Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Решение Горрена начать с Южной Африки было самонадеянным, наверное. По крайней мере, Берт думал так поначалу. Он-то прибыл в Йоханнесбург, разместился в пансионе, который ему же обеспечил Горрен (Берт, когда вошел в комнату, одобрительно покивал головой, рассчитывая, что, если за ним следят камеры, хотя бы немного усыпить бдительность Горрена, а потом полночи искал жучки; не нашел, но спокойствия ему это не добавило); затем он освежал старые связи. Просто удивительно, сколько знакомых осело на юге Африки; удивительно, сколько знакомых было у его знакомых, и с каким количеством людей Берт мог запросто пообщаться, выпить кофе–чаю–вина (а местное было бесспорно хорошо), а попутно потрепаться о том о сем. В самом деле, что может сделать тандем из двух ловких дельцов в Африке – месте, в котором крупные корпорации не всегда удерживались на плаву? Континент этот, конечно, огромен, история у него удивительная; колыбель человечества, как-никак, это не кот начхал. Палеоантропологи любили открывать все новые пещеры, в которых обнаруживали остатки еще одной веточки на развесистом древе гоминид, это преподносилось как очередной прорыв, причем на государственном уровне. Кто считался главой государства, на чьей территории было сделано открытие, тот и раздувал щеки от самодовольства, как будто это он спускался в пещеры, а затем выносил кости на поверхность, как будто это ему предстояло проводить все эти анализы, чтобы установить возраст, родство с уже известными гоминидами и что там еще. Правда, велик был и шанс, что этого важного типа могли свергнуть в ближайшие два-три месяца, но до тех пор можно было поупиваться возможностью и постоять на виду у мировых СМИ. Руководители экспедиций предпочитали, разумеется, не вдаваться в бытовые подробности, вроде сумм взяток, которые они вынуждены были заплатить, чтобы власти дали им разрешение вести раскопки, вроде откатов, которые они платили военным, чтобы те их все-таки охраняли, и партизанам, чтобы те на них не нападали. Вроде воровства и прочих неприятностей; увечий, пыток и даже смертей. Антисанитарии и болезней, которых было предостаточно, куда ни плюнь: в деревнях ли, городах или в палаточных лагерях. Не говорили открыто, а только шепотом и с людьми, многократно подтвердившими надежность, с какой наглостью поставщики задирали цены на дрянные продукты и не самую чистую воду. И прочая, и прочая. В любом случае, ничего иного от таких экспедиций не ждали. Это в том же Китае можно было рассчитывать на относительную упорядоченность подобных мероприятий. Для него престиж на мировом уровне что-то да значил. Отдельные части Африки все еще существовали в иной системе ценностей. Разумеется, континент жил не только сиюминутными настроениями удельных князей. Уже лет пятьдесят на континенте был введен и худо-бедно функционировал афро в качестве общей денежной единицы. Функционировал Всеафриканский банк. С переменным успехом действовала Африканская лига. Но ее влияние на севере и юге было ощутимым; в Центральной Африке добрых шестьдесят процентов населения слыхом не слыхивали о геополитических образованиях такого уровня – им бы прокормиться. А это было непросто, начиная с конца двадцатого века, и становилось все более проблематичным к концу двадцать первого. Но Йоханнесбург был красивым городом, который напоминал Берту деловые кварталы всех европейских центров одновременно. Город прибавлял в размерах с каждым годом; в нем возводились новые небоскребы. Однажды Берт провел почти целую ночь, высчитывая с приятелями вероятность коллапса в соответствии с законом, который предложил один из хитромудрых чуваков когда-то давным-давно полушутя – полусерьезно: экономический кризис приближается тем быстрей, чем больше меганебоскребов возводится. По расчетам выходило: ЮАР должна была коллапсировать раз этак пять за последние двадцать лет. А вместо этого республика все богатела, и в ее городах строились все новые небоскребы. И плевать на псевдонаучные теории, которые выводили закономерность между склонностью к совершению убийств и поеданием огурцов – статисты и таким любили развлекаться: практически все преступники когда-либо в своей жизни ели огурцы, значит, поедание огурцов развивает склонность к совершению убийства. Берт ел огурцы, которые были выращены на местных фермах, пил южно-африканское вино, знакомился с местными чиновниками, изучал местную инфраструктуру и присматривался к церквям. Местные церкви добровольно присоединились