Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

После категорического «нет» Берт все ждал, что Горрен прикажет: «Отправляться! И не сметь противоречить!». Такая решительность с его стороны не удивила бы: Горрен был способен на очень жесткие разговоры, это с Бертом он прикидывался ангелом. С крашеными волосами, черт побери. Берт не мог не ухмыляться гнустно, когда думал об этом: до чего странные формы может принимать тщеславие в разных людях. Сибе Винк, лейтенант, с которым он познакомился и время от времени приглашал посидеть в баре, – тот носил перстень с печаткой. Младший сын двоюродного племянника какого-то королька из Западной Африки, не хрен собачий. Когда Сибе сообщил ему, Берт уставился на него круглыми глазами. – И что? – растерянно спросил он. – То есть здорово, конечно, я говорю с особой королевской крови. Но, Сибе, при всем уважении к твоей родословной, я не очень хорошо понимаю, что это может значить. Сибе Винк выглядел оскорбленным. И это шло ему, стервецу. Нижняя часть его лица отчетливо утяжелялась, ноздри изгибались очень эффектно и характерно-крупные губы становились особенно рельефными, соблазнительно, вызывающе выпуклыми. Берт закатил глаза. – Ты забываешь, что я из Европы, – меланхолично сообщил он. – При желании я могу рассказать о моем родстве до третьего колена, а если заплатить бабки знающим людям, так они раскопают сведения о предках аж до семнадцатого века. Но это не значит практически ничего. Даже если вдруг выяснится, что я сын или там внук какого-нибудь великого герцога, я не смогу воспользоваться этим знанием. Никак. Собственно, даже для шантажа. Поэтому сделай скидку на мое воспитание и объясни, отчего это такое великое дело – твое родство с провинциальным корольком. – Ха! – не удержался Сибе Винк и широко улыбнулся. – Есть ли люди, способные сердиться на тебя? – Сколько угодно, – не задумываясь, ответил Берт. – И позволь полюбопытствовать, с чего ты перестал относить себя к ним? Сибе Винк весело засмеялся, откидывая голову назад, широко открывая рот, словно хвастался безупречно-белыми и идеально ровными зубами. – Я беспомощен перед твоим обаянием, – отсмеявшись, развел он руками. Берт, посмеивавшийся до этого, подмигнул и отозвался: – У тебя должен быть иммунитет на чужое обаяние, потому что твоего хоть отбавляй. – Ха! – Сибе поднял бровь и прищурился. Посмотрел внимательно, изучающе, но ничего больше не сказал. – Так мы начали говорить о родстве и о том, что значит быть дальним родственником западно-африканского короля в общеафриканской Лиге. – Не дальним! – тут же вскинулся Сибе Винк. – Если бы моя мать не была из белых, а мой отец был ближе к деду, а дед чуть подсуетился, когда умер его брат, у которого рождались одни девки, то я мог быть одним из первоочередных наследников. – И что? – скучно поинтересовался Берт. Сибе подумал. – И ничего, – честно признался он. – Но думать об этом приятно. – Дай я тоже подумаю. У твоего деда наверняка единственный на всю деревню каменный дом и даже есть машина. Возможно, сокровищница состоит из пяти килограммов золотых украшений невысокой пробы, ну и гарем. И ты будешь говорить мне, что лейтенантом в гвардии Лиги быть хуже, чем очень дальним родственником короля в какой-то глуши? Берт пожал плечами и поднял бокал с пивом. – Но перстень симпатичный, – кивнул он в сторону руки Сибе, лежавшей на столе. Тот с самодовольным видом посмотрел на мизинец с кольцом. – Одно время на землях прадеда копошились геологи. Рассчитывали открыть месторждения изумрудов, – неожиданно начал рассказывать Сибе. – Кое-чего нашли. Но очень мало, чтобы заинтересовать хоть кого-то приличного. Прадед тогда прогнал их и конфисковал оборудование. Одно время с двоюродным дедом велись переговоры, чтобы выкупить северные территории, где они граничат с национальным парком, но он все