Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Решение Горрена отправить Берта на поиск путей подступа к братьям и (в значительно меньшей степени) сестрам из экуменической церкви вызвало у Берта недоумение. Чем дальше, тем больше. Во-первых, с какой стати заигрывать с ними? Они, конечно, везде и повсюду, но насколько важны экуменисты для той привлекательной цели, которую ставил перед собой Горрен Даг и которой он сумел заразить Берта, оставалось непонятным. Горрен был убежден: еще как нужны, еще как полезны и важны. Берт хмыкал и помалкивал. Аргументов «за» Горрен не приводил, а простое «поверь мне», буде он его применит, действовало бы на Берта совсем не так, как предполагалось, скорей наоборот, подстегивало дух противоречия, с азартом подбиравший доводы против. Но Горрен давал ему понять, что контакты с экуменистами могут оказаться дверцей если не непосредственно в райские кущи, так в какое-нибудь эльдорадо непременно. Как водилось за Горреном, ничего конкретного он не сообщал, но почему-то после разговоров с ним, как устоялось у них, за чашкой кофе, за которой следовал бокал пива или что-нибудь такое, да все в местах нестандартных, которые Горрен был горазд находить, Берт рыл особенно усердно, чтобы понять, откуда такая уверенность. Экуменисты в той или иной ипостаси существовали довольно давно. Не так, как традиционные церкви, но все же. Достаточно было копнуть чуть поглубже, чтобы наткнуться на многочисленные проекты объединения мировых религий. Берт проводил дни, изучая, чем те религии отличались и что в них было общего, что позволило объединить их без особых кровопролитий. На Вселенском соборе 2027 года было объявлено о соединении христианских церквей, а еще через три месяца баталий наконец было утверждено название. Берт пытался вчитаться в причины, по которым название принималось так долго и мучительно; это было непросто. Он-то считал, что в бюрократическом жаргоне нет равных Иво Ленартсу, его бывшему начальнику, а оказывалось, что церковники ему сто очков форы дадут. Продраться сквозь заумь их объяснений было невозможно, Берт засыпал к концу третьего абзаца очередного протокола: что он, что предыдущие два состояли из семисот-тысячи слов и разделены хорошо если в два предложения. Понять их было просто невозможно. При этом достаточно было спросить библиотекаря, и он охотно и в двух дюжинах слов объяснял, что имели в виду новые отцы. Берт удивлялся: неужели толкование – это так просто, или, может, брат библиотекарь владеет каким-то секретом? – Правильная диета, в том числе и духовная, и постоянная медитация, – улыбался брат библиотекарь. Грешным делом Берт часто бывал очарован улыбкой этих братьев, которые несли послушание в библиотеках. Он снова и снова задумывался: не по внешнему ли виду их отбирают? Он уже побывал в библиотеках двух епископатов и еще двух монастырей, и везде он непроизвольно, совершенно незаметно для себя подпадал под обаяние библиотекарей. Они как один располагали к себе неожиданным терпением и смирением; могли, например, проводить сутки за подбором литературы, а потом составлять рефераты. В перерывах между исследованиями Берт спрашивал: «Не скучно?» Ответом ему всегда было: «Напротив, увлекательно» Берт с готовностью рассказывал тем, кто спрашивал его в библиотеках, архивах и где угодно, что собирает материалы для одного политика, который хочет более объективной картины современной духовной жизни, которая, как известно, проблематична, если не представлять динамики развития. Никто не обращал внимания, что Берт упрямо не называл имени этого политика, что он вообще прибывал в епископат чуть ли не в качестве частного лица. До епископов он, само собой, не добирался, а с их секретарями общался вполне плотно. Они охотно посвящали Берта во внутреннюю жизнь церкви и были при этом, насколько он мог судить, вполне искренними. Насколько открытыми – другой вопрос, разумеется, не все открывалось постороннему, но представления Горрена о церкви-монстре, о пятой власти, о спруте казались Берту преувеличенными. Кое-какие предположения имели под собой основание. Экуменическая церковь наследовала христианским церквям, которые даже после тотальной десакрализации общества обладали огромной собственностью за счет владений, десятины, ловкого управления капиталами, чего угодно. Берту попадались на глаза наставления самых разных церковных чинов о радетельности, бережливости, уважительном отношении к имуществу