Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Берт сидел за барной стойкой, не пересаживался за столик, хотя ему предлагали официанты, предлагал Коринт — «Векеса». Берт следил за ним, привыкал к его лицу, знакомился снова — узнавал с удивлением, что некоторые мелочи помнил куда лучше, некоторые, памятью о которых гордился, сохранились в ней неточно. Он знал, что это Коринт — видел перед собой незнакомого человека, бывшего, тем не менее, узнаваемым, что ли. Очевидно, с ним неплохо поработали те, кто обеспечил его — «Векесу» — новой внешностью, личностью и привычками. И все равно, что-то да осталось. Уверенность в том, что Берт следит за ним, например: иногда Коринт — «Векеса» — застывал, чтобы то ли оценить обстановку, то ли перевести дух, и словно прислушивался: можно ли различить за спиной дыхание Берта; и, кажется, Берт мог различить, когда его губы трогала та самая, знакомая, вызывавшая восхищение, благоговение, тысячи других эмоций улыбка: Коринт знал себе цену, и это невозможно было изменить, что бы он ни пережил. Но некоторые жесты изменились. Коринт казался выше, и Берт очень хотел знать, обувь ли тому причиной, или над ним поработали хирурги-энтузиасты. Коринт — нет, к черту, нельзя — Векеса — не был больше изящным, стройным, элегантным — декоративным — мужчиной: он стал мощней, шире, и не знай Берт, что за человек перед ним, не подтверди это Векеса, он никогда не смог бы узнать в нем Коринта, если бы увидел его, будучи неподготовленным. Мелочи какие-то: когда к нему обращались, Векеса склонял голову, словно прислушивался, пожимал плечами, значительно меньше жестикулировал. Берт подумал, что когда он садится, то не откидывается назад и не складывает изящно руки, а словно обмякает — его нынешнему образу подходило. И Берт узнавал его: изящные кисти рук с длинными, тонкими, сильными, проворными пальцами. Он удивлялся тому, как часто такие аристократичные руки встречаются у африканцев — он сам мог похвастаться разве толщиной пальцев. Векеса — «Коринт» — обладал отличным, идеальным, с точки зрения Берта, комплектом. Маникюра, привычного Коринту, на нем не было, правда — неудивительно. Векеса был тут главным — владельцем маленького ресторанчика с крохотным штатом, и ему приходилось делать многое помимо кофе и коктейлей в поздние часы. Это Векеса поведал мимоходом, накладывал кофе в фильтр, взбивал молоко — отвлекался на комплимент клиенту, слишком чувственный, на Бертов пристрастный взгляд — и снова обращался к Берту. — Разгружать машины тоже, — с патрицианским спокойствием сообщил Векеса и надменно поднял брови. Берт, завороженный, следил за ним — попытался улыбнуться, но не смог. Он не знал Векесу, но был уверен всем своим существом и даже больше, что этот человек будет ему куда ближе, чем когда-либо был Коринт. Он сглатывал комок в горле, отказывался от пива, просил еще кофе, чтобы Векеса еще раз повернулся к нему спиной, бросал еще один понимающий взгляд через плечо; чтобы снова следить за быстрыми, справными движениями рук — и замирать от щемящего восторга, когда Векеса неторопливо поворачивался к нему, ставил перед ним чашку, клал ложечку и неторопливо, томно пододвигал к нему блюдце с карамельными леденцами, многозначительно ухмыляясь при этом. Берту было плевать на все кофейни мира, на все плантации и бариста, ему хотелось поставить на бесконечное повторение эту крохотную пантомиму ради удовольствия еще раз ощутить на себе этот взгляд, быть окутанным улыбкой, насладиться интимным молчанием, устанавливавшимся между ними. Иногда Векеса исчезал на несколько минут. То он требовался на кухне, то приходилось обращаться к клиентам, то с ним жаждал поговорить приятель — тысячи поводов, и каждый раз Берт с беспокойством ждал его возвращения; минуты растягивались в часы, те — в вечность, перед ним распахивалась черная дыра и душу в который раз охватывал страх. Иной на сей раз. Что это сказка, что Горрен по дурацкой прихоти решил так жестоко подшутить над ним, нанял кого-то, слегка похожего на Коринта, тот немного подучился имитировать голос и интонацию, чтобы была немного похожа в первом приближении и значительно больше во втором, что-то выучил о нем и разыгрывает спектакль, а Берт, уставший от ожидания и неизвестности, от Всевышний знает чего захотел быть обманутым. Но Векеса возвращался, наклонялся к Берту, негромко объяснял: «Клиент