искал изумруды. – И как? – Не нашел. Это кольцо я купил, когда отслужил тринадцать месяцев, – Сибе положил руку на стол, позволяя Берту еще раз полюбоваться им – и рукой. С длинными, изящными пальцами, заканчивавшимися крупными, ухоженными ногтями, все как один правильной формы. – Тринадцать? – Берт поднял брови и страдальчески улыбнулся, приготовившись выслушивать очередную мистическую историю о значимости именно этого числа. Но Сибе пояснил: – Ну да, год и один месяц. Когда стало ясно и очевидно, что меня не выкинут. Ты же не думаешь, что попасть в лигейскую гвардию так просто? Берт покачал головой и посерьезнел. Что такое жесткий отбор, он знал по своей шкуре – очень хорошо. Слишком даже. – А удержаться в ней еще сложней. Потому что когда мы служили в учебных частях, за нас несли личную ответственность все, включая руководство. Они и тряслись над нами. Но когда мы стали гвардейцами, мы стали боевой силой. Сибе сжал руку в кулак и поднял ее. – А боевая сила должна вступать в бой, быть эффектной в бою, – глубоким, неторопливым, гипнотизирующим голосом продолжал он. – Никто не согласится терпеть боевого офицера, если он не эффективен. И это значит идти вперед, рисковать своей жизнью, исполняя приказ. Берт приоткрыл рот, зачарованный драмой в представлении Сибе Винка. – Нифига себе ты грузишь, – завороженно сказал он. Сибе буравил его недобрым взглядом секунды две, затем трагично приложил ладонь ко лбу. – Ты плебей, Франк. Бестолковый и циничный плебей. – Вскинув голову, уведомил он Берта. Берт пожал плечами и виновато улыбнулся. Отпив пива, он спросил: – Так почему ты ждал целый месяц? Сибе недоуменно посмотрел на него. – Ну чисто схоластически можно было бы уже на триста шестьдесят шестой день твоей службы решить, что ты полностью и окончательно принят, – пояснил Берт. Сибе долго смотрел на него. Очень долго. Затем снова сжал руку с перстнем. Посмотрел на перстень и сказал: – Мы были в Нигере. Два месяца. Защищали одну провинцию от другой. А потом нас перекинули в третью провинцию, и мы защищали ее от второй и первой. А еще через месяц нам пришлось защищать вторую от первой. И от кое-каких воздействий извне. В общем, я оказался в Претории как раз к окончанию моего тринадцатого месяца в гвардии. Так-то. – Я подозреваю, что тебе должно было хватить не только на этот перстень, – пристально глядя на кольцо, предположил Берт. – Не обольщайся, Берт, – отмахнулся Сибе. – Слухи о нашем достатке сильно преувеличены. – Но он вскинул голову, словно в ответ на недоуменный взгляд Берта: – Но зато мы лигейская гвардия. Лучшие из лучших. – С этим не поспоришь, – кивнул Берт. Осторожно поинтересовался: – Я так подозреваю, вам хватает забот, м? В какой-нибудь из стран да нужна нейтральная сила. Сибе усмехнулся. – Можно и так сказать, – пробормотал он. – Нейтральная сила, подумать только. – Нет? – удивился Берт. – Э-э, я опять сужу по моему опыту в европейской лиге. В каждой из стран есть парамилитарстские армии. Как правило, спецсилы полиции. Но если что, если доходит до каких-то серьезных столкновений, предпочитают обращаться к лигейской гвардии. Сибе хмыкнул. – Европа – мирный континент, – посмотрев в сторону, сказал он. – Я помню, мы изучали военные стратегии и тактики. Модели, знаешь ли. В качестве примера их реализации приводились некоторые военные операции с участием европейских сил. Он замолчал. Берт нахмурился. – Ну да, европейцы создали неплохую такую картотеку разных стратегий и тактик, – подтвердил он; откинувшись на спинку стула, замер, склонил голову к плечу, криво усмехнулся. – А до чего грандиозны модели начала и середины прошлого века, м-м-м! – Сибе довольно ухмыльнулся, зажмурился. – Но знаешь, что интересно? Затем – именно что мирный континент. Так, операции там-сям. Европе на самом деле достаточно объединенной армии. Но видишь