и прочая, прочая. Нынешний глава Синода – и тот был не чужд экономических назиданий. И Берт постепенно убеждался: кардиналы были не так просты, а предположения Горрена все-таки имели основание. В одном из протоколов ему попала на глаза фамилия «Даг». Берт заинтересовался, начал разнюхивать, что за тип этот епископ Даг. Спрашивать Горрена напрямую не рискнул: тема достаточно щекотливая. Вдруг он внебрачный сын этого епископа – или обиженный племянник – или еще какой бедный родственник. Если так, то уверенность Горрена находила объяснение – он мог знать об этом не понаслышке; при этом и его нежелание самому заниматься установлением тесных контактов с клириками тоже становилось понятным. Поэтому Берт присматривался к одному епископу с фамилией Даг, искал других людей с этой же фамилией. Оказывалось, его подозрения были вполне обоснованными: был то ли клан, то ли что-то наподобие спор, рассеянных по самым разным епархиям, не особо соотносившихся друг с другом, – если эти Даги предпочитали не общаться друг с другом. В Кёльне Берт даже оказался зван на ужин, где познакомился с еще одним епископом Дагом, а отвозил его в гостиницу секретарь епископа – племянник. – Напоминает институт пажества, – негромко заметил Берт. Секретарь Даг с любопытством посмотрел на него. – Мне хотелось бы понять, что именно вы имеете в виду, – весело отозвался он. – Например, что сын его двоюродной сестры служит при епископе мальчиком на побегушках. Это можно назвать как-то иначе? – Послушанием, – нисколько не удивившись, предложил Эйнор Даг. – На самом деле, его преосвященство очень сильно обязал маму, когда согласился взять меня на обучение, и здорово подставился под критику. Впрочем, с меня и спрашивают больше, чем с простого мальчика. Я бы, наверное, предпочел что-нибудь более независимое. – Вы все еще можете изменить статускво. Перейти, например, в другой епископат. – Послушание, месье Франк, – улыбнулся Эйнор Даг. – Я дал обет и если нарушу, на меня везде будут смотреть с очень сильным подозрением. Наверное, мне можно будет на что-то рассчитывать только в миру. У нас на такие вещи смотрят неодобрительно. – А вы хотите посвятить всю свою жизнь церкви? – Разумеется, – ответил Эйнор. Сразу, без запинки, не задумываясь, словно для него это давно было решенным делом. – Это утомительно, – нахохлился Берт. – Как представлю эти бесконечные службы, совещания, послушания, еще эту необходимость носить сюртуки... кстати, нижнее белье у вас тоже регламентировано? Юноша, обычный молодой человек из мира мог вспыхнуть и обидеться. Мог предположить нечистые помыслы, да что угодно. Мог застыдиться. Эйнор – снова засмеялся. – Вы придаете слишком много значения несущественным вещам, месье Франк. Регламентировано, но не жестко. Мы служим Высшему Существу, и нам позволено делать это с разумными удобствами. Так что нам позволены некоторые вольности. Это действительно важно? – Это любопытно. Я помню, когда мне было восемнадцать, я носил ирокез и пирсинг. Кучу пирсинга. И татуировки. На совершеннолетие подарил себе рукав. Зарабатывал на него добрых полгода. Причем главным условием было как у приятеля из соседнего квартала, но круче. А кроссовки! У матери глаза слезились, до того яркий у них цвет был. Юность это все-таки время самовыражения. Так что я с трудом представляю, чтобы в восемнадцать лет носить точно такой же сюртук, или пиджак там, как у всех других. – У вас есть татуировки? – восхищенно спросил Эйнор. – А то! – гордо ответил Берт. Эйнор колебался. Эйнора раздирало любопытсто. Любопытство в нем боролось с вежливостью, и та была поддерживаема желанием казаться взрослым и сдержанным, а возможно, и какими-то третьестепенными доводами разума. Любопытство победило. Потому что было юно и принадлежало Эйнору изначально, а не было воспитываемо дядюшкой и прочими старшими братьями. – А можно посмотреть? – смущенно спросил он и виновато улыбнулся. – Парень, – с упреком сказал Берт, – вот сейчас я с полным основанием могу пригласить тебя к себе в номер, и если бы в тебе была хоть толика малого смысла, ты жал бы уже на тревожную кнопку и улепетывал к дяде под сутану. В тебе вообще нет здравого смысла? Эйнор недоуменно смотрел на него. – Вы намекаете, что это неприлично? – робко предположил он. – Я прямым текстом говорю, что могу оказаться маньяком, обожающим пить кровь молоденьких церковных служек, а ты так легко соглашаешься ступить в ловушку. – А вы – действительно? – Да