сложный … плита капризничает … того и того не хватает … это парень из нашей волейбольной команды», Берт пожимал плечами и изображал понимание — страстно, до одержимости хотел дотронуться до него — боялся, что этим выдаст себя и подставит, чего доброго, и Векесу. Нужно было ждать, когда закончится этот вечер и они окажутся защищенными от мира, времени, судьбы — прошлого и будущего. Первым, что Коринт — Векеса — сказал, когда они оказались наконец в его квартирке, было: — Я все собирался с тобой связаться, но не знал, как. Боялся, что за тобой следят. Берт с трудом понял, в чем ему только что признался Коринт. Что-то он хотел, чего-то боялся. Это было совсем несущественно, главное — они встретились. Затем пришло понимание. — Я ведь тоже мог привести за собой след. Они могли знать, что я разыскиваю тебя. — Нет, не думаю. — Векеса-Коринт долго думал, озабоченно хмурился, и Берт забеспокоился всерьез: если это окажется правдой, то… Но Коринт продолжил: — В свое время, когда меня держали под стражей, допросы и все такое, и подготовка этого вот… этого. — Он осмотрел себя и снова поднял взгляд на Берта. — Присматривали и за тобой. Не хотели, чтобы из-за моей слабости я отказался от показаний, понимаешь ли. Берт снова понял не сразу: он слышал слова, слушал голос — узнавал его все лучше, убеждался: он мог принадлежать только Коринту, пусть и изменился заметно, и все-таки интонации другие. Он предполагал, что те, кто так поработал над Коринтом, наверняка предприняли что-то, чтобы звуковые характеристики его голоса тоже были отличными. Возможно, мелкие коррекции артикуляционного аппарата, или как его там делают. Но это был Коринт, говоривший с ним, как в редкие моменты, когда они оба были удовлетворены, расслаблены и довольны — собой, друг другом, настоящим и будущим. Когда они встречались после долгой разлуки, и Коринт прекращал контролировать каждое свое движение; когда он решал показать — на жалкое мгновение и очень сдержанно — что их отношения что-то да значат и для него. Что именно Векеса-Коринт говорил сейчас, доходило до Берта не сразу. Оказывалось: он как-то походя признавался, как много значит для него Берт, на что он был готов ради него. Что все то время, которое его держали где-то далеко в месте, едва ли доступном простым смертным, ему было совсем непросто. И что это все-таки было заключением, что бы там ни говорили велеречивые правозащитники. Коринт продолжал: — Одним из условий, на которых я соглашался давать показания, было как раз обеспечение твоей безопасности. Это, в общем-то, само собой разумелось. Они могли как угодно распускать хвосты и говорить о допустимом ущербе, но за ненужные расходы, особенно человеческие жертвы могли покатиться головы. И я бы очень серьезно к этому отнесся. За тобой действительно следили. Правда, гарантией твоей безопасности стали твои связи с европейскими спецслужбами и твоя полезность определенным кругам. Твоя и этого Дага. Та еще крыса. Подобрался к моим кураторам совсем близко, был невероятно настойчив, просто удивительно, как его умудрились водить за нос так долго. Берт ощутил мертвенный холодок — он пробежал по коже, слегка сдавил горло, ледяным обручем лег на голову. Берт то ли побледнел, то ли холодная испарина выступила, и Коринт заметил это — был наблюдателен всегда, а стал куда больше: он поколебался, но протянул руку, коснулся предплечья, слегка погладил его, словно спрашивал позволения. К глубочайшему разочарованию Берта, убрал руку. — Я предполагал что-то такое, — признался Берт. — Просил знакомых, чтобы те проверили. Действительно, что-то такое было. Источник, правда, определить не удалось. Хотя Горрен предположил, что, учитывая, что я просил знакомых в секретных секторах… европейских служб, — пояснил он, — они едва ли готовы были сдать своих коллег. Кодекс чести, профессиональная этика, все такое. Но людей, которые предположительно работали на «Астерру», они вычислили. Он потянулся, взял Коринта — Векесу, пора запомнить, усвоить, только это применять, раздраженно напомнил себе Берт — и притянул к себе. — Я рад, я так рад, что ты смог пройти все это. — Прошептал он, обнимая Векесу. — У тебя удивительно красивое имя. — Я стал на целых четыре года старше, — сдавленно отозвался на это Векеса. — Мои родители родили меня в Полинезии, представляешь? Были там в какой-то миссии, затем приют, затем