ли, Берт, в армии мощная вооруженная сила не может оставаться нейтральной. Она обязательно выступит за кого-то и соответственно против кого-то. – И за кого вы выступали в последний раз? – спросил Берт. – Ты не смотришь новости? Не поверю! – И ты лично был там? – оживился Берт. Сибе Винк лоснился от самодовольства. Он упорно не говорил прямо, что да как, да что именно он делал там и там; но чем активней Берт расспрашивал его, тем откровеннее он становился. Берт заказал еще пива, подался вперед, начал азартно обсуждать с ним политику той или другой страны. После получаса расспросов он уже мог определить: там была рота Сибе Винка, в другом месте – другая рота, но из их отряда; в таком и таком месте Сибе Винка не было, и он до сих пор чувствует себя уязвленным. И до чего ловок был лейтенант Винк: ни разу он не назвал место и время прямо, но так выкручивал свой рассказ, что Берт не сомневался, о каком именно событии рассказывает Сибе. Берт постепенно переводил разговор с прошлого на будущее. На самом деле, Сибе уже намекнул на достаточно событий и связей, предпосылок и настроений, чтобы можно было делать далеко идущие выводы. Но все-таки хотелось знать чуть больше. Например, о том, где еще присмотреть полигон для дальнейших предприятий. Так что Берт интересовался, куда еще собираются посылать часть Сибе, и какие приказы им отдают, забрасывая туда и туда. – Не лезть на рожон нам говорят, – мрачно сообщал Сибе. – Ты представь: мы – одна из лучших частей, прошедшие стажировку в крупнейших центрах Европы, Азии и Америки, мы участвовали в межконтинентальных учениях, и при этом у нас еще не было толковых заданий. Я тебе рассказывал, да? Прикрыть задницу тому корольку, спасти от своей же армии того президентика. Лига ведет странные игры, Берт. Я тебе говорю совершенно честно, – он наставлял палец и тыкал им в сторону Берта, словно протыкал невидимый мыльный пузырь. – Зачем там мы, если это же сделает любая частная армия? – И зачем там вы? – пьяно удивлялся Берт. – Потому что мы не частная армия, разумеется, – Сибе откидывался назад и скрещивал руки на груди. – И? – усердно хмурился Берт. – Ну вот берем президента О страны Б. Его генералы восстали, он воззвал к Лиге. Лига прислала вас, вы спасли его. При этом погибло... э... – он сверился с коммом. – Хм. Триста или пятьсот? Сибе показал ему два пальца. – Ага, – сосредоточенно произнес Берт; Сибе развел руками. – Разрушения, все дела. Страна Б вынуждена восстанавливать здания и инфраструктуру, выплачивать страховки и вся такая хрень. Еще и лиге же платить за операцию? Сибе размашисто кивнул головой. Берт потер большой, указательный и средний пальцы. – Так не проще ли президенту О было свистнуть частную армию, чтобы его тихонько вывезли из дворца в другой дворец, а потом оттуда всем надрать задницы? – недоумевал Берт. Сибе снисходительно усмехался. – Я скажу тебе одну вещь, Берти, – тихо говорил он. – Еще десять лет назад этот гребаный О нанял бы частников, и они бы раскатали его премьер-министра и его наемников в тонкий блин от Оранжевой реки до Виктории. Но благодаря кое-каким лицам в верхушке Лиги если бы Обегадве вздумал сейчас такое сделать, то это же самое сделали бы с ним и мы. Берт прищурился. Наклонился над столом и подался вперед. – Этот Дейкстра, да? Я смотрю, он держит Лигу... – он сжал кулак и потряс им перед своим носом. – Он отличный парень, – кивнул Сибе. – Раньше гвардия была хороша только на парадах и время от времени на учениях. Старики рассказывали, что им говорили: не сметь выигрывать, потому что с политической точки зрения это не будет хорошо смотреться. Ты понимаешь? Гвардия – должна проигрывать. Когда ребят отправляли на разные операции, они боялись сделать лишний залп, потому что потом они могли отгрести неприятностей по горло и даже больше. А теперь нас уважают. И