нет же! – Ну тогда все в порядке. Если, конечно, я не веду себя назойливо. – Да брось. – Отмахнулся Берт. – Идем. Какао не предложу, потому что нет. Чая вроде тоже нет. Есть кола. – Спасибо, – жизнерадостно поблагодарил Эйнор. Мальчик он был прехорошенький. Консьержка удивленно посмотрела на него и подозрительно на Берта, а через две минуты, расплывшись в улыбке, рассказывала Эйнору, как ухаживать за розой. Он, казалось, не шел, а порхал – по лестнице взлетал легко, не касаясь ступеней, замер у двери в номер Берта и ждал его, тяжело ступавшего, позевывавшего, не торопившегося жить. – Я, если честно, удивлен, что у вас есть такие штуки, – искренне сообщил Эйнор. – Вы кажетесь таким серьезным человеком, здравомыслящим, это просто неожиданно, что у вас есть татуировки. Ну и еще вы так легко о них говорите. – Чего так? В чем проблема-то? – буркнул Берт, сосредоточенно закатывавший рукав рубашки. – Вы не испытываете сожаления, что сделали их? – Честно? Эйнор кивнул и преданно уставился на него. – Я жалею, что поторопился, не подкопил еще деньжат и не сделал цветные. На нашей улице жил такой шикарный мастер, мог по паре слов нарисовать любую картинку точь-в-точь как надо и так ее нанести, что она оказывалась ровно на своем месте. Эх, жалко придурка. – Берт печально вздохнул и вытянул руку. – Вот такой он у меня красавец. Эйнор жадно изучал ее. – Я тоже хочу, – печально произнес он. – Не такую глобальную, а совсем небольшую штучку. Вот здесь, – он провел пальцем слева по груди. – И? Тебе нужны деньги, но их нет? – Нет, я не хочу делать это без благословения его преосвященства. А он его не дает. Говорит, что я юн и глуп и предлагает повременить еще год. Уже третий раз предлагает. Он поднял на Берта печальные глаза – огромные, льдисто-серые, окруженные длинными и пушистыми ресницами – как у Горрена, – но куда более теплые и доверчивые. – А ты все хочешь? Эйнор решительно кивнул и принял степенную позу: выпрямил спину, скрестил ноги в щиколотках и сложил руки на коленях. Принялся осматривать комнату, но ему наскучило, и он снова перевел взгляд на Берта. – Ну так спросишь на четвертый и пятый. Когда-нибудь любое преосвященство сдастся. – Я тоже так думаю, – улыбнулся Эйнор. – Если вам, конечно, это не запрещено, – походя заметил Берт и поставил перед ним бокал с колой. – Не рекомендуется, – дипломатично поправил его Эйнор. Угу, и легко можно представить, как многословно, с привлечением многочисленных аргументов, с взыванием к здравому разуму, благоразумию и скромности его отговаривают. Епископ Даг не производил впечатления человека, способного терпеть при своем дворе вопиющего юношеского безрассудства. – Пусть будет так. – Отмахнулся Берт, отказываясь вдаваться в терминологические диспуты. – Между прочим, знаю я одного парня, Горрена Дага, и ты очень сильно мне его напоминаешь. – Ну еще бы, -широко улыбнулся Эйнор. – Отчего я не должен напоминать вам своего дядю? – Да ладно! – живо воскликнул Берт. – А преосвященству, который твой дядя, Горрен, который тоже твой дядя, кем приходится? – Троюродным братом, кажется. Берт уставился на него круглыми глазами. Схема не складывалась. Они должны быть родными, преосвященство и Горрен, чтобы Эйнор был им обоим племянником. – Не понял? – процедил он. Эйнор засмеялся. – Что именно? Берт попытался облечь в слова свой скепсис. Эйнор смеялся еще веселей, охотно участвовал в создании графика, на котором указывал ветвь Горрена, преосвященства и свою. Насчет простого «дядя» в отношении Горрена он погорячился, за что Берт в возмущении и пенял ему. – Да какая разница, – отмахивался Эйнор, развлекаясь, – можно подумать, вам будет легче, если я каждый раз терминологически корректно буду называть его пятиюродным дядей. – Четвероюродным, – сурово поправил его Берт. Ему самому было смешно. – Но относится-то он ко мне вполне по-приятельски, куда лучше, чем к четвероюродному племяннику. Тьфу, язык можно сломать, а зачем? – А вы часто видитесь? – Не очень, у него куча дел. – Кстати, а он с преосвященством так же близок, как с тобой? Улыбка Эйнора немного померкла. – Его преосвященство не так расположен к дяде Горрену, как хотелось бы. Они охотно общаются, когда без этого нельзя, обмениваются поздравлениями и подарками, не без этого, но их отношения слишком формальные. – Вот как? И что такого натворил Горрен, что епископ Даг относится к нему с прохладцей? Эйнор замолчал, допил колу и отставил бокал. – Спросите