, что в вашем деле бывших не бывает. Или это за мной Эше как приклеенный тягался? Не просто же так. Он ведь из тех щенков, которых ты опекал в твоем лагере. Амор покивал головой. Ясперу показалось: его глаза слишком подозрительно блестели. А может, и не казалось. У самого ведь слезы подступали к глазам. Особенно когда думал, что сейчас, наверное, молодняк проходит испытания, а старшие смотрят записи и прикидывают: кому следует их ужесточить, чтобы быть убежденными на сто двадцать процентов, а кого можно отсеивать. Или что старшие офицеры разрабатывают план первых мирных учений за столько лет. Или — что они идут в бар после службы, чтобы выпить пива, поскалить зубы с гражданскими, может, снять кого, чтобы похаять начальство и поклясться в дружбе. Что сейчас, возможно, они стоят перед виртуальной картой и шаг за шагом, секунда за секундой изучают какую-нибудь операцию. Или еще что-то. Они так и будут делать это, он — никогда больше. — Он сейчас дает показания. В суде. — Амор, взяв себя в руки, начал рассказывать. — Альба смогла убедить людей из следственной группы, что Эше может стать очень полезным свидетелем. Ну и меня попросила, чтобы я побыл с ним. Мне все равно нечего больше делать. Он долго молчал, сидел, свесив голову, словно прятал лицо от Яспера. — Какие у тебя шансы вернуть разрешение? — спросил Яспер. Амор поднял на него глаза. И снова бесконечная пауза. Удручающая, изматывающая — не для Яспера, для него. — Не знаю, — честно признался он. — Скорее всего, пока не сменятся кардиналы, никаких. Потом — в зависимости от новых. Но навряд ли. Это пожизненное служение, брат мой, а кардиналы живут долго. Слава Высшим Силам за это. Он нарисовал крест у себя на груди. Яспер хмыкнул. Поморщился. Амор хмыкнул, потянулся и нарисовал крест на его груди. И задержал руку. Яспер воспользовался заминкой, перехватил ее и поднес к щеке, потерся ей и, глядя ему в глаза, поцеловал ее. — И пусть их, — прошептал он. Амор не спешил высвобождать руку. Смотрел на него, как если бы впервые разглядел что-то за привычной маской, и думал, привлекает ли его то, что он видел за ней. — Скажи-ка, брате, — задумчиво начал Яспер, — ты ведь из Европы родом. И у тебя есть там знакомые. Были, по крайней мере. Наверняка ведь и в высших кругах вашей церковной знати. Не хочешь попытать счастья там? Вдруг они тебе как-то помогут? Чтобы быстрей рассмотреть твой протест. — Я думал об этом, — нахмурился Амор и попытался вытянуть руку — Яспер почувствовал слабое движение, достаточно незначительное, чтобы не обращать на него внимание. Чтобы подразнить Амора и потому, что сам хотел, он еще раз коснулся руки губами, не сводя при этом взгляда с Амора. Тот — растерялся немного, но смущенным не выглядел. Яспер удовлетворенно усмехнулся и прижал ее к плечу. — И? — лениво поинтересовался он. — Это может привести к неожиданному результату. Политика, друг мой, — кисло пояснил Амор. — И там грызня стоит не на шутку. Это можно объяснять исторически, социологически, традиционно, как угодно, но в кардинальском совете сильны европейские кардиналы. Это естественно вызывает разные чувства у других церквей. Я уже думал о том, чтобы попросить… родственников походатайствовать за меня. Беда в том, что если он… если, — подчеркнул Амор, — согласится… если ему пойдут навстречу, то мой случай будут рассматривать куда пристрастней. И тогда у меня вообще не будет шансов. Просто потому, что я имел счастье родиться и учиться в Европе, а служить в Африке. Едва ли при моей жизни можно будет примирить разные части света, брате, как бы мне ни хотелось этого. — И что теперь? — спросил Яспер. — Не знаю, — грустно улыбнулся Амор. — Пока я сотрудничаю с миссией Альбы. Епископ Обен не возражает. — Не возражает? — прищурился Яспер: что-то в интонации Амора его насторожило. Какая-то деланная беспечность. Амор закатил глаза. — Ну хорошо, ему плевать. У него свои проблемы. Ему не до меня. — И какие же у него проблемы? — ухмыльнулся Яспер, давая понять, что знает и без скудной справки Амора. Собственно, он не мог