если ты спросишь меня, Берт, я тебе скажу: это сделал Квентин Дейкстра. Он заставил их уважать нас. Берт охотно кивнул. Предложил заказать еще пива; затем как бы между прочим поинтересовался, что предстоит Сибе и товарищам. И вообще, где сейчас находятся его товарищи. И Сибе рассказывал. По своей привычке, не называя имен, касаясь планов в самых общих чертах, но рассказывал. Берт удивлялся: неужели ему так везет? Не может же быть, чтобы просто по душевной расположенности и под воздействием пива Сибе так просто разбалтывал ему планы и намерения лигейской гвардии? Дилемму разрешил сам Сибе Винк. – Ты ведь не дурак, Берт, – сказал он, криво ухмыльнувшись. – Многое из того, что я рассказываю тебе сейчас, новым для тебя не было. Наверное даже, ты можешь знать побольше моего о том, почему да как. И ты понимаешь, что может оказаться не очень правильно, если ты с неуважением отнесешься к моему доверию. Берт усмехнулся. Он вынужденно признался себе, что почувствовал облегчение, иначе все это походилобы на провокацию. А раз Сибе сам об этом заговорил, то ему просто хотелось похвастаться. И он увлекся – любил распустить перья, был за ним такой грешок. Так что можно было заказать еще пива, потрепаться о еще какой-нибудь мелочи, обсудить любовные успехи, к которым красавчик Сибе относился очень серьезно, и договориться непременно встретиться еще раз. «Когда я вернусь из одной милой страны, в которой никак не могут определиться, что делать с месторождением платиновых металлов», – пояснил он. Берт изумился: «Разрабатывать же!» Сибе погипнотизировал его взглядом полминуты и беззвучно спросил: «Кому?». После такого вопроса ни Берт, ни тем более Сибе Винк не рискнули сплетничать о чинах наверху. Они поговорили о погоде, попытались поспорить о командах, которые должны принимать участие во всеафриканских играх; Берт сообщил, что готов пойти к букмекеру и поставить половину дохода за декабрь на то, что такая-то команда продует в полуфинале, и Сибе усердно доказывал, что она очень даже пройдет дальше. При этом каждый отводил глаза и делал вид, что ничего из того, что обсуждалось десять минут назад, не интересует ни его, ни собеседника. Сибе вернулся в казарму; Берт решил прогуляться. Это было типично европейской привычкой, которая в Африке в городах помельче могла оказаться опасной; Берт знал об этом – сколько раз случалось читать об ограблениях, ограблениях и избиениях, иногда убийствах, но ничего не мог поделать – он мог без устали любоваться особым африканским небом, казавшимся особенно густым и черным по сравнению с европейским, звездами, казавшимися ярче и крупней – ближе, чем в том же Брюсселе, где нужно было либо подниматься на небоскреб, либо отъезжать на пару десятков километров, чтобы иметь возможность разглядеть их. И воздухом. Жарким, пряным, пахнущим не камнем и стерилизаторами, а пылью, канализацией, немного – плесенью, растениями и чем угодно еще. Берт добрел до водохранилища и уселся на скамейку. Протянув ноги, глубоко вздохнул и долго смотрел на небо. Доверять Сибе Винку было глупо; Берт и не доверял. Он допускал, что Сибе был расположен к нему, возможно, симпатизировал, может, по каким-то иным причинам – и нет, совершенно иным, нежели у того же Горрена – Сибе позволял себе делиться какими-то полуважными мелочами. Правда, как бы сдержан и коммуникативно дисциплинирован ни был этот чертов служака, он не мог не оговариваться; Берту достаточно было познакомиться с ним немного поближе, узнать чутка побольше о месте, в котором он служит, и об операциях, в которых Сибе принимал участие, чтобы составить себе достаточно внятное представление о том, что происходит вокруг Сибе и для чего все это затевается. Что там за чехарда творилась вокруг месторождения в – предположительно – стране Н, Берт догадывался. В космическую технику вкладывались