у него, – посерьезнев, ответил он. – Всенепременно, – задумчиво ответил Берт, кивая головой. Эйнор посмотрел на его предплечье еще раз, похмурился и встал. – Благодарю вас за замечательно проведенное время, – официальным тоном, в котором угадывались искорки былого веселья, произнес он. – Тебе спасибо, за заботу и все такое, – отмахнулся Берт, поднимаясь. Он хлопнул Эйнора по спине, спросил: – Звонить и спрашивать, хорошо ли доехал, надо, или ты достаточно благоразумный? А то я, знаешь ли, и волноваться могу начать. – Да бросьте, подворье совсем недалеко, и путь спокойный. – Ну тогда до встречи, малыш. Был рад с тобой познакомиться поближе. Эйнор снова улыбался. Берт все-таки прогулялся к окну в холле, выглянул из него, смотрел, как Эйнор усаживается в машину, отъезжает. Затем хмыкнул. Вернулся в номер. Епископ Даг не преминул спросить Берта, что он думает о «молодом человеке, который вчера отвозил вас в гостиницу». – Восхитительно романтичный молодой человек. В позитивном смысле, не в готическом, – охотно сообщил Берт. – В девятнадцать лет можно позволить себе некоторую толику идеализма, – вроде как в сторону заметил епископ и рассказал немного о своей сестре, которая с огромной радостью установила, что ее единственный ребенок с удивительным интересом изучает все, что связано с церковью, с азатром учится в воскресной школе, участвует в служениях и прочее. Когда старший брат предложил забрать Эйнора под свое крыло в епископат, она обрадовалась, но, что куда более отрадно, счастлив был и мальчик. С тех пор он прислуживает при церкви, помогает в архиве, разумеется, епископу. Взрослеет. Почти не меняется. – Это ведь неплохо, Ваше Преосвященство. Епископ долго смотрел на него. – Не знаю, – наконец сказал он. – Возможно. Впрочем, поживем – увидим, тем более недолго осталось. Эйнору девятнадцать, еще года четыре, и он закончит семинарию, будет принимать решение о своем дальнейшем пути, а я буду совсем старым и немощным опекуном, только и способным брюзжать и хаять любой выбор. Берт позволил себе недоверчиво хмыкнуть: епископу Дагу было хорошо если шестьдесят лет. Добавляем к этому профилактику долголетия, услуги лучших медицинских центров, относительно защищенную жизнь, и можно рассчитывать, что епископ Даг будет брюзжать не менее сорока лет. А там, глядишь, и другие рецепты долголетия подоспеют. – Мы все находимся во власти высших сил, – напомнил епископ Даг. – Как бы мы ни заботились о нашем здоровье, а я, в противовес некоторым консерваторам, считаю, что мы, являющие собой храм искры Высшего Существа, обязаны усердно и последовательно заботиться о нем, ибо и в этом проявляется наша верность Деусу, так вот, господин Франк, мы можем заботиться о нашем теле с применением самых лучших средств и терапий, но транспортное средство может разбиться, вы можете отправиться в неблагополучное место и быть убиты, здание, в котором вы живете, может обрушиться, и это не считая землетрясений, наводнений, пожаров, оползней и чего угодно. Поэтому я предпочитаю ограничиваться краткосрочными планами, когда речь идет обо мне и Эйноре. – Но ведь если рассуждать подобным образом, то и о церкви не следует говорить в долгосрочной перспективе. Насколько я знаю, Синод утвердил столетний план унификации. Не то чтобы он был представлен мирской публике, не то чтобы о нем говорят откровенно и в самой церкви, но он существует. И при этом последние абзацы внушают мысль, что отцы, составлявшие эту программу, рассчитывают, что план будет исполнен и подготовит почву для другого, тысячелетнего. – Церковь существует здесь как раз для того, чтобы подготовить почву для тысячелетнего плана. Он значит кое-что другое, господин Франк, не только цикл в тысячу лет. – На поднятые брови Берта епископ пояснил: – Тысячелетнее царство. Библейский термин. Впрочем, не время для катехизиса, что я позволю себе заметить, дражайший. Я говорил о мне–личности и Эйноре–личности. Вы внезапно заговорили о церкви. Мы – личности – подвержены случайностям. Как бы мне ни хотелось считать иначе, но от того, как и когда я умру, мало что зависит, и это может случиться в любой момент. Церковь – несравненно более устойчивое создание и находится под особой божественной благодатью. Поэтому ваш аргумент несколько неуместен. Впрочем, я рад, что вы посвятили столько времени знакомству с нашей доктриной. Это делает наше знакомство куда более интересным. Я позволю себе предположить, что наша