не радоваться, не признавать, что в этом была какая-то судьбоносная справедливость, явно не без участия Высших Сил затеянная. Дейкстра пересматривал один за другим законы и постановления в отношении церкви и находил их слишком либеральными, чрезмерно мягкими, недопустимо щедрыми, не соответствующими вкладу церкви в общественную жизнь. Люди, приближенные к Дейкстра или хотя бы неплохо его изучившие, могли подтвердить: в этом последовательном отстранении церкви от лигейской кормушки очень много личного; Дейкстра отказывался забывать, кого выбрали поддерживать кардиналы, с кем они предпочитали дружить. Более того, во время своего визита в Европу — одного из первых в новом статусе — он, встретившись с тремя кардиналами, познакомившись с работниками приюта, преподавателями и семинаристами, заметил при многих свидетелях, в том числе и африканских съемочных группах, что с огромным уважением относится к вкладу некоторых учреждений церкви в общественную жизнь, как например… и, получив относительно неплохое церковное образование, не может не удивляться, что церковь, вопреки современным философским и политическим взглядам, пытается ухватиться не только за меч духовный, но и за политический, более того, часто занимается политической деятельностью в ущерб делам милосердия. — К сожалению, некоторые клерикальные амбиции я не могу понять, — строго заметил он. За его словами следили очень внимательно; эту ремарку приняли как руководство к действию. Альбе оставалось только удивляться: она внезапно начала получать приглашения и даже предложения помощи. Она охотно пользовалась этим — глупо было бы пренебрегать — и открыто говорила, что к местным кардинальским подворьям не имеет отношения, а успешна не столько благодаря, сколько вопреки им, за исключением, разве что, отца Амора Дага: он — тот дар, за который нельзя не быть благодарной африканской церкви. Помимо этого, СМИ не без злорадства заговорили о финансовых махинациях, в которые мегакорпы втягивали самые разные епископаты. Ряд церковных служителей давал показания: в качестве свидетелей обвинения. Некоторые — и в качестве обвиняемых. Это едва ли помогло бы Амору. Это же значило, что из-за бесконечных треволнений, которыми наполнилась церковь, и он мог бесконечно долго оставаться под запретом. — И это значит полную и абсолютную невозможность служить? — спросил Яспер. Он все еще держал руку Амора — прижатой к столу, время от времени поглаживая ее. Иногда Амор легко, почти незаметно отзывался — неуверенным движением пальцев, которое могло превратиться в ласку. Яспер рассчитывал на это. — Служить в смысле проводить служения — нет. Совершать некоторые таинства — могу. Вообще жизнь священника не только из этого же состоит, нетерпеливый брате, — усмехнулся Амор. — Скорей даже наоборот. Служения — это кульминация, вершина духовной жизни, но чтобы до нее добраться, нужно переступать с камешка на камешек, идти шаг за шагом, обращаться к самым мелким деталям, чтобы ничего не упустить, понимаешь? Тогда и воскресное служение окажется в радость. Он замолчал. Затем встрепенулся: — Пора уже, наверное. У Эше завтра трудный день. Нужно, чтобы он как следует отдохнул. Яспер спрашивал, Амор рассказывал, что именно Эше делал в Йоханнесбурге и как случилось, что он должен был выступать в суде. Альба еще и журналистов должна была привлечь в расчете на многие репортажи о нем, о других детях, оказавшихся солдатами. Она считала, что это должно помочь делу. Амор соглашался, но не мог не думать, какой нагрузкой это окажется для Эше. Как-то незаметно Амор перешел на рассказ о том, что хотел бы делать дальше. Альба намеревалась — при поддержке своего епископа в Европе — организовать несколько миссий в наиболее всего пострадавших провинциях. — Пока до них доберутся власти, пройдет немало времени, — говорил Амор. — А там ведь такие же люди. Им так же нужны помощь врачей, школы, самые общие консультации по социальному праву тоже. Иными словами, всё. Простая поддержка, Яспер. Там же каждый первый страдает от посттравматического