добровольчество в Юго-Восточной Азии, удаленно полученное образование, страсть к перемене мест, — с мягкой насмешкой рассказывал он. Берт слышал не только ее, но и многое другое: неуверенность, иногда срывавшуюся в робость, грусть, растерянность, нерешительную надежду, желание сделать что-то, сдерживаемое какими-то непонятными внутренними стражами. Словно Векеса не мог добиться у Коринта права на Берта, словно Коринт отказывался уступать ему, понимая при этом, что у него самого этого права нет. — Этого Векесу придумали, что ли? — беспокойно спросил Берт. Его руки поглаживали спину Коринта, и он удивленно отмечал: иные ощущения, отличавшиеся мышцы — или руки его предпочитали иное вспоминать? Коринт молчал — задерживал дыхание. Вздрагивал, судорожно вдыхал воздух, блаженно выдыхал. Возбуждался. Его жар, незнакомая — и узнаваемая псевдопокорность разжигали Берта. Но Коринт ответил: — Отчего же. Он существовал. Погиб во время природной катастрофы. Верней, считался пропавшим без вести во время ливней и наводнения. Его пальцы взялись за пояс брюк Берта, он отстранился, заглянул в лицо Коринту, долго всматривался в него, забрался руками под майку, медленно, с силой провел по коже, торжествующе — облегченно — выдохнул, потянулся к губам. Коринт закрыл глаза, позволил ему поцеловать его. — Паводка? — тихо спросил Берт. — В дельте реки. Был с миссией, спасал больных в походном госпитале, помогал переносить на транспорт, когда было темно, бросился в воду, чтобы спасти кого-то из реки, все. Вероятность, что он спасся, близка к нулю. Погода была не та, которая выпускала людей из ловушек. Плюс он сутками был на ногах. Хороший был парень. — И он мог спастись? — недоверчиво произнес Берт. — В этом мире возможно все, — невесело усмехнулся Коринт. — У следователей в руках были документы, понимаешь? Записи переговоров, стенограммы, распоряжения, приказы, личная переписка — я ведь присутствовал на всех переговорах, совещаниях и так далее, готовил ей проекты, имел доступ к ее архивам и очень долго делал копии, сохранял их и потом все, все, что имел, передал им. Этого реально и действительно, по любым, самым мягким законам, должно было хватить на сотни лет заключения и биллионные штрафы. А мамуля так и осталась всего лишь свидетелем. — Сволочи, — прошипел Берт, прижимая его к себе. — Не думаю, — меланхолично отозвался Коринт, стягивая с него рубашку, затем свою майку, ведя его в спаленку. — Над ними стоят люди, и над теми — тоже. И они мыслят совсем иными категориями, смотрят куда дальше, видят куда больше. Убери они Тессу, пришел бы кто-то другой, такой же самонадеянный. А Тесса во главе «НМНК» может оказаться неплохим орудием. Да Всевышний с ней. Спаленка была крохотной, кровать узкой. Сама квартирка совершенно не походила на прежнее жилье Коринта, упорно напоминала студенческие квартиры, которых навидался Берт. Отчего-то эта теснота, беспорядок, эта кровать, на которой только одному человеку и поместиться, вызвали восторг — они словно подтверждали: Коринт ли, Векеса — он не освободил место в личной жизни для кого-то, предпочел ограничить ее, чтобы сохранить для Берта. Прав ли был Берт, или это в нем говорила самонадеянность, или эндорфины кипели в крови, заставляя думать в превосходной степени, видеть все в розовом свете, думать только об одном — о том, что поиски закончились, что-то старое продолжилось, а попутно началось нечто новое, — это было до такой степени несущественно, а главным оставалось одно — Коринт тоже ждал его. Так что Берт говорил ему, как счастлив, что снова может видеть его, как бесконечно рад, что они вместе, как боялся, что Коринт начнет новую жизнь, в котором не будет места ему, и многое другое, куда более глупое и бессвязное. Затем и это было несущественно, куда важней — возможность руками, губами убедиться, что сознание не играет злую шутку, и это не галлюцинация. И — недоумение. На кровати можно было лежать, только тесно прижавшись друг к другу. Коринта — Векесу — это устраивало, Берта — тем более. Он повернулся. Спросил: — Я никогда не мог понять, зачем я тебе. У тебя могли быть самые потрясающие партнеры, кто угодно. Я — мелкая зверюшка, и то скорей падальщик. Векеса —которого все проще было не называть Коринтом — усмехнулся. — Мне как раз не хотелось потрясений. Я хотел много-много денег, много-много надежности и быть далеко-далеко