жизнь заинтересовала вас. Берт засмеялся. – Бесконечно, Ваше Преосвященство, просто невероятно, – охотно подтвердил он. – Вы наверняка знаете, что я имел удовольствие получить путевку в жизнь от одного экуменического фонда. Совсем крохотного, должен сказать, существовавшего только в границах нашей провинции, – легко говорил Берт, внимательно следя за епископом; насчет «наверняка знаете» он перегнул палку, как раз наоборот, Берт – мелкий человечек, никак не епископского внимания заслуживавший, и было просто интересно, насколько хороша служба безопасности в этом отдельном епископате и насколько любопытен сам епископ Даг. И после его кивка стало ясно: служба безопасности наверняка узнала куда больше о фонде и связях с ним Берта, чем он сам помнил. Однако ничего не упускают, блаженные. – Но я никогда не имел возможности столь тесно познакомиться с концентрированной, так сказать жизнью. Тот фонд... как же его, уже не помню... – Он с надеждой посмотрел на епископа. – В Вюрттемберге... – «Жизнь», наверное. Там таких насчитывается что-то около восьми на не самую большую провинцию. – Возможно, – пожал плечами Берт. – Там вообще народец упрямый, к чему бы их ни принуждали, они отказываются помирать. Епископ Даг беззвучно засмеялся. – Вы не очень любезны с землей вашего юношества, – заметил он без единой нотки осуждения в голосе. Берт снова восхитился: точно ведь, рожден был не там, семейство переехало в раннем подростковом возрасте. Остается только позавидовать возможностям епископа. – Можно подумать, от моей утрированной любезности им будет легче дышать. – Не думаю, – усмехнулся епископ Даг. – И я тоже. Да, так вернемся к нашим баранам. В принципе, тот фонд, конечно, был экуменическим, но заправляли им две тетки из светских. Вы уж простите мне мой цинизм. Я был не самым мирным подростком, они со мной натерпелись. Ну и пакостили охотно. Стервы, – поморщился Берт. – В общем, к чему я. Мы с женой, йопт, с бывшей женой, – скрежеща зубами, поправился он, – не были особенно религиозными. Ходили на религиозные дела, когда иначе никуда. Рождество–похороны, как правило, браки редко кто в нашем круге заключал в церкви. Тогда это было немодно. Сейчас в Лиге, впрочем, тоже не особо. Но даже если взять и это в расчет, я очень мало знаю о том, что представляет собой эта новая религия и церковь. – Она не новая, – терпеливо поправил его епископ Даг и вежливо улыбнулся. – Отцы сохранили в новых догматах все, что церковь создала до раскола, и максимально бережно использовали богатства, созданные ею после оного. – Простите мне, дилетанту, эту ошибку, – умильно проговорил Берт и сложил руки перед грудью. – Неточность, – поощряюще улыбнулся епископ Даг. – Мне в любом случае приятен ваш интерес к моей церкви и ваш подход. Очень дотошный и последовательный. Берт склонил голову, очевидно польщенный. И ждал. Не просто же так Горрен порекомендовал ему заглянуть и в этот епископат тоже, и не просто же так епископ проникся к нему, несмотря на давнюю и очень тщательно лелеемую неприязнь к своему родственнику. – Мне представляется, что и в других областях вы пользуетесь этим же подходом, – продолжил епископ Даг. – Если дотошность – это подход, я бы, пожалуй, возразил. Натура моя такая. Люблю детали. Поэтому скорей да, чем нет. – Кстати, а чем вы занимаетесь сейчас помимо изучения некоторых вопросов из истории моей церкви? Берт задумался: «моя церковь»? Старина Даг говорит о епископате – красивейшем, кстати, комплексе, роскошном невероятно, способном дать форы многим музеям. Или он имеет в виду Всемирную церковь? В таком случае, как объяснить легкость, с которой он последовательно называет ее «моей»? Жаргон у них такой, что ли? Но вопрос был задан, и епископ Даг терпеливо ожидал ответа. – Помимо этого я оказываю консультационные услуги широкого профиля, но ограниченной группе лиц, – охотно ответил Берт. Опять же, если служба безопасности так шустра, как он решил думать, то епископу этого будет достаточно. Если же они чего-то недопоняли, а епископ поостерегся делать далеко идущие выводы, то Берт его просветит. Безвозмездно. Не считая это консультационными услугами. – А здесь вы находитесь и по деловой необходимости в том числе, или только в связи с вашими личными интересами? – Я практически независимый предприниматель, Ваше Преосвященство, – усмехнулся Берт. – А посему не могу точно сказать, являются ли мои причины личными или и деловыми тоже. – Но если я