к Мировой экуменической церкви, охотно приняли ее учение, символы и структуру; тем более перестраивать немногое пришлось, а взамен за подчинение они получали влиятельную структуру, которая готова была безо всяких условий прийти на помощь. Берт знакомился с простыми прихожанами, если получалось, то и с работниками церкви, заглядывал в самые разные службы. Он все еще не представлял, как именно можно воспользоваться новоприобретенными связями, но не особо задумывался об этом – придет время, пригодится и такое. Пока же можно было позаботиться и о своих личных делах. Например, присмотреться к самым разным страховым фондам, поизучать законодательство, обратиться к паре-тройке экспертов. Кое-что продать, кое-что купить. Инвестировать деньги в один фонд, разнюхать насчет второго. В конце концов, когда за плечами нет пенсионного фонда миротворческой миссии, следует заботиться о своем будущем самому. И разумеется, Берт узнал о еще одном отце Даге. Аморе. Отце Аморе Даге. Как бы ни учила жизнь, что удивляться не следует ничему, что она способна на самые разные фортели, и как бы Берт ни старался отучить себя от такой глупой, подростковой эмоции, а особенно от ее проявления, он не удержался: хрюкнул, фыркнул, заржал. Ну ладно еще один Даг – их, как он сумел убедиться, в каждом епископате не меньше двух. Но чтобы назвать парня Амором? У него родители были те еще шутники. Впрочем, такая непозволительная фривольность случилась, когда Берт изучал страницу местной церкви в местной же информационной сети. Это происходило дома, смешок не слышал никто и ничто, кроме стен, а значит, свидетелей такого легкомысленного поведения не было. И Берт продолжил знакомиться с отцом Амором Дагом. Этот отец Амор был вроде совсем недавно закреплен за дальнейшим местом службы. Был свежеиспеченым иереем, сразу после семинарии. Хотя – и Берт внимательно изучал его биографию – этому отцу Амору было двадцать восемь лет. Не слишком ли поздно для выпуска? Даже если он был причислен к семинарии в двадцать один год, семь лет учебы все равно казались слишком большим сроком. Хотя нет: по юности он вроде собирался становиться врачом; аттестат не позволял – школьник Амор не очень дружил с дисциплиной, и его шансы поступить в престижный медицинский вуз были очень невелики; в качестве более длинного пути, который должен был в итоге привести его к желаемому, он окончил медучилище. Побывал в паре провинций в центре Африки как раз во время вооруженных конфликтов, а вернувшись, передумал насчет медицины. Хотя к числу недуховных дисциплин, которые он изучал во время семинарской учебы, относилась и психология экстремальных ситуаций. Берт незаметно для себя переключился с изучения биографии этого Амора на рассматривание снимков. Их было до обидного мало, потому что Амор Даг был, как и остальные знакомые Берту Даги, привлекателен. Он казался отрешенным, если улыбался, то скупо, был, в отличие от светловолосого и светлокожего Горрена, таких же по типу дядюшки и кузена из кёльнского епископата, черноволос, смуглокож, темноглаз. Берт предположил бы, что в его крови был небольшой процент семитской крови. И отец Даг был ненавязчиво обаятелен и замечательно фотогеничен. В нескольких сюжетах о крошечных приходах в Ботсване, где отец Амор Даг отслужил год диаконом, оператор все время возвращался к нему. Ну ладно, церквушки, в которых Амору Дагу доводилось принимать участие в богослужениях, были совсем небольшими. Их здания были непритязательными, почти лишенными удобств, а поселения, в которых они располагались, – деревушками по триста-четыреста человек. Так что куда приятней глазу было следить за действиями приятного и кроткого молодого человека, чем за стариком-священником, пусть умудренным опытом, пусть приятным своей сдержанностью и благодушием, но – не Амором Дагом. – Я начинаю всерьез думать, что этот клан имеет доступ к каким-то потусторонним евгеническим примочкам, – вслух провозгласил Берт. – Прямо подозрительное изобилие привлекательных людей в одной семье. «Хотя нет, Горрена можно вычеркнуть, – про себя уточнил он. – Парень куда старше, чем хочет казаться». Впрочем, за исключением репортажей о церквях, звездой которых был этот самый отец Амор Даг, помимо нескольких случайных упоминаний месячной давности, вроде «состоятся крестины/свадьба/отпевание такого-то, священник – отец Даг», случайно же встретившихся в архивах заметок о нем, сведений об отце Даге Берт не нашел. Вообще больше представителей этой семейки не встречалось. Словно они