синдрома. Если они не были в трудовых лагерях или их не сгоняли на какие-то принудительные работы, то велик шанс, что их насиловали, или они видели, как других насилуют и убивают. Или как Эше. Их заставили взять оружие, и они поступали, как им велели. Это сняло с них ответственность тогда, но сейчас они переживают все это в десятикратном размере. Я уже не говорю, через что они прошли, помимо этого. Я сейчас заканчиваю интенсивные курсы, — неловко признался Амор, — психология. То, что я начинал в Европе, мало пригодно сейчас и здесь. И мне нужен хоть какой-то сертификат, хоть какая-то лицензия. Я надеюсь, что получится. — И это будет значить, что ты все так же будешь колесить по задворкам цивилизации? — усмехнулся Яспер. — Ничего нового, — пожав плечами, согласился Амор. — Если это у меня хорошо получается, зачем что-то менять? — И как долго ты будешь заниматься этим? Амор задумчиво смотрел на него. Честно ответил: — Не знаю. Это сложно. Мне самому позарез нужна помощь. Мне снятся кошмары, мне постоянно приходится бороться со страхом. У меня одновременно и клаустрофобия, и агорафобия, и еще куча мала фобий, страх может подкрасться везде. Он коварный враг. — Он вздохнул. — Возможно, поэтому я так хорошо их понимаю. И мне как-то проще живется, когда есть чем заниматься. Пока все получается неплохо, а там посмотрим. Да что я тебе рассказываю, тебе досталось куда больше. Прости, что вываливаю на тебя все это. Яспер усмехнулся. Приподнялся, потянулся, легко коснулся губами его щеки. — Все в порядке, — прошептал он. Он неожиданно для себя подумал, что у него отличное настроение. Только что он отказался от возможности продолжить карьеру, брошенной ему из милости, он не знал, что делать дальше, и боялся задумываться об этом, его собственная жизнь оказывалась бесполезным существованием, а он сидел в полутемном зальчике в укромном уголке, слушал Амора, рассказывавшего о похождениях Альбы — злоключениях Эше — каких-то забавных историях, связанных с детьми, с которыми занимался, — и улыбался. Он следил за Амором, вспоминал его двадцатилетнего, внимательного, сдержанного, изредка, на мгновения вспыхивавшего яркими эмоциями — восторгом, восхищением, вспоминал, как принимал их как нечто само собой разумеющееся; вспоминал те случайные встречи, которых, если подумать, было бесконечно много, и каждая — незабываема. Те ночи, которые посвящал Амору — получалось так: начал говорить об одном и вечером, заканчивал — о сто двадцать первом и под утро. И поощрял то легкое, осторожное возбуждение, которое ждало возможности, чтобы охватить его полностью — и Амора. Неизвестно, время ли сейчас думать об этом. Но что оно придет, Яспер не сомневался. Эше ждал Амора — их — в гостиной; он сидел, зажав руки между колен, втянув голову в плечи, покачиваясь изредка, дрожа. Амор тихо позвал его; Эше покосился на него, продолжил сидеть, покачиваясь. — Я сделаю чаю, — негромко, медленно, стараясь звучать спокойно, ровно, чтобы не напугать его. По телу Эше пробежала судорога, он задрожал отчетливей. Амор сел напротив него. — Я принес тебе пирог, — мягко сказал Амор. — Та пекарня еще работает. И у них свежие пироги, представляешь? Только что вынули из печи. — Я не хочу завтра никуда идти, — процедил Эше сквозь судорожно сжатые зубы. Амор осторожно перевел дыхание. Сказал: — Хорошо. Я позвоню адвокатам, они что-нибудь придумают. — Нет, — Эше затряс головой, – нет. Я не могу не идти. Я должен. Ты не понимаешь. Я должен. Амор сел на пол рядом с ним. — Не должен, Эше, — тихо сказал он. — Это тебе должны. Ты можешь, и за это тебе будут благодарны. — Я должен, — повторял Эше. — Мне страшно, мне очень-очень страшно. Они меня там арестуют, а потом будут судить. Я много-много чего натворил, отец Амор, и они будут правы. Я не хочу умирать, не хочу—не хочу, я хочу дальше учиться, отец Амор, еще учиться, чтобы быть умным и работать, много работать, чтобы быть хорошим, понимаете? Мне очень страшно. Там они будут сидеть и спрашивать, и я буду все рассказывать, а потом меня