правильно оцениваю формальную сторону дела, вы являетесь по сути наемным работником. – Несомненно. С достаточной степенью автономности, впрочем. Если я увижу возможность переместиться из одной плоскости в другую, я охотно ее использую. Епископ Даг слабо улыбнулся. – Вы позволите предложить вам еще чаю? – произнес он, задумчиво глядя в сторону от Берта. – Охотно. Я удивлен, до какой степени мне нравятся травяные чаи в вашем епископате. А я убежденный любитель кофе. Епископ Даг усмехнулся. – Стародавние рецепты, господин Франк. И почтение к траве, которое искренне выказывают наши братья. – Он чуть наклонился вперед. – Но и чистые земли. Луга, в которых братья собирают травы, давно избавлены от воздействия цивилизации. На мили кругом земли не обрабатываются промышленным способом, по ним ездит мало машин, и синтетических удобрений они тоже лишены. Мы можем смело сказать, что на многих полях восстановили шестисотлетний слой почвы. – Удивительное достижение! – воскликнул Берт. Чай им принес Эйнор – кто еще. Радостно улыбнулся Берту, подошел к епископу, чтобы налить ему чая. Тот поднял голову, улыбнулся Эйнору, одобрительно похлопал по руке. – Что-нибудь еще? Ваше Преосвященство, господин Франк? – Все замечательно, Эйнор, – ответил епископ. – Все отлично, – вторил ему Берт. Принюхавшись, он восхищенно сказал: – Какой запах! А вы продаете эти сборы? – В малых количествах и только в нашей лавке. В других приходах вы купите другой сбор. Потому что там будет другая почва и немного отличающиеся растения. – Как любопытно, – пробормотал Берт, поднеся чашку к носу и наслаждаясь ароматом чая. Епископ взглядом отправил Эйнора восвояси. Берт упрямо говорил о травах, почвах, приходах, чём угодно – но не о своей работе или личной жизни. Епископ послушно отвечал на его расспросы – но не позволял себе задавать вопросы о его карьере. Забавная это была игра. Берту было очевидно, что епископ заинтересован. От епископа Дага это, скорее всего не скрылось, да Берт и не хотел. Но они продолжали играть в «тяни-толкай». Наконец Берт решил: хватит. – Признаться, мой наниматель считает, что мы можем оказаться полезными церкви. Разумеется, с прицелом на то, что и церковь готова будет оказаться полезной нам, – после подходящего обмена репликами сообщил он. Отставил чашку, откинулся на спинку, улыбнулся. – Ваш наниматель. – Флегматично повторил епископ Даг. – Ваш какой-то там кузен. Горрен Даг. Берт пристально наблюдал за епископом: тот с огромным трудом не поморщился. – Черная овца в вашей семье? – кротко полюбопытствовал он. – Нет. – Категорично ответил епископ Даг. – Ни в коем разе. На эту должность в – нашей – семье – назначены другие личности. Это было произнесено особенно ядовито: «в нашей семье». Как будто этот тип умышленно глотнул соляной кислоты, но вынужден был продолжать беседу. – Горрен занимается тем, в чем может реализовать свои таланты. Его деятельность приносит ему определенное удовлетворение. Он не забывает многих родственников. – Продолжил епископ. – А почему он не последовал вашему примеру? И других ваших родственников? Ваш клан достаточно успешен и занимает неплохое положение в мировой церкви. – Вот именно, – мрачно произнес епископ. – Почему. Он смотрел на Берта. Тот – понял: епископ Даг исчерпал все свое желание распространяться о своей семье. О церкви – напротив. – Что действительно скрыто для меня... в некотором роде... завесой тайны, – смущенно признался Берт, – так это что мы можем предложить вашей церкви, а также что именно можете предложить вы. Епископ Даг вежливо улыбнулся. И Берт изготовился слушать. Горрен, когда Берт рассказал ему о разговоре с его четвероюродным кузеном, сказал только: – Я не ошибся в тебе. Успехов! Если что нужно, обращайся. Сам он выглядел утомленным, что ли. Ну ладно, в Шанхае было часа четыре утра, и звонок Берта разбудил его, скорее всего. Берт поинтересовался, как его успехи на другом конце Земли. – Успехи? – хмыкнул Горрен. – Что это такое? Как я и говорил, это будет почти невозможно. Но это того стоит. – А что за черная кошка пробежала между тобой и твоим кузеном? – Ильгейр – старая занудная калоша с ригидными представлениями о «должно» и «можно». Ему бы веке в шестнадцатом жить, в какой-нибудь Испании. – Вяло отозвался Горрен. – Ну и еще он до сих пор обижается, что я отказался последовать семейному призванию, и еще пара мелочей, но это почти неважно. Сильно он злословил на мой счет? – Почти