от той суеты. Всегда думал: вот заработаю, и еще немного заработаю, и уйду на пенсию, буду жить на берегу океана, жить в хижине, покрытой пальмовыми листьями, лежать под пальмами, любоваться закатами, время от времени что-то делать, чтобы развлечься — из дерева фигурки вырезать. Или что-нибудь. И ничего больше. Это была самая устойчивая иллюзия, ради которой я жил. Ради которой карабкался наверх, знаешь? Чтобы хижина была со всеми удобствами, чтобы в любой момент можно было выйти из нее, усесться в джип с кондиционером, с автопилотом, со всеми наворотами и доехать до города, а в нем зайти в лучший супермаркет и купить все, что душе угодно. И снова вернуться в хижину, понимаешь? На это все нужно было заработать. Я так думал сначала. А затем как-то привык, мне нравилось. Тем более это ощущение — могущество, возможности, даже ответственность — это возбуждает. Это — наркотик, от этого очень трудно добровольно отказаться. И даже когда понимаешь, что кругом творится что-то очень плохое, ты оправдываешь себя тем, что это — где-то далеко, и ты вроде как в этом не виноват. Либо Тесса виновата, либо ее замы, либо те ублюдки, которые возглавляли отряды, но не ты. А потом — а потом тебе дают понять, что если ты посмеешь уйти, то тебя не просто убьют, а чего доброго отправят на те работы где-нибудь в далекой глуши, где никто не выживает больше трех лет, потому что там — ад. Или просто отдадут тем ублюдкам, военным лордам, а они знают толк в хороших пытках. И ты делаешь свое дело и дальше, а тебе в спину дышат надзиратели, которых к тебе приставили, потому что ты ценен как специалист, но тебе уже не доверяют. Он поднялся на локте, навис над Бертом. — Рядом с тобой было спокойно, — тихо говорил он. — Даже твое отношение, глупое, конечно… нет, не глупое. Удивительное. Я всегда считал себя вещью. Это было неплохо, если честно. И ты смотрел на меня так… и относился. И твоя уверенность, что я совершенен во всем. Готовность выслушать. Принять. И то, что ты искал меня, все время искал. Все это время. Я знал, Берт. Поэтому связывался со следователями, добывал себе соглашение, соглашался на все операции, чтобы можно было спокойно сидеть под пальмами, и ты держал меня за руку. Не знаю, что будет дальше. Но пока у нас все получилось. Берт обнял его — Векесу. Впился пальцами в его тело, и даже если на нем останутся синяки, а они наверняка останутся — он будет бесконечно просить за них прощения, Векеса — охотно принимать его извинения, хотя ни на гран не сердится. — Я поговорю с Горреном. — Сдавленно прошептал он. — Должен же этот крыс придумать что-то, может, в Перу для нас тоже найдется работа. — А ты предложи ему погостить здесь. Это отличный курорт, — улыбнулся Векеса. — Может, тебе просто жить здесь? — Все равно, где, — пожал плечами Берт и погладил его по волосам. — Главное, с тобой. Горрен Даг побывал в гостях у Берта Франка, повосхищался мягким климатом на курорте, на котором тот обосновался, немного позлил его, принявшись флиртовать с Векесой Рудо — Горрен не был бы собой, разумеется. Попытки флиртовать с Бертом ввергли его в замешательство, но Векеса смотрел на это со снисходительной усмешкой — профессионал оценивал профессионала и признавал его достойным соперником, правда, матч был дружеским. Когда Берт, неловко помявшись, сообщил Горрену, что намерен обосноваться здесь и уже присмотрел дом им с Векесой, Горрен только плечами пожал. — Я был удивлен, что ты так долго тянешь, уже готовился разочароваться в тебе, мой дорогой друг. Не самое плохое место, чтобы решить, что как раз сюда вел тебя твой путь, — задумчиво говорил он, глядя по сторонам. — Не совсем рай на земле, но очень уютно. — Мне действительно жаль, что я спутал твои планы, — сказал Берт. — Никаких планов. — Отмахнулся Горрен. — Возможно, и я задумаюсь о карьере рантье. Вложу денежки куда-нибудь повыгодней, буду перемещаться из круиза в круиз. Главное, чтобы было тепло и на стюардах поменьше одежек, — подмигнул он. Берт закатил глаза. Горрен засмеялся. Продолжил: — Я буду рад время от времени встречаться с вами. — Ты всегда желанный гость, — сказал Берт. Горрен усмехнулся. Он верил Берту, готов был пользоваться его приглашениями — когда-нибудь. Жизнь продолжалась, наверняка она подкинет пару возможностей, чтобы навестить их. Альба была рада видеть его, как всегда. Горрен жеманно поцеловал