арестуют. — Эше, — тихо, требовательно позвал его Амор. — Посмотри на меня. Ты видишь меня? Эше смотрел на него круглыми глазами. Амор помнил те времена, когда белки были желтыми, и те, когда красными; сейчас они были белыми, долго уже. Сейчас Эше умел писать, читал все, до чего дотягивался, каждый раз удивляясь, о чем только люди не пишут. Сейчас Эше мог рисовать на бумаге, не на земле, учился в школе. Отказывался играть, просто проводить время с одногодками— его тяготило любое общество. Илария считала, что он делает значительные успехи; Амор подозревал ее в излишнем оптимизме — на счету Эше была не одна попытка самоубийства. — Мы говорили, что именно хотят от тебя слышать. Как ты попал туда, что происходило с тобой. Что ты слышал от того типа, Эну. Что он рассказывал тебе, откуда получал оружие и боеприпасы, кто платил ему. Ты помнишь? Яспер поставил поднос с чайником и чашками на пол, сел рядом с Амором. — Я не могу говорить о нем и не говорить обо мне, отец Амор, — выдавил Эше. — И они все там… сидеть будут и смотреть, и спрашивать. Все-все спрашивать. Все. Это страшно. — Послушай меня, парень, — начал Яспер, стараясь походить интонацией на ту, которую применял Амор: ему казалось, что она действовала на Эше успокаивающе, — им действительно будет страшно, когда ты расскажешь о том, что тебя заставляли делать твои командиры. Тебе от этого легче не станет, но очень многим поможет. Нужно, чтобы виновных наказали. Понимаешь? Должна быть справедливость. Эше смотрел на него; казалось, он скрежетал зубами — отчаянно сжимал челюсти, чтобы не стучать ими. Амор боялся, что из-за истеричной силы он раскрошит зубы; он не рисковал дотрагиваться до Эше — мальчик мог очень сильно испугаться. Но, кажется, действовало. Несколько слов Яспера — аккуратная попытка напоить Эше чаем — Амор снова напоминал ему, о чем с ним говорили Альба и адвокаты, прокуроры и следователи. Еще одна попытка влить в Эше чай. Радостная улыбка Амора, когда удалось и пирогом угостить. Тысячный раз повторенное обещание, что они обязательно будут смотреть по головизору, как его будут допрашивать, хотя Амор знал наверняка, а Яспер подозревал, что как раз допрос Эше — несовершеннолетнего — транслироваться не будет. Разве что судебные секретари распространят краткое сообщение о том, что состоялся допрос несовершеннолетнего свидетеля А, и в нем свидетель сообщил то и то. Альба должна была забрать Эше утром — официально он находился под ее опекой. Яспер поинтересовался, где в таком случае ее черти носят. «Они с Иларией сняли номер в гостинице», — флегматично сообщил ему Амор, с каменным лицом глядя перед собой — не улыбаться получалось с трудом. — Вот как, — буркнул Яспер, враз успокоившись, продолжил заниматься завтраком. Амор засмеялся — беззвучно, чтобы не поцарапать его самолюбие еще больше. Жизнь продолжалась. Эше снова и снова вызывали на допросы, а в перерывах между ними он пытался учиться, ходил на многочасовые сеансы психотерапии, пытался знакомиться с обычной жизнью. И признавался, то в ярости, то в отчаянии, что ненавидит этот город, этих людей в нем, которые живут так хорошо и никогда не знали ни тех пустынь, ни тех джунглей и дождей, ни развалюх-машин, на которых они ездили, ни как разворачивает плоть, как крошит кость пуля или тесак. И себя он ненавидит, потому что другие люди не хотели знать ничего такого, а он лишал их единственного достатка — мира и спокойствия. Амор получал от Альбы записи его допросов, смотрел их, иногда в компании Яспера — тот готов был на все, что угодно, лишь бы побольше времени проводить с ним. Допросы заканчивались, и Амору требовался не один час, чтобы вернуться в нормальное состояние. А Эше был не один. Оказывалось, дети, которым было по двенадцать-четырнадцать лет во время военных действий, запоминали практически все и способны были воспроизводить свои воспоминания с очень большой надежностью; попытки адвокатов защиты сослаться на ложные воспоминания, неустойчивую еще долгосрочную память и слишком эластичные умственные способности опротестовывались