совсем нет. – Странно, – словно проснувшись, посмотрел на него Горрен и пожал плечами. – Или он задумался о вечном и решил разбить пару твердынек в своей душе? – Тебе привет от Эйнора. Горрен усмехнулся. – Ему тоже. У него-то мозги хоть промыты? Собирается следовать за дядюшкой? – У меня не создалось такого впечатления, – подумав, осторожно сказал Берт. – Он умный молодой человек и собирается следовать выбранной им стезе. – Выбранной им под надзором и при корректировке старших и более опытных товарищей стезе, дражайший господин Франк. – Не исключаю этого. Но она его устраивает, он вполне комфортно чувствует себя в этом, почему бы нет? – Действительно. Ладно. Я еще немного посплю. Эти извращенцы начинают работать в семь утра, а то и раньше. Даже президенты. Удивительная страна. Ужасный город. Горрен сладко зевнул. – Не скучай там. И не захлебнись травяным чаем. Он отключился. Берт покачал головой и усмехнулся. До чего милыми они бывают, эти люди. Ему не давала покоя одна мысль: отчего Горрен отправил его пытать счастья с кузеном, а сам унесся в далекую Азию? Берт, если так оглянуться и присмотреться, имел опыт обращения с азиатами. В той же Африке куда ни плюнь, обязательно пару-тройку дочерних фирм или представительств каких-нибудь азиатских корпораций да найдешь. Приходилось общаться и с местным населением, и с приезжим; в одном из крытых городов во время своей последней командировки на прежнем месте работы они даже попали на вечеринку корейцев, которые открыли какое-то загадочное месторождение. Праздновал тогда весь квартал, а выяснить, где именно корейцы собираются разрабатывать и сколько они заплатили отступных, не удалось. Зато Берт убедился, что уверенность в собственной способности перепить любого сильно преувеличена. Или корейцы запивали бренди какими-то препаратами, которые стимулировали вывод алкоголя из организма – они горазды на придумывание таких штук, – или это просто магия, но они все оставались трезвыми. Кто-то из коллег предположил тогда, что ребята просто генномодифицированы таким образом, чтобы организм справлялся с алкоголем значительно лучше. Кто-то, впрочем, предположил, что у них просто губки в желудки зашиты. Вот вечеринка закончится, соберутся корейцы в своем конференц-зале, затянут пояса потуже и продолжат настоящее веселье. На это, конечно, было бы здорово посмотреть, только азиаты действительно были очень замкнутым обществом. Любые попытки вовлечь их в разговор на ланче, присоединиться на ужин или что-то типа этого как правило терпели крах. Ну ладно. Допустимо предположить, что Берт отличался некоторым, как бы это сказать, европоцентризмом. Существовал только в парадигме своей культуры, слышал что-то о других, но применять знания не был способен. Был упертым европейцем, иными словами – некоторые говорили и такое; а душка Горрен мог, судя по всему, влезть без мыла в любую задницу, подстроиться под любые культурные требования, что давало ему основания предполагать, что он будет успешней там, а Берт – в епископствах Европы. Хотя Берт начинал подозревать, что желание отправиться в Азию было всего лишь маскировкой яростного нежелания работать с кузеном-епископом. А отказаться от него Горрен не мог, потому что выгодно. Правда, оставался открытым вопрос, как именно представлялось Горрену это сотрудничество. Для епископа Дага такого вопроса не стояло. Он был уверен, что перспективы у них есть, даже в очень сильно агностическом европейском обществе. Даже если оставить за скобками ловких финансовых советников при епископе, которые были тем более успешны, что не думали о собственной выгоде, а только благосостоянии церкви вообще и епископата в частности в отличие о мирских дельцов, которые как раз прежде всего о своем кармане и своей репутации и заботились, церковь была могущественна. Время от времени Берт сам слышал о священнике то там, то там, который возглавлял какую-то гражданскую инициативу. Сбор денег на спасение церкви, например, пожертвования на хоспис, помощь жертвам очередного природного бедствия и прочее. Интересным образом когда их возглавляли священники, люди жертвовали охотнее. Наверное, было что-то в этих обряженных в серые сюртуки людях, что располагало к ним людей. Или риторика у них была особая, выработанная, как ни крути, тысячелетиями, и стояла за их плечами все та же многовековая церковь. Если о том же начинала говорить простая женщина, как бы ни убедительна она была, к ее словам не