ее, одобрительно поцокал над маникюром и обручальным кольцом, поинтересовался, как обстоят дела с миссией — самая надежная тема, о которой Альба была готова говорить бесконечно. Горрен рассеянно слушал ее, время от времени восклицал: «Подумать только… невероятно… замечательно…». Затем он рассказал о своем отпуске в Чили. — Берт передает тебе огромный привет, приглашает в гости, — сказал он. — Да-да, он уже звал меня. Возможно. — Почему нет, отличное же место, — сказала Илария. Альба посмотрела на Горрена. — Отличное, — подтвердил тот. — Совершенно не люкс, милая, но очаровательное. Берт ужасно загорел, говорит на не менее ужасном испанском, приятельствует с тамошними ремесленниками, преподает английский, где только можно, и непоправимо счастлив. — Я обожаю твои комментарии, милый, — засмеялась Илария. — Тебе определенно нужно завести собственную колонку со сплетнями. — Ах, я не думаю, что смогу выжить в том гадюшнике, в котором вы чувствуете себя как дома, милые, — заухмылялся Горрен. Илария глухо застонала. Альба захохотала. — Именно поэтому и нужно, — подтвердила она. Горрен самодовольно пожал плечами. Мол, он подумает и, возможно, снизойдет и до этого. И немного новостей: очередное заседание очередного комитета. Снова слушания в Лиге, и Альба рассчитывала кое-чего добиться для своего фонда. Илария на чем свет стоит ругала неповоротливость бюрократов: дети вырастают, обзаводятся собственными, а их случаи все еще не рассматриваются. Они думали об усыновлении или удочерении, и кляли местное законодательство еще и по этому поводу. Горрен обещал поговорить кое с кем, возможно, поможет, они смотрели на него с отчаянной надеждой, затем рассыпались в благодарностях, великодушно не обращая внимания на ехидные слова Горрена: «хотя я не понимаю, зачем вам эта морока, когда у вас уже под пятнадцать тысяч подопечных, девяносто процентов которых охотно зовут вас мамами». Снова рассказывали: Амор Даг — «твой очень дальний родственник, милый», и многозначительно поднятые брови, на что Горрен только морщился — был в Ватикане: приглашен туда в качестве свидетеля — кардинальский совет рассматривал злоупотребления местных кардиналов, попытки узурпации власти, содействие попытке государственного переворота, и много чего еще. «Это не добавило ему популярности среди тех суровых отцов, — печально признала Илария, — очень даже наоборот. Теперь чтобы вернуть себе право служить, Амору понадобится не одно чудо». Горрен только качал головой. — Сколько еще чудес нужно совершить этому блаженному? — спросил он. — Милый, банальности вроде десятков спасенных детей не в счет. — Альба только плечами пожала. — И тысячи благодарностей на его странице на нашем форуме. А вот шепотки, что из-за него отправили в тюрьму нескольких епископов Центральной Африки — еще как. Рука руку моет, сам понимаешь. Кстати, я не понимаю твоего категорического нежелания знакомиться с ним. Он невероятно приятный человек. — Он – Даг, Альба, — очень спокойно — и непреклонно — сказал Горррен. — И у меня аллергия на все, что связано с нашим именем. У нас гнилая кровь, милая. Хотя нет, просто протухшая. Исключения всего лишь подтверждают правило. Альба потянулась и похлопала его по руке. — Жаль, — печально улыбнулась она. — Хотя мне что-то кажется, — вмешалась Илария, — что Амор тоже думает как-то похоже. Насчет крови, в смысле, не насчет нежелания знакомиться с тобой. — Как бы там ни было, я очень благодарен ему, что он не сбивается с ног, чтобы втереться мне в знакомые. Амор знал о своем однофамильце — дальнем родственнике — Горрене Даге: Работать с Альбой Франк и избегать упоминания о нем было не очень легко. Его самого нисколько не заботила фамилия Горрена, ни родство. Амор не обращал внимания на такие мелочи. Тем более забот у него хватало. Он, бедняга, рад был вернуться в свою деревушку, избавившись от людских толп, бесконечной суеты, бесчисленных дел, но не получалось. Он не рассчитывал на разрешение служить: судьба словно насмехалась над ним, снова и снова заставляя противостоять епископам. С таким багажом на снисхождение кардинальского совета можно было не рассчитывать. Приходилось заниматься иными делами: Альба категорически не желала отпускать его, где приказом, где мольбой втягивая в еще один проект, навешивая на него еще одну обязанность. Амор занимался душепопечением, вел блоги, время от времени