предпочли ограничиться старушкой Европой, это Амор Даг по непонятным причинам отправлялся добровольцем в самые разные, не очень объяснимые с точки зрения обывателя, места. Подумать только: окончить семинарию в Эссене, чтобы отбыть затем в Ботсвану. Добровольцем. Представить какого-нибудь кардинала Дага – тот только вещать о милосердии был способен, не более. На тот момент, когда Берт узнал об Аморе Даге, тот предположительно служил где-то в Конго. В деревне, которая, кажется, и названия-то не имела. И СМИ дружно восхищались мужеством молодого священника, добровольно отправившегося в такое удаленное место. Сам отец Амор, двадцати девяти лет от роду, закончивший семинарию не то чтобы предпоследним в списке выпускников, но где-то ближе к концу, в общественной работе, связанной с семинарскими буднями замечен не был – исключительно в рамках необходимого. И вообще ни в чем примечательном – ни скандалов тебе, ни каких-то невероятных амбиций. Горрен на осторожные расспросы Берта долго и сосредоточенно молчал, затем сказал: – Я не уверен, что мне хотя бы что-нибудь говорит это имя. Эйнор, наверное, может что-то знать. Он не дурак порыться в родословных. Но в любом случае, Берт, зачем тебе этот сельский кюре? Хочет он нести Слово пигмеям, пусть несет. Я искренне желаю ему удачи. Но следить за ним не входит в твои обязанности. У тебя, насколько мне помнится, день должен быть занят кое-чем иным. Берт извинился, признал некоторую увлеченность третьестепенным действующим лицом на микрополитической сцене, мимоходом отметил, что просто был привлечен еще одним представителем славной семейки Дагов. Горрен фыркнул: – Славной, угу. Ты не очень ловко подлизываешься. Наша семейка может казаться большой. Ее члены, подобно щупальцам осьминогов, способны дотянуться до самых удаленных мест. Но это не значит, что мы знаем друг друга и хотим друг друга знать. Думаю, мы в этом плане далеко не уникальная семья. А ты, помимо изучения подноготной отца Амора, чем-нибудь полезным занимаешься? Разумеется, куда же без этого. Берт долго и нудно рассказывал, с кем знакомился, что о том и том человеке узнал, на кого вышел через давних знакомых. – А о твоем хобби ничего не хочешь рассказать? – ухмыльнулся неожиданно Горрен. – О каком? – с невинным видом спросил Берт. – О твоей любви ко всяким любопытным изобретениям. Ты любишь совать нос в самые разные фонды, которые занимаются патентами, насколько я помню? И как, удачно? Берт заставил себя улыбнуться. Но он был очень недоволен. – Не очень. Когда я был представителем дипмиссии, мне доверяли куда больше, чем теперь, когда я всего лишь лицо, по статусу примерно равное частному. Однако должен признать, что ты интересуешься моей частной жизнью куда больше, чем необходимо. – Не интересуюсь, – отмахнулся Горрен. – Всего лишь предположил. Оказался прав, ну что ж, мне плюс. И тебе тоже, за твое постоянство. – Я должен думать о своем будущем, – пожал плечами Берт. Горрен усмехнулся. – Разумно, – признал он. После обсуждения совсем незначительных деталей – отключился. Берт еще раз обнюхал каждый миллиметр в своем номере. Даже если за ним не следил Горрен непосредственно, нет никакой гарантии, что Берт не попал на карандаш другим любопытным. Тем более если подумать беспристрастно: несмотря на значительные связи Горрена и новоприобретенные Берта, ему едва ли можно было рассчитывать на поддержку официальных структур, европейской Лиги или национальных представительств. Но после двух часов дотошного обыска и изучения системы безопасности на своих коммах Берт вынужден был признать: все вроде чисто, а он начинает превращаться в параноика. Всеми правдами и неправдами Берт добыл себе приглашение на несколько вечеров. Один организовывала «Астерра» – торжественный вечер по поводу тридцатилетнего присутствия в Африке. Президент одной из преторийских франшиз нудно читал по бумажке хвалебную оду мудрости руководства «Астерры», ее несомненные достоинства, вроде инвестиций в инфраструктуру, которые выходят далеко за пределы необходимого, в социальную сферу, которые иначе как благотворительностью считать нельзя, и так далее. – Тридцать лет, хех? – бурчал Берт себе под нос. – И кого ребятки хотят убедить? Вроде же первые месторождениия были ими выкуплены где-то рядом с утверждением афро. Или я путаю? – Практически сразу, – донеслось до него. – Вообще контрактец был на пару десятков миллионов в новой валюте, а заключен через три недели, что ли, после ее введения. Удивительно даже, как ловко это получилось