огромные средства не только потому, что это было престижно, но и потому, что это было перспективно. Геологическая разведка, к примеру, требовала бесконечных административных решений: разрешение от нижних чинов, средних и высших, и самой неприятной была необходимость действовать часто именно в такой последовательности. В случае, если средние чины были болтливы, был шанс, что информация об интересе компании «А», к примеру, дойдет до высших, а те могут устроить аукцион, на который выставят либо сведения, полученные от конкурента, либо возможность дальше проводить разведку. А так сделал серию снимков с высоты в пару десятков тысяч километров, изучил, прикинул и можешь действовать напрямую с обитателями высших этажей власти. Это сокращало время – средства – ресурсы. Но то, до чего додумалась одна мегакорпорация, могло прийти в голову и другим светлым умам; ноухау у соперничающих мегакорпов могли отличаться деталями, но в целом, принципиально были схожи. Иными словами, что знал один мегакорп, знал и другой, и третий, и не всегда по причине промышленного и корпоративного шпионажа, а потому, что, замечая, что конкурент смотрит в определенном направлении, другой смотрел туда же – и видел кое-что. А карты с предполагаемыми месторождениями были составлены давно, и к концу двадцать второго века лишь уточнялись их детали. Итак, страна Н могла допустить на свою территорию исследовательскую группу, предположим, финансируемую корпорацией «А». Если заведомо знать, что искать и где, находишь очень быстро. Но чтобы корпорации «Т» и «К» остались в стороне? Берт раскинул руки на спинке скамьи, смачно зевнул и огляделся. Запад – там деловые кварталы, там, как ни странно, светло круглосуточно и зарево полыхает такое, что с Луны видно. Дальше на юг – кварталы, в которых жили те, кто в деловых работал на верхних этажах. И зарево там было иное – помягче, порадужней, изобиловавшее оттенками всех цветов радуги, но вполне отчетливое. И то, что на север – ярко, резко, однотонно; там не особо заморачивались цветовой композицией, а заботились о том, чтобы дешево и надежно. На востоке же за небольшой полосой относительно освещенных кварталов царствовала ночь. Вокруг было шумно; работали бесчисленные кафе, в них было под завязку посетителей. Рядом с Бертом играли как минимум три музыканта-одиночки, чуть поодаль слышны были звуки струнных трио (кажется) и какой-то перкуссионной группы. И толпы, толпы народа. И желание потрепаться с кем-нибудь, пофлиртовать, отпустить сальную шутку, довольно поухмыляться в ответ на нее. Возможно, дотянуться до чужой руки, многозначительно сжать ее, ощутить ответное пожатие. Почувствовать всколыхнувшуюся надежду – на горячую кожу, прижимающуюся к твоей, на податливые губы, касающиеся твоих, на довольный стон в ответ на твою ласку. Не секс – не просто секс – а что-то, чуть большее, возможно, более-менее стабильные отношения. Странно, но время от времени Берт скучал по тому времени, когда он был женатым, знал и помнил это. То ли одиночество ему устыло, то ли просто хотелось поделиться с кем-то собой и с тем, другим. Стоило подумать, оглядеться, улыбнуться нескольким парам, обнимавшимся неподалеку, скрестить на груди руки, чтобы дать место еще одной, усаживавшейся рядом с Бертом, как взгляд упал на человека, парня, скорее, мужчину, сидевшего за крохотным столиком, имитировавшим топливную бочку. Он, кажется, не просто оглядывал людей поблизости, но и преследовал схожие мотивы – приценивался. Он – один. Берт – тоже. Почему нет? Встав, потянувшись, сунув руки в карманы брюк, поглядев еще раз на небо, обменявшись парой легкомысленных фраз с парой, узурпировавшей скамейку, Берт направился к этому парню. По большому счету, традиционно и по привычке он предпочитал разнополые отношения. Либо – нечто, походившее на них. А парень был высок, но