выступал на благотворительных мероприятиях, конференциях и съездах. Альба отправляла его туда, где намеревалась открыть филиал своей миссии: она отлично знала, как умиротворяюще, располагающе Амор действовал на самых убежденных противников, что иногда достаточно было заговорить о нем, и собеседник расплывался в улыбке — «Амор Даг, конечно! У меня есть знакомый, а у него брат, а у брата жена, а у нее племянница, и она учится с девочкой, которую крестил отец Амор. Благословенный человек, благословенный!» Амор только уныло стонал и пытался заткнуть уши, когда слышал такие вещи. Глухо огрызался, когда подшучивать над ним брался Яспер. «И ты, Брут», — бормотал Амор и пытался сбежать. «Ах, дай мне прикоснуться к твоей благодати, неужели она не исцелит язвы моей души!» — веселился Яспер и обнимал его. «У тебя странное представление о душе, брате», — огрызался Амор, но не вырывался. Усмехался вполне добродушно. Тихо радовался — они вместе, у Яспера отличное настроение, они свернут друг для друга горы. Самым сложным пациентом Амора оставался Яспер. Твердолоб был, самолюбив, упрямо считал себя неуязвимым. Он долго отказывался признаваться, как был задет предательством командования — гордо заявлял: плевать, я сделал то, что должен, если они — тупые боровы, не желающие исполнять свой долг, то пусть их совесть будет их судьей. Но в редкие минуты откровений он признавался: по совести-то именно командование и должно было выступать против людей Дюмушеля, против кукловодов Лиоско, оно должно было первым броситься на защиту законно выбранного главы Лиги, иначе все их присяги, громкие слова и декларации превращаются в убогое ничто. А через секунду — он снова высокомерно вскидывал голову и заявлял: и плевать на них, я рад, что больше никакого отношения к ним не имею. Словно можно было скрыть, с каким трепетом он относится к мундирам и наградам, что, когда ему приходили приглашения на какие-то празднества, он долго ругался, клял «этих ублюдков» на чем свет стоит, но всегда принимал в них участие. Яспер долго и тяжело учился жить вне гвардии — и с Амором. Он был привычен к резкости и краткости, приказывать, а не просить, решать, а не совещаться — это могло быть болезненным. Иногда — очень. Особенно уязвляло его нежелание принимать советы. Тот первый раз, когда Яспер признался: да, черт побери, у меня проблемы, у меня не ПТС, но нервы ни к черту, — стал праздником для Амора. И пришлось ждать куда дольше, прежде чем Яспер решил, чем он может заняться, помимо перетирания медалей и пристального слежения за политикой. Неожиданно он решил открыть строительную контору: рынок для этого был огромным, Ясперу предложили свою помощь сразу несколько бывших сослуживцев, тоже не особо занятых вне гвардии, и он с азартом принялся за дело. Тогда и сам Амор признал: ему тоже не помешала бы помощь — не уходили страхи, только добавлялись новые, не помешал бы чуть более щадящий режим, чтобы избавиться от вечного ощущения усталости, и неплохо было бы озаботиться собственным жилищем, чтобы оно перестало наконец походить на казарму. Среди многих людей, с которыми так или иначе был связан Амор, он отчего-то особенно привязался к Эше Амади. То ли потому, что считал ответственным за него, то ли потому, что постоянно был рядом, когда у него что-то да случалось. То — еще в лагере — его откачивали от очередной попытки самоубийства, и Амор сидел ночи напролет, слушал эпизод за эпизодом из той жизни в банде «майора» Эну и отчаянно желал воскресить его и приспешников и лично вырезать сердце и внутренности, набить их красными муравьями и скормить ему, то медсестра просила Амора поговорить с этим одержимым Эше — у него случилась еще одна истерика, и его, тринадцатилетнего, недокормленного, нездорового, с трудом удерживали двое мощных санитаров. То открывалась рана, отказывали почки, еще что-нибудь: Эше был одним большим клубком проблем. И он постоянно оглядывался на Амора — правильно я делаю, отец священник, правильно ли вы отреагируете, господин святоша, не подведете ли, не оступитесь, не разрушите ли мою веру в то, что люди все-таки бывают хорошими. Эта ответственность могла раздавить Амора — но заставляла выпрямляться, выдерживать, укрепляться. После откровений Эше оказывалось чуть проще понимать и приступы угрюмости Яспера — и многих других: их было слишком много, и Амор один из них. Эше провел не один месяц в Йоханнесбурге — он давал показания в одном процессе, затем майор Тафари вызывал его в качестве свидетеля еще в одно место. Эше рисовал портреты людей, входивших в отряд «майора» Эну, жертв, опознавал их останки, вспоминал места, где они останавливались, селения, в которых бывали, людей, с которыми встречался «сэр майор». Тафари заставлял его рассказывать и о том, что Эну превратил его практически в своего наложника — со всеми подробностями, от которых блевал не только Эше, но и слушавшие его, а затем долго и упорно выбивал ему компенсации и амнистию. Эше, неожиданно для себя, оказался обладателем неплохой суммы на банковском счету, именной стипендии — и вынужден был благодарить человека, последовательно и очень обстоятельно вскрывавшего все, в том числе самые глубокие его раны. Он ненавидел Тафари — каялся в этом Амору — отказывался принимать деньги, стипендию, сбегал, пропадал неделями — возвращался. Тафари, часто встречавшийся с Амором — по долгу службы, в попытке оправдаться, просто чтобы посидеть в его компании, помолчать, собраться с мыслями, поделиться ими с человеком, который гарантированно сохранит их — жаловался, что не может, косноязычный дурак, внятно объяснить тому же Эше, что именно и зачем он делает. — Это не только для него, это для других тоже, чтобы создать прецедент, чтобы можно было дальше работать с другими. Мальчонке не повезло отчаянно, что он такой. Но он отличный просто, он настолько отличный свидетель, что я счастлив, что нашел его. Отец Амор, счастлив здесь. — Тафари тыкал в голову, — а здесь, — он указывал на грудь, — здесь больно. Он очень хорошо рассказывает, просто отлично, все, кто его слушает, такое долго не забудут, никогда. Они будут помнить и делать все, чтобы такое не повторилось. Потому что однажды это было с ним, а потом может стать с их детьми. Отец Амор, — Тафари грохал кулаками по своим коленям, — но мне стыдно перед ним, бесконечно стыдно. Ему же жить со всем этим. Он смотрит на других, на полицию, на армию, а видит меня, что я не защитил его, и еще раз заставил пройти через все это. Амор слушал — рисовал крестик над его сердцем, обещал сделать все возможное, чтобы Эше не только это знал, но и понимал, как ценно и важно то, что его заставляют делать. И проживал с Эше все то, что тот уже рассказал Тафари и другим, что они заставляли его прожить. Он каялся, жаловался, признавался: — Я их всех ненавижу, этих холеных, здоровых, у которых все пальцы есть, и ни одного шрама, никаких ожогов, и они никого не убили и никогда не убьют. Ненавижу их! Они слушают, что я там рассказываю, и так красиво рыдают, так красиво меня жалеют. Эта сучка Альба таскает меня за собой, как будто я ее любимая собачка. Всюду — надо, чтобы кто-то красивенько рассказал, как страдает, и она тащит меня, стерва, ненавижу! Она у меня как будто еще раз крадет сердце, отец Амор! Они все крадут у меня сердце! Оно только начинает биться, и гореть, и успокоилось, а они снова вырывают его у меня! Это больно, больно, больно… Эше плакал, Амор утешал его. Он радовался, когда это случалось в кабинетике, который ему отвела Илария. Но часто Эше, сбежав, побродив и вернувшись, приходил домой к Амору. Яспер однажды сказал: — Парень, нам проще усыновить тебя, чем отвозить по ночи обратно в приют. Эше рывком вскинул голову в ответ на его слова и зло огрызнулся: — А и усыновите. Что, слабо? Такой порченый товар не хотите? Вам чистенького подавай, беленького, да? Амор предостерегающе глядел на Яспера, тот стоял, сунув руки в карманы, словно примерялся, как поэффективнее стереть Эше в порошок. — Тебе действительно хочется, чтобы мы тебя усыновили? — медленно спросил Яспер. Амор обреченно прижал ладонь ко лбу. Эше выпрямился — неожиданно высокий, несмотря на голодное детство, тощий, напряженный, готовый взорваться в приступе ярости, со слезами, катившимися по щекам, но намеренный броситься с кулаками на Яспера, если тот посмеет как-то его оскорбить. — А хочется! — выкрикнул он. — Отче Аморе, у нас есть семь месяцев, так? Пока этому выгрызку не стукнет восемнадцать. Справимся? — спокойно продолжил Яспер. Амор обмяк в кресле и откинул голову на его спинку. — Я совершенно не представляю, что за фигню ты задумал, но уверен, что если ты ее задумал, ты справишься, — мрачно ответил он. Яспер перевел взляд на Эше. — Но учти, парень, — угрожающе сказал он. — Я не Тафари. Это он с тобой носится, как курица с яйцом. У меня ты будешь ходить по струнке. Подумай, хочешь ли ты этого. Эше жалобно шмыгнул носом. — Это ответ? Или намек на то, что ты с твоими истериками все-таки способен думать? — с холодной вежливостью спросил Яспер. Эше смотрел на него — на Амора, с интересом следившего за ними — снова на него. Яспер приблизился к нему на шаг. — Ты закончишь школу. Не бегать по клоакам будешь, а учиться. По программе, и сверх нее. Ты будешь заниматься спортом. Встречаться с друзьями. Помогать Амору в приютах, помогать мне на работе. Ночевать дома. Тебя ждет суровая жизнь, щенок. Если ты хочешь получить право называться нашим сыном, тебе придется ответственно относиться к этому. Итак. Твое решение. — Хочу, — процедил Эше. Яспер цыкнул. — Отче Аморе, он согласился. Дело за малым. Нам нужно зарегистрировать сожительство. Ты готов? У Амора отвисла челюсть. — На какие только уловки ты не пойдешь, друг мой, — произнес он после паузы, во время которой очень выразительно смотрел на Яспера. — Боюсь, это несколько неожиданно, я не уверен… — Милый, — жеманно сказал Яспер, — не разочаровывай ребенка, мы уже пообещали ему. — Вы правда сделаете это? — дрожащим голосом спросил Эше. — Парень, не буду врать, мы можем не успеть. Когда тебе исполнится восемнадцать, нас никто не будет слушать. «Эта сучка Альба», — передразнил его Яспер, — бьется уже третий год, и все безуспешно. У нас, скорей всего, не получится. Но мы будем делать все возможное. Эше задрожал. — Да ну нафиг, это столько бабла стоит, — тихо сказал он. — Не нужно. Лучше как-нибудь полезней потратить. — Например, на нотариуса, — вскинулся Амор. — Будешь моим наследником? — Отче, как насчет официального оформления сожительства для начала? — раздраженно спросил Яспер. Амор беспомощно посмотрел на Эше. — И что я должен делать? — Соглашаться, — неуверенно предложил тот. Яспер, улыбаясь, смотрел на него. Амор обреченно вздохнул. — Ладно, — буркнул он. — Надо так надо. Когда до восемнадцатилетия Эше оставалось три недели, Яспер со всей страстью, на которую способен, сказал: — Никаких других детей, отче! Мне этого стервеца выше крыши хватает. Амор усмехнулся: это не они воспитывали Эше, а он их. Требовал, чтобы Яспер относился с Амору с почтением, чтобы они организовывали семейные вылазки, злился, когда у Амора, а особенно у Яспера не получалось. Обижался, когда у кого-то из них не получалось прийти на школьные праздники и соревнования, в которых он участвовал. Огорчался неимоверно, получая не высший бал. Он старался быть лучшим, и плевать, что дело с усыновлением сразу и однозначно было признано соответствующими службами безнадежным. Ему хватало того крестика над сердцем, который Амор — и иногда Яспер — рисовал ему. Эше признался однажды: — Я все лучше и лучше вспоминаю моих родителей. Ну, тех, которые родили меня, — поправился он, словно испугался, что это задело Амора. Тому не пришло в голову ничего лучшего, как щелкнуть его по носу. Эше благодарно улыбнулся и продолжил: — Они были неплохими, даже хорошими. Их уважали, кажется. Если я правильно помню. Мне одно время казалось, что им будет обидно, что я так поступил. Хотел называть вас своими родителями. Тоже. Тебя и Яспера. Мне было стыдно. Я даже думал добраться туда, где они остались. Смотрел даже на спутниковые снимки, как будто они еще лежат там. Там пустыня, Амор. Город построили в другом месте, словно боялись, что они восстанут, как зомби, или чем-нибудь заразят людей там. Знаешь, а мне стало легче. Просто знать, что там стало, уже от этого легче. И как будто пустыня здесь, — он показал на грудь чуть слева, — она перестала там быть. Знаешь, сердцу стало больно, что я никогда не смогу их найти, ни место, где они погибли, ничего. А с другой стороны, тогда бы я не навязался вам в семью. Мне все завидуют, отче. Очень сильно завидуют, — торжествующе ухмыльнулся Эше. Амор обреченно вздохнул. Эше виновато пожал плечами. Продолжил: — Наверное, память решила, что уже не так страшно вспоминать все это. Тогда было много хорошего. И мне следует это хранить. Странная все-таки штука жизнь. — Помолчав, он тихо признался: — Оно всегда будет болеть, потому что много было того, что я мог сделать и струсил, или мог не сделать, но подло смалодушничал. Но все-таки очень хорошо, что оно может болеть, сердце мое.