у их юристов. Сибе Винк, – протянул руку Берту отвечавший. – Берт Франк. – Поколебавшись, он ответил рукопожатием. Имя не говорило ему вообще ничего, впрочем, это не было удивительно. Занимало другое: этот Винк был офицером, и не абы каким, а вроде армии безопасности Африканской лиги. Лейтенантом, если он правильно определил звание. Причем не чистокровным белым и не чистокровным негром, а мулатом. У Берта закликали самые разные маркеры: откуда бы полукровке с именем, которое могло быть, а могло и не быть южно-африканским, была предоставлена возможность продвинуться достаточно высоко в табели о рангах общеафриканской армии? Даже не армии, службы безопасности. Это кое-что куда более любопытное и по структуре, и по функциям. Они немного постояли, послушали президента еще одной франшизы «Альтерры». Космическая техника, соответствующие материалы, ноу-хау, годные и для применения в суперзасушливых областях, что показали несколько опытных поселений на севере Африки. – В этом в принципе ничего удивительного и нет, – произнес Берт. Этот – лейтенант Винк, бывший на полголовы выше его, статный, красивый, черт побери, знающий себе цену тип – повернулся к нему и вопросительно поднял брови. Берт пожал плечами и пояснил: – Я почти уверен, что состав групп, которые готовили проект монетарной реформы и контракт «Астерры», совпадает процентов на семьдесят. Возможно, я ошибаюсь на пять-десять процентов в любую сторону. Лейтенант Винк хмыкнул, кивнул головой. – Возможно. Скорее в сторону большего числа. «Астерра» не разменивается по мелочам. Берт не счел нужным отвечать. На трибуне уже стоял представитель «Астерры», один из вице-президентов, что ли. Он предсказуемо говорил о благодарности за доверие, социальной и экологической ответственности, чем-то там еще, Берт не слушал. Он трепался с лейтенантом Винком о разных мелочах. Об инфляции, например. Лейтенант Винк приводил самые различные цифры для сравнения: овощи, к примеру. За последние пять лет выросли в цене на двадцать процентов. Что характерно, вырос и процент импортированных. – Сюда – импортировать овощи. Решение разумнейшее из разумных, ничего не скажу, – говорил он. – Просто удивительно, насколько разумны местные чинуши в отношении собственного кошелька. – А что местные фермеры? Лейтенант Винк помолчал. – Они пытались организовывать протесты. Пару лет назад об этом можно было узнать в инфосетях, – глухо ответил он. Берт помолчал и осторожно спросил: – А теперь? – Организация протестов подразумевает некислую подготовку. Нужно не просто сообщить, что там и там организуется протест, нужно убедить, что в нем нужно участвовать. Но даже тогда не факт, что народ согласится участвовать. Мнится мне, кое-кто из кое-каких не очень публичных подразделений армии безопасности провел немало времени за определенными мероприятиями. Берт хмыкнул. – Да я не против. – После паузы продолжил лейтенант Винк. – Я из этих, пацифистов. Худой мир лучше доброй ссоры, и так далее. Тем более банки согласились выделить энные суммы на кредиты фермерам. Чтобы, значит, сбить цены на местную продукцию, сделать ее более рентабельной в сравнении с азиатской, к примеру. – Я согласен насчет худого мира. Мне довелось принимать участие в некоторых мероприятиях. Я работал в европейской Лиге, – пояснил Берт. Лейтенант Винк удивился: – И больше не работаете? Берт изобразил задумчивое лицо, а сам прикидывал: говорить правду, разумеется, в облагороженном варианте, – или представить себя высокоэтичным существом? Решил рискнуть: – Идея, которая привлекла меня в миссии, была величественна. Как всегда, подкачала реализация. И кроме того, для того, чтобы быть в состоянии делать что-то значительное, нужно не шесть-восемь недель здесь проводить, и даже не полгода, а значительно больше. – Вы действительно хотите что-то изменить здесь? – развеселился лейтенант Винк. – Нет, помилуйте. Я не такой и дурак. Повлиять – да. Не на ситуацию. Хотя бы на совсем маленькую группу людей, к примеру. В ответ он получил задумчивый, испытующий взгляд Винка. – Не разглядел в вас идеалиста, прошу прощения. Берт не удержался – рассмеялся. – Бросьте. Был бы я идеалистом, сражался бы в каком-нибудь повстанческом движении. Лейтенант Винк сцепил руки за спиной, качнулся с пятки на носок. – Прошу прощения. Во мне говорит мой опыт. Но если бы вы решили присоединиться к какому-нибудь повстанческому движению, это едва ли бы был идеализм. Скорее какой-нибудь из пороков психики, или смертных грехов. О которых, кстати, сейчас провещает нам милейший епископ преторийский. Лейтенант уставился на сцену. Берт покосился на него: парень стоял, плотно сжав челюсти, не мигая, глядел на сцену. Кажется, он был самую малость взбешен. – Боюсь, это говорил во мне невытравленный до конца идеализм. Мы, европейцы, всегда соотносим революционность идей с чем-то возвышенным. Это, я так полагаю, цивилизационно обусловленный феномен. Лейтенант Винк удостоил его недовольным взглядом. – Революции в Европе случаются исключительно редко и... – Берт задумался, подбирая слова, – имеют под собой очень серьезную идеологическую базу. Как правило. Им предшествуют годы и десятилетия прямой и косвенной подготовки. И за этим действительно стоят возвышенные цели. Лейтенант Винк пожал плечами. – Разумеется, эти установки не самым лучшим образом вписываются в местные реалии. Так что приношу свои извинения за неумышленное введение в заблуждение. – Продолжил Берт. – Идеалистов в вашем, европейском духе, хватает и здесь, – буркнул лейтенант Винк. – И что с ними становится через пару лет? К примеру. – Если они остаются в живых? – лейтенант посмотрел на Берта. Тот неопределенно пожал плечами. – Такое случается крайне редко. Я почти уверен, что это невозможно. Неожиданно он выпрямился, вытянул руки по швам, почтительно склонил голову. Берт быстро глянул на сцену: как по-писаному, этот епископ, чье имя он не удосужился запомнить, молился за «Астерру», провинцию и страну. И вид у него был такой благочестивый, такой красноречиво одухотворенный, что Берт не удержался и начал прикидывать, во сколько его услуги обходятся той же «Астерре». По всему выходило, одухотворение могло купить святому отцу очень солидный дом в очень престижном районе какой-нибудь благоустроенной и безопасной столицы. Сибе Винк пребывал остаток времени во вполне благодушном настроении. На осторожные расспросы Берта он охотно, пусть и немногословно, рассказывал: на этом идиотском торжественном вечере он вроде как гость, но и выполняет кое-какие обязанности. В смысле, не то чтобы он прямо так уж вовлечен в местные заботы об безопасности и прочем, но приглядывает. Берт отмечал взгляды, которыми он обменивался с людьми, усердно старавшимися казаться праздными – очевидно, это были местные сотрудники службы безопасности; замечал взгляды, которыми Сибе Винк проводил пару людей: подозрительные, тяжелые, испытующие, словно сканером прошелся и проверил на предмет безопасности. Заметил Берт и то, что Сибе Винк отстоял полвечера с одним полупустым бокалом вина, а где-то в его середине под буйную музыку новомодной европейской поп-группы сменил бокал и продолжил стоять с ним же, не удосуживаясь даже пригубить. Берт подошел к какому-то кардиналу, сделал почтительное замечание о цельности и вдохновенности речей его коллеги, «или правильней называть его вашим братом, святой отец?», еще что-то, попытался разузнать, не знает ли этот тип – совершенно случайно – какого-нибудь Дага, епископа или иерея, и неожиданно выяснил, что кёльского епископа тот знает достаточно неплохо, они не то чтобы приятели, но знакомы чуть ближе, чем шапочно; местный кардинал участвовал однажды в нудной схоластической дискуссии с епископом Дагом, которая приносила им обоим массу удовольствия, но всех остальных усыпляла буквально за пять минут. И кардинал Шабрен рад приветствовать человека, с равным ему почтением отзывающегося о своем брате. Он же познакомил Берта с типом, произносившим речь и ведшим затем молитву в начале вечера. И через десять минут Берт был счастлив, когда смог воспользоваться возможностью и сбежать от них – старички отличались редкой занудливостью и себялюбием. Сибе Винк лукаво прищурился: – Неужели святые отцы не вызвали оживления в вашей грешной душе? – Э-э-э, – опасливо протянул Берт, – либо моя душа недостаточно грешна для двух епископов, либо оживляться она может в совершенно незначительных пределах. – Бросьте, – улыбнулся Винк и хлопнул его по плечу. – Эти старики те еще зануды. Но это между нами. После того, как президент Риорунна дал четко понять, что ценит мнение святош выше, чем своих советников, стало очень модно выказывать им максимум почтения, а этот Шабрен так и вообще днюет и ночует в президентском дворце. – Личный астролог президента? – предположил Берт. – Не удивлюсь. Хотя уж лучше Шабрен, чем какой-нибудь потомственный колдун из родного племени его личного телохранителя. У Берта, очевидно, на лице отразился весь его скепсис, и Сибе Винк счел нужным пояснить: – Бывало и такое. Не у Риорунны, славтегосподи, – Винк стрельнул взглядом по сторонам, быстро нарисовал указательным пальцем маленький крест слева на груди и наградил Берта очень выразительным взглядом, который тот перевел как «либо ты молчишь, либо я прослежу за тем, чтобы ты замолчал навсегда». Берт закатил глаза, всем видом говоря: «За дурака меня держишь?». – Но я кое-где служил. В разных местах. Бывало такое, что, скажем, в стране К президент Д начинал сомневаться в верности своей гвардии. Он обращается в Африканскую лигу, и ее армия летит ему на помощь. При знакомстве с президентским дворцом обнаруживаются очень интересные помещения и типы, которые там расположились. – Он подмигнул. – Черные петухи, свечи из животного жира... и не только животного, пентаграммы. Все прибамбасы. Берт отвернулся и нервно облизал губы. Сибе Винк рассеянно осматривал зал. – Президент Д страны К? – наконец задумчиво спросил Берт. – Не оказался ли он совершенно случайно под обстрелом восставшей нацгвардии и погиб? – Это случилось уже после того, как мы получили приказ возвращаться в казармы. – Вот как? – азартно спросил Берт. – Видите ли, чисто номинально все страны на африканском континенте считаются членами Африканской лиги, – снисходительно начал объяснять Винк. – Номинально. – Угу. Территориальный принцип. С другой стороны, Африканская лига – это не только номинально существующая организация, но и инфраструктура, документация, помещения, юристы, делопроизводители, силовые органы и так далее. Все это стоит денег, которые невозможно просто напечатать. – Невозможно, – охотно согласился Берт. – Большинство государств с относительно стабильной линией власти принимают условия этой игры и ведут себя в соответствии с ними. Что значит – отстегивают бабки на всю эту инфраструктуру. Некоторые – считают себя выше этого. Берт недаром отработал свое в миротвореческой миссии европейской Лиги. Ему, его коллегам приходилось работать и с представителями Африканской лиги, и с чиновниками в таких странах, которые только что описал Сибе Винк. – Так за ваше присутствие в стране К заплатили? – Не-а. Обещали заплатить. Два месяца обещали. С учетом задолженности по членским взносам сумма вырисовывалась весьма приличная. Надежды же на ее выплату не было никакой. В принципе, изначально не было мало-мальской надежды и на то, чтобы наше пребывание в стране К оплатить. Но политика, ты же понимаешь. Мы и защищали этого ублюдка два месяца. Причем знаешь, на нем золота было столько, что он ходил с трудом. Как мусульманская жена. Причем не просто золота, а и бриллиантов размером с голубиное яйцо, и рубинов, и сапфиров, и чего только. Он был обвешан цацками ну просто на два пуда. Но ни на нацгвардию, ни на нас денег естественно не было. Так что начальство и отдало приказ о возвращении. – Хм. А его преемник как-то изменил отношение с Лигой? Кстати, как его. Президент Е. Так? – Не, – ухмыльнулся Винк. Президент Е был два президента спустя. Потом был и.о. президента Р, кстати, генерал нацгвардии. Помер как-то очень скоро после того, как парламент заставили подписать декрет о его назначении. – Застрелили? – Казнили. Он почти договорился с Японией, чтобы кое-какие рудники разрабатывала она. – А не Корея? – Ага. Сибе Винк оглянулся, кому-то подмигнул, в ответ на чей-то взгляд поднял бровь. Его рука легко скользнула по карману брюк, словно проверила, на месте ли какой-то важный и ценный предмет. Он быстро проверил комм и снова застыл, держа все тот же второй бокал с начала вечера в руке. – Это был другой и.о. президента, который отдал приказ. – Величественно пояснил Винк. – Э-э-э, – лихорадочно прикидывал Берт. Он был рядом со страной на К, и кажется, либо непосредствено во время, когда происходили эти события, либо сразу после. – Могу предположить, м-м, Н? Тоже генерал, и тоже нацгвардии. – А там больше никаких других войск нет. Полиция... тьфу на нее, – скривился Винк, – то, во что она выродилась, ездит на древних авто, еще, кажется, с двигателями внутреннего сгорания. Все парады этой, с позволения сказать, армии, проходят пешком, потому что если вывести танки, они могут заглохнуть прямо посреди площади. Конфуз будет. – Согласен. Кажется, даже помню пару анекдотов из истории. Не страны К, но дело было. – Да неудивительно это, Берт, – отмахнулся Винк, но замолчал. – Так Н? Винк посмотрел на него и злорадно усмехнулся. – Их там два было. Дядя и племянник, оба Н. На которого ставишь? – М-м-м, дядю? – Угадал. Ловок, ничего не скажешь. Так вот. Дядя Н пробыл у власти два месяца до того, как моя рота снова оказалась в стране К и объяснила ему, что негоже так сильно не уважать конституцию. Опять же, нас пригласил вот тот самый Е, который, – и Винк поднял палец, – сначала заплатил и пообещал рассчитаться по долгам хотя бы за последний год. Что он и сделал, кстати. – А остальные долги? Винк развел руками с нимало не виноватым лицом. Берт развеселился. – Подумать только, те сведения, которые поступали к нам в миссии, почти не отличались от твоих. Правда, забавная вещь, если честно. Достаточно было дождаться смены власти, чтобы о предыдущем главе государства заговорили, хм, не лучшим образом. – Так и забавная, – пожал плечами Винк. – Это в природе человеческой. О нашем предыдущем майоре никто слова хорошего не скажет. А при нем мы были горды служить под его началом. – А о теперешнем? Сибе Винк повернулся к нему и внимательно посмотрел. Берту показалось на долю секунды, что скажет хотя бы что-нибудь, хотя бы намекнет, что там за солдафон ими управляет нонче. Но нет, сдержался. Закрыл рот, пожал плечами. И даже сделал глоток вина. – Ваше присутствие здесь так необходимо? – продолжил Берт. Больше из любопытства, чем желая разнюхать что-то еще. В ответ он получил недовольный взгляд и принялся разъяснять: – Я предполагаю, что у «Астерры» достаточно возможностей, чтобы располагать приличными вооруженными силами, способными защитить весь этот комплекс, если что. – Разумеется. Бесспорно. Но некоторые инструкции и некоторые неписаные правила делают желаемым и наше присутствие. Для статуса. – Так ты вроде на работе? – Я? Нисколько. Мой шеф – вот он да. – Даже так? – праздно бросил Берт и позвал официанта. – Даже так, – великодушно пояснил Сибе Винк. Берт не удержался и фыркнул. Винк самодовольно ухмыльнулся и с горделивым видом огляделся. «Астерра» любила и умела быть щедрой. До определенного предела, разумеется. С готовностью приманивала новых людей, охотно оплачивала их прихоти, шла на уступки, казавшиеся ошеломительными – на первый взгляд, зато потом цепко держала за шиворот, не выпуская никуда. Причем важными могли оказаться самые разные люди. Берт предполагал, что Сибе Винк мог показаться «Астерре» вполне полезным. Ему было что-то около тридцати трех – тридцати пяти; он был пусть лейтенантом, но в армии безопасности, вполне себе декорированный лейтенант; Берт, исподволь изучавший медали, заметил несколько национальных, две континентальные и даже орден. Парень был неглуп, ловок, прямолинеен тогда, когда это было выгодно ему, способен использовать слово как маскировку и оружие. Наверняка «Астерра» присматривалась к нему. В благотворительность, бескорыстное уважение к миротворцам Берт не верил уже давно. Сибе Винк, скорее всего, тоже не сомневался в интересе к своей персоне со стороны «Астерры». Впрочем, все это были умозаключения. На сцене сменялись звезды – местные, интернациональные, поп-артисты, этнические певцы, все как один молодые, красивые, в ярких и дорогих костюмах. Берт относился к подобным мероприятиям и публике, заманиваемой на них, с изрядным цинизмом; наверное, к большинству артистов, которые получали огромные гонорары за сомнительной художественной ценности выступления, – тоже. Он сделал осторожное замечание в духе «угу, до чего хороша деваха, близка к верхушке, не иначе». «Еще как», – благодушно отозвался Сибе Винк и охотно рассказал, что он входил в состав конвоя, который должен был доставить барышню из аэропорта в гостиницу, а оттуда на этот вечер. – Нифига себе, – искренне, совершенно не притворяясь, протянул Берт. – Вам заняться больше нечем? Сибе Винк кисло улыбнулся, наградил Берта тяжелым взглядом. – Политика, чтоб ее, – туманно произнес он. – Политика, – процедил Берт, неожиданно мрачнея. – Когда двадцать человек в течение трех недель ведут переговоры с чокнутыми фанатиками из секты, чтобы те пустили на территорию сельского округа врачей, когда двое из них сдаются в заложники – это политика, когда две роты миротворцев сбрасывают в темень непроглядную посреди болота, чтобы те к рассвету прорвались в цитадель военного лорда – это политика. И чтобы девку перевезти из аэропорта в гостиницу – это тоже политика. Он внезапно замолчал, покосился на сцену, отвернулся от нее, недовольно хмыкнул. – Тоже политика, – пробормотал Винк. – Эта девка, по слухам, еще и для глав «КДТ» любит петь. Говорят, местный президент заплатил вдвое, чтобы перекупить ее у «КДТ», у них там тоже как-то в это время какой-то юбилей. Ей-то пофиг, для кого петь, и кто ей камешки дарит, а местные довольны, что австралийцам нос утерли. Берт еще раз посмотрел на певицу, пробежался взглядом по залу, выискивая членов правления. Пара из них действительно поглядывали на сцену с одобрением, приличествующим скорей двадцатипятилетним разнорабочим, чем семидесятилетним директорам одной из крупнейших корпораций мира. – Политика, – внимательно глядя на Берта, повторил Сиби Винк. Берт поморщился. – Чтоб ее, – буркнул он. Куда веселей им обоим было ближе к бару в малом зале, в котором играло какое-то струнное трио. – Какой ужас, – проскрипел лейтенант Винк, послушав его пять минут. – Не духовой оркестр, это точно, – охотно согласился Берт, кивая головой в такт музыке. Винк откашлялся, словно желал высказать Берту нечто очень резкое и грубое, но сдержался, махнул рукой и потребовал у барвумен порцию водки. Берт взгромоздился на табурет рядом. – Ты же здесь вроде как выполняешь какие-то тайные дела, – заметил он, с интересом глядя на рюмку, которую барвумен поставила перед ним. – Уже нет. Пусть майор отдувается. Ему хоть заплатили, а я тут за халявную жратву да вот, пойло, родине служил, – подмигнул Сибе Винк и опрокинул рюмку. Чего Берт не мог понять, так это когда этот Винк получил команду «вольно». Последние полчаса они стояли рядом, трепались обо всем на свете, но Винк ни на наручный комм ни разу не смотрел, ни наушников каких на нем Берт не заметил. Как-то слишком внезапна была смена настроений доблестного офицера. Спросить бы об этом, да рискованно. – А ты чем собираешься заниматься в будущем? – спросил Винк; он мельком глянул на барвумен, указал на рюмку и снова вперил взгляд в Берта. А взгляд у него был тяжелый. – Хороший вопрос, – с готовностью произнес Берт. – С точки зрения стратегической – наполнять свой пенсионный фонд, разумеется. С точки зрения тактической – искать достойный проект. – А в чем заключается достойность проекта? – настойчиво допытывался Винк. Берт вздохнул. – Если я попрошу тебя рассказать об операции, которая ожидает тебя в ближайшем будущем, ты потрудишься рассказать мне? – полюбопытствовал он. Винк понимающе хмыкнул и покачал головой. Берт развел руками и улыбнулся. Он подозвал барвумен и заказал еще вина. На стойку рядом с Винком шлепнулись белые перчатки, уселся еще один военный. Возраста почти того же, лет на пять старше, но майор. – Берт Франк, – тут же указал на Берта Винк. – Из тех прилипал, которых полно вокруг разных денежных туш. – Сотрудник консультационной фирмы «Даг и партнеры», – немного наклонившись, чтобы выглядывать из-за Винка, произнес Берт. – Я и говорю, консультант, – бодро подтвердил Винк. – Мой майор, Яспер Эйдерлинк. Берт тянул майору руку. Тот погипнотизировал его полминуты, но руку пожал. – Берту та трещотка на сцене совсем не по нраву пришлась, – сообщил Винк. Майор Эйдерлинк угукнул и заказал кофе. – На сегодня все? – тихо и скороговоркой спросил Винк. Майор Эйдерлинк снова угукнул. Берт неторопливо пригубливал вино, смотрел на эстраду со струнным трио, покачивал головой, делал вид, что не слушает, о чем говорят рядом с ним Эйдерлинк с Сибе Винком. Эти двое перебрасывались короткими фразами: А свалил домой часа через полтора, у Б приятель сказал, что они будут до упора, потому что жрачка хорошая; у выхода В эти служаки из «Астерры» как ошпаренные бегают; директора Г и Д методично напиваются в английском кабинете. Затем майору Эйдерлинку надоел, видимо, и этот натужно-поверхностный разговор, и он взял чашку и развернулся к эстраде. Винк тяжело вздохнул. – Как эта тягомотина может нравиться? – патетично обратился он к потолку. – Как может нравиться твой трэш-дарт-йоув-йодль-синко-панк, – флегматично отозвался майор Эйдерлинк. – Что ты имеешь против синко-панка! – вознегодовал Винк. – Отсутствие гармонии, смысла и мелодии, например? – хладнокровно предложил майор Эйдерлинк. – Н-ну, мелодия там время от времени проявляется, – осторожно вмешался Берт. Винк оскорбленно посмотрел на него. – Как бензиновые разводы на луже, – буркнул майор Эйдерлинк. – Ты! – от возмущения Сибе Винк даже приподнялся. Майор Эйдерлинк легонько ткнул его кулаком в живот. – Я, – печально подтвердил он. Струнное трио играло что-то барочное; лейтенант Винк доказывал майору Эйдерлинку, что хорошая трэшовая группа – это здорово и жизнеутверждающе. Майор подтрунивал над ним; Сибе Винк кипятился все больше. Берт проверял сообщения на комме. Одно из них заставило его затаить дыхание: представитель «Астерры» приглашает его присоединиться к нему в Восточном кабинете.