изящен, одет с примечательным тщанием, и в нем улавливалось что-то такое, манерное, что ли. Он мог быть вольным художником, а мог и по другим причинам вести себя так. И на последнее Берт рассчитывал. Он подошел к столику, за которым сидел объект любопытства, встал в поле его зрения и поинтересовался, слегка наклонившись вперед, говоря громко, чтобы перекричать шум толпы, и улыбаясь: – Не будете возражать, если я посижу за вашим столиком? Его визави повел плечом, кривовато усмехнулся, прищурился, оглядел его оценивающе и указал взглядом на другую сторону столика. Берт оглянулся, потянулся за свободным стулом, уселся; мужчина следил за ним. С интересом, который вселял в Берта надежду если не на небольшое приключение, то на приятно проведенные пару ночных часов точно. Даже беседа, скатывающаяся в фривольности, балансирующая на грани пошлости, но не переходящая в нечто физическое, была ему желанней, чем бесцельное одиночество. Он сказал: – Сегодня живописная ночь. Мужчина неторопливо кивнул. Он глядел на Берта с легкой улыбкой; не ждал, возможно, просто не хотел говорить. – Вы позволите угостить вас? Кофе? Вином? Тот задумался. Пододвинул к середине столика бокал с вином. Берт щелкнул по центру стола, по едва заметной сенсорной панели, вызывая меню. Посередине стола возникла небольшая голографическая карта; Берт изучал ее, смотрел на мужчину, сидевшего напротив, снова читал меню. Наконец потянулся и дотронулся пальцем до строки, привлекшей его внимание, задержал руку. Незнакомец понимающе ухмыльнулся, выбрал строчку выше, задержал руку. Через секунду они оба почти синхронно опустили руки и повернулись к водохранилищу, словно импровизированные концерты на его берегу оказывались в эту ночь самым важным событием в их жизнях. Когда официант принес заказ, Берт уже представился, уже знал, что собеседника зовут Коринт, что он служащий в «одном» отделе при «одном» чиновнике. Лапидарный рассказ Коринта о себе сопровождался многозначительными улыбками и выразительными движениями рук, и Берт был очарован. При чиновнике – ну и пусть; не хочет рассказывать о себе сверх минимально необходимого – додумаем самостоятельно. Куда важней было, что его рука оставалась лежать на столе, пальцы поглаживали скатерть неспешными, ласкающими движениями, и взгляд завораживающе-темных глаз все время возвращался на Берта. Коринт неторопливо осматривал площадку перед кафе – и косился на Берта; поворачивал голову в направлении взрыва смеха – и снова смотрел на Берта. Тот поначалу развлекал его какими-то анекдотцами из собственной жизни и каких-то неопределенных знаменитостей, вроде хвастался своей значительностью и осведомленностью, но постепенно понял, что Коринту не особо интересны байки, которых Берт знал немало, и вообще разговор. Он и замолчал. После нескольких минут Коринт повернулся к нему и вопросительно поднял брови. Берт беспечно пожал плечами и улыбнулся. Коринт склонил голову, словно понял все, что хотел сказать Берт, и даже больше, и продолжил вслушиваться в то, что происходило рядом с ними. Было около трех часов утра, когда Коринт выпрямился на стуле. Вроде как собрался домой. Берт быстро коснулся кредитной картой сенсорной панели и замер. – Это было необязательно, – улыбнулся Коринт. – Это доставило мне удовольствие, – быстро отозвался Берт. – Ты позволишь проводить тебя? Коринт весело засмеялся, откидывая голову назад. Берт натянуто улыбнулся, глядя, как зачарованный, на полные губы, на стройную шею, на кадык на ней, на ключицы, на темную атласную кожу в разрезе неприлично яркой рубашки. Он сделал шаг ему навстречу. – Ну хорошо. Позволишь сопроводить тебя, раз сама мысль о провожании вызывает такое непристойное веселье? – бодро поправился он. Коринт, тихо посмеиваясь, кивнул головой. – Я живу недалеко и имею намерение прогуляться пешком, – отозвался