прислушивались так, потому что ее авторитет не зиждился на такой огромной махине. И плевать на скандалы, которые неизменно сопровождали церковных служек: люди хотели верить чему-то огромному и непоколебимому. Церковь была для этого вполне пристойным объектом. А где вера, там и деньги. Епископ Даг давал Берту понять: он не против сойтись поближе с тем и тем политиком. Неплохо было бы вовлечь в такую и такую программу предприятие посолидней. Допустим, у «Астерры» есть представительство в Кёльне и собственные благотворительные программы. Епископат находит более чем похвальным желание корпорации принять активное участие в общественной жизни, но не может не отметить, что благотворительные программы епископата и «Астерры» некоторым образом дублируют друг друга, и помимо этого, его не оставляет ощущение, что менеджерам «Астерры» не хватает понимания изначальных духовных нужд людей, каковое знание, разумеется, охотно готовы предложить служители епископата. С его, епископа, благословения. И под его, епископа, отеческим присмотром. Берт знал кое-кого в администрации города. Он знал еще кое-кого и в совете предпринимателей; этот Икс пообещал познакомить его с человеком из «Астерры». Тот долго сомневался, что его начальству будет интересна программа, которую готов был предложить клиент Берта, пока анонимный. Приходилось снова знакомиться с людьми, изучать городское законодательство, узнавать планы и намерения тех или иных организаций, опять знакомиться. В один прекрасный момент все чуть не пошло прахом, потому что бургомистр внезапно решил сотрудничать с «Астеррой» напрямую. Епископ Даг был готов отнестись к этому философски – мол, будут другие, но Берт настойчиво советовал ему совсем немного сместить акценты в пастырском обращении. Совсем чуть-чуть. О том, что власть от человека не всегда равна власти от Высшего Существа, но всегда несовершенна, а иногда и порочна, что уж говорить о колоссах от бизнеса, этих многоголовых гидрах, которые ни о чем другом думать не могут. Народ слушал, читал, обсуждал. Народ говорил о епископе Даге как о единственном честном человеке во всем городе. Народ активней участвовал в возведении пары приютов при церквях и жертвовал на них тоже; рейтинг бургомистра при этом вызывал серьезные опасения у его пиар-секретарей. Епископат еще раз подал заявку на организацию благотворительной программы, очень схожей с той, которую планировала учредить «Астерра», и Берт сутками изыскивал возможности сделать эту заявку как можно более публичной. Он познакомился с добрыми двумя дюжинами редакторов местных новостных платформ и радостно приглашал их в самые разные рестораны – у епископа Дага была вполне себе толстая мошна, и он с легкостью, даже с интересом отстегивал Берту приличные сумму на установление связей со «связями с общественностью». Бургомистр обратился к епископу Дагу с приглашением посетить его в любое удобное время, но в течение ближайшей недели. Епископ Даг прислал ему контрприглашение посетить его епископат, которое бургомистр принял. Берт обеспечил три съемочные группы. На это отреагировала и «Астерра», и Берт получил сообщение от одного неприметного типа в корпорации, мол, почему бы нам не встретиться и прочее. Горрен Даг, чтоб ему пусто было, свалился как снег на голову; он категорически отказывался вмешиваться, но следил за спектаклем с невероятным удовольствием. Очередное пастырское послание кузена он слушал с благоговейной миной, а затем спрашивал у Берта, сколько он слущил с пастыря на представительские нужды. Берт подсовывал ему счета, Горрен ухмылялся и читал коммюнике «Астерры». Одним прекрасным вечером он сказал: – Заметь, эта стратегическая игра в микрополитику закончилась хорошо если на треть. Ты уже заработал на новую квартиру с видом на собор. Как минимум половину ее тебе оплатил мой благочестивый кузен. Так как, есть перспектива в тесном сотрудничестве с братьями и сестрами? Берт виновато ухмылялся и кивал головой. – А знаешь, сколько людей насчитывает одна средняя поместная церковь в Западной Африке? Все та же, экуменическая. До полумиллиона людей, Берт. И локальная политика решается как раз в церквях. – Ну и зачем тебе ссылать меня в Африку, если все неплохо получается и здесь? Горрен усмехался. – Ты действительно думаешь, что нас так долго будут терпеть здесь, где есть свои умники? Это был разовый успех, который едва ли нам дадут шанс повторить. Там же есть где развернуться, я уверен.