многочисленными экспертами — психологами и психиатрами; и Альба — одна из многих — сопровождала еще одного несовершеннолетнего свидетеля, так или иначе причастного к тому, в чем обвиняли кое-каких из представителей мегакорпов. Дети рассказывали — о плене, концлагерях, о работе по восемнадцать часов в сутки — в шахтах, на заводах, в борделях, где угодно, другие — о том, как их принуждали брать оружие и защищать те же концлагеря, заводы, плантации. Они вспоминали имена, которые всплывали в разговорах взрослых — те не обращали на них внимания, а дети слушали и непроизвольно запоминали. Что прокуроры, что адвокаты следили за ними, как коршуны, вцеплялись в плоть при малейшей возможности, и окрики судей, требования соответствовать процессуальным нормам, придерживаться темы процесса помогали на совсем короткий срок. И после допросов с детьми нянчился Амор. Спроси его кто, помогает ли им его забота, он покачал бы головой и сказал: едва ли. Он молился, чтобы у детей оказалось достаточно ресурсов, чтобы пережить, выжить наперекор всему. Яспер заметил однажды: — Этот проклятый процесс невыгодно заканчивать никому. Они сидели вдвоем в гостиной квартиры, которую снимал Яспер. Просматривали записи судебных заседаний. Яспер зло ухмылялся, когда на свидетельском месте потел и изворачивался еще один представитель еще одного мегакорпа — и снова третьеранговый, никогда из верхушки. Он тоже был виновен — бесспорно, он тоже отдавал распоряжения, приведшие к вспышке насилия там, к поставке оружия туда, к оснащению еще одной банды мародеров где-то в глуши. Амор дремал — проснулся от его слов. Протянул: «М-м-м?». — Если кого-то осудят или оправдают, это будет значить, что счеты сведены, понимаешь? Ни власти ничего не смогут предъявить мегакорпам, ни эти вот, — кивок в сторону экрана, — не будут осторожничать. Все вернется на круги своя. Поэтому я и говорю. Никому не нужно, чтобы процесс был закончен. По хорошему, этот вот тип уже наговорил на пару высших мер, — Яспер указал пальцем на экран. — Он же на голубом глазу признал: поставки оружия, отравляющих веществ, отравленные колодцы, закачанные в водные горизонты отходы, варварские методы выработки, причастность к экологическим авариям, чтобы выполнить планы добычи. И что ему будет? Да ничего. Сколько они еще будут разбираться — два года, пять, десять? Он будет работать дальше и получать свою большую зарплату и добавку за верность. А потом — пф, и исчезнет. И все. Даже если брать в расчет компенсации, полученные от мегакорпов, от конфискаций и так далее, этого разве хватит, чтобы устранить все последствия? — Ты можешь изменить это? — спросил Амор. — Я? — спросил Яспер, и один-единственный слог засочился смертоносной отравой. — Ну да. Ты, — невозмутимо повторил Амор. – Ты. Изменить. — Как? — саркастично осведомился Яспер. — Я не генсек. — А ты хочешь им стать? — Нет! — В таком случае… — Амор развел руками. — Живи так и там, где ты сейчас находишься. И тем. Яспер развернулся к нему, оперся о спинку дивана, уставился на Амора. — Я восхищен твоим оптимизмом и непоколебимой верой в меня, мой милосердный друг, — благоговейно произнес он. — Ты — просто средоточие милосердия. — Я тоже тебя люблю, — развеселился Амор. — Правда? — хищно спросил Яспер, нависая над ним. — Осмелишься ли повторить? Амор нервно засмеялся. — Перестань, — тихо попросил Амор. — Отче Аморе, ты как никто другой должен знать цену таким словам, и ты так беспечно ими разбрасываешься? Или ты повторяешь, или признаешь, что не ценишь то, что произносят твои уста. Ну? — потребовал Яспер. Амор следил за ним, как зачарованный. Выдохнул, собрался с духом. Повторил — слово в слово: — Я тоже тебя люблю. — Это хорошо, — ухмыльнулся Яспер, приближаясь к нему вплотную. — И еще раз. Амор послушно повторил. Губы Яспера касались его губ, и он требовал: «И еще раз». И Амор повторял; Яспер прикусывал его губы и требовал, и Амор повторял. Яспер расстегивал его рубашку, сбрасывал свою, требовал — и Амор повторял. Много позже, ранним утром, Яспер бережно целовал кожу на его груди, там, где сердце — и снова требовал. И Амор, едва ворочая языком, с трудом шевеля распухшими губами, все-таки повторял — и чувствовал, как губы Яспера шевелятся в такт его словам — и хотел отобрать у сна еще пару минут, чтобы ощутить на своей коже те самые слова, которые столько раз произнес сам. Проснувшись, когда время близилось к вечеру, Амор долго вслушивался в звуки в квартире. Яспер, будучи крупным зверем, все-таки мог двигаться совершенно бесшумно. Кажется, именно это он и практиковал сейчас. Амор сел на кровати, осмотрелся, потянулся, неверяще улыбнулся, встал. Подхватил штаны, натянул их. Вышел из комнаты — увидел Яспера, напряженного — виноватого, если Амор не ошибался. Подошел к нему. Замер, подойдя вплотную. Прошептал, потянувшись к его губам: — Добрый вечер? Яспер спрятал лицо рядом с его шеей, тихо отозвался: «Добрый». — Ты неожиданно робок, — развеселился Амор. — Боишься, что я на тебе не женюсь, после всего-то, что между нами было? Яспер усмехнулся против своей воли. Слегка расслабился. — Нет, не в этом дело, — тихо отозвался он, проведя языком по шее Амора. — Ты ведь священник. — Которому запрещено служить. — Заметил Амор, потянувшись к его губам. Это было так просто — так приятно делать. — Но твой обет… — Какой? — Целибат. — Я его не давал. Его вообще принимают после очень долгого испытательного срока, и потом желающих его дать предпочитают отговаривать. Это одно из почти невыполнимых бремен, и его мало кто готов на себя взвалить. Правда, и следуют ему, однажды дав, куда убежденней. Что за мифов ты набрался, любезный друже, — усмехнулся Амор. — Не давал? — спросил Яспер. Амор был готов поклясться — счастливо. Он покачал головой и нарисовал на груди Яспера крохотный крестик. — Всегда боялся, что не смогу сдержать его, — повинился он и поцеловал то место, где только что были его пальцы. — Был прав. Два с половиной года Квентина Дейкстра у власти показали всем сомневавшимся: он был серьезно настроен — готовился остаться надолго, а для этого утверждался основательно. Это вызывало разные чувства: его почитали, но и ругали. К нему прислушивались. А он позволял себе время от времени краткие, но очень веские замечания, к которым очень старательно прислушивались. Кое-кто даже предположил, что Дейкстра внимательно следил за тем, как их исполняли. Однажды он заметил, что судебная система является расточительным монстром, отягощающим народ, хотя призвана служить ему, взять хотя бы тот процесс против мегакорпов. И выяснилось, что достаточно полутора месяцев, чтобы его закончить. Через четыре дня после оглашения приговора Горрен торжественно вручил Берту билет в Чили и несколько проспектов.. — Замечательная страна, — благоговейно произнес он, сложив руки перед собой в подобии молитвенного жеста. — Потрясающие виды. Я позволил себе снять для тебя пансион в очень уютном курортном местечке. Очень уютном, — повторил Горрен. — И будь так любезен, как следует отдохни. Ты слишком давно не позволял себе отпуск. Могу порекомендовать замечательный ресторанчик. — Он сунул Берту под нос один проспект и постучал по нему ногтем. Берт не хотел отпуска — не знал, чем занять себя, да еще на курорте. Хотя если там неплохая комната, то какая разница, где лежать на кровати. Курорт был хорош. И раз Берт все равно добрался до него, то и в тот ресторанчик можно сходить. Что он и сделал на второй день. Сел к бару, стал дожидаться, когда бармен подойдет к нему, а пока развернулся, чтобы оглядеться. Ощутил спиной, как бармен подошел к нему, и сразу же — тысячи нервных иголок, впившиеся в кожу. — Хорошее здесь место, — сказал он на плохом испанском, поворачиваясь. — Стильное. Перед ним уже стоял бокал с пивом. И бармен — Берт вроде не узнавал его и узнавал — стоял молча, скрестив руки на груди. — Неплохое, — ответил он на английском. Голос был знаком, но с лицом не соотносился никак. Берт тихо спросил: «Это ты?». И бармен улыбнулся одними глазами. Берт потянулся к нему рукой и опустил ее на стойку. Бармен — Коринт — опустил поверх свою.