он. – Если, разумеется, ты не имеешь ничего против пешей прогулки по темной, темной ночи. – Напротив, я предвкушаю. Что может быть романтичней пешей прогулки темной, темной ночью в сопровождении очаровательного, восхитительного спутника? С другой стороны, я могу оказаться маньяком, убийцей, просто грабителем. Не боишься? – Ха! – насмешливо отозвался Коринт. У него получилось прозвучать высокомерно и одновременно поощряюще. Мол, попробуй-ка, светлокожий, побудь маньяком. Получится ли? Он вообще очень ловко владел голосом. Интонацией мог очень точно передать самые разные нюансы смысла, выразительно при этом, понятливо. Или, возможно, у Берта внезапно обострился слух, и он пристально следил за тем, что Коринт говорит ему – не обращая при этом внимания на остальное. Спроси его, что происходило в паре метров от них, он бы не вспомнил; а ведь там случилась небольшая потасовка, даже были вызваны полицейские. Коринт посмотрел туда, и Берт тоже, не желая рассинхронизироваться, но это было механическое движение, не больше. Коринт потерял интерес к произошедшему, и со значительно большей охотой Берт забыл об этом. В общем-то, обычная ночь. Народ веселился, кое-где танцевал; время от времени запускали петарды. Где-то что-то разбилось. Рядом с одной группой Коринт задержался, и Берт с ним. Он внимательно следил за Коринтом все это время, и от его внимания не ускользнуло, как оживлен Коринт, как едва заметно кивает головой в такт музыке, как слабо шевелятся его губы, подпевая мелодии. И Берт положил руку ему на талию и толкнул вперед, в толпу танцующих. – Как насчет пары эпизодов сальсы, прекрасный Коринт? – азартно предложил он. Коринт выглядел радостно удивленным и, развернувшись к Берту, снова засмеялся. «Подумать только», – прошептал он. Но куда важней была возможность немного, самую малость потанцевать. По сравнению с ним, высоким и стройным, ловким и проворным, Берт казался неуклюжим – был им: Коринт двигался быстро, изящно, почти неуловимо, и этот ритм, знакомый Берту, но не до конца понятый – он кипел в крови Коринта, распространялся по всему его существу; Коринт вибрировал от удовольствия, от эротического наслаждения – возможности делиться танцем с кем-то, растворяться в общем настроении, двигаться в ритме с дюжиной других танцоров, ощущать их удовлетворение, их радость, перенимать их ритм. Берт – просто следовал за Коринтом. Уже светало, когда он замер, устало улыбнулся и сказал: – Пора. Хватит. Берт пожал плечами. Будь его воля, он состарился бы тут; но наверное, Коринт был прав: с рассветом испарялась и магия этого танца. Другие, кажется, тоже протрезвели, уходили один за одним. Кто-то не спешил, потому что устал, кто-то – потому что некуда или незачем. Берт смотрел на Коринта, совершенно забыв, что не мешало бы говорить хотя бы что-нибудь. Тот положил руку ему на предплечье, повлек за собой. Остановившись у подъезда, он спросил у Берта: – Поднимешься? Берт отрицательно покачал головой. – Я был бы рад, – хитро прищурился Коринт. Это прозвучало как-то неискренне, жалкой тенью ночного возбуждения. И сам Коринт выглядел оболочкой себя ночного. То ли устал, то ли наскучило развлекаться, то ли еще что-то. Но он не уходил. Берт усмехнулся. – Я предпочту немного потомиться и помечтать, – тихо сказал он, бережно провел пальцем по щеке Коринта, шее; положил ладонь на плечо и чуть задержал ее. – И еще раз встретиться с тобой где-нибудь... Он кивнул в сторону площади. Коринт натянуто улыбнулся. У него хорошо получилось скрыть недоумение. – Ты ведь позволишь пригласить тебя на еще один бокал вина? – спросил Берт. Коринт склонил голову. Торжествующе улыбнулся. Его глаза угрожающе зловеще сверкнули. У Берта перехватило дыхание. – Я подумаю, – многообещающе произнес он. – В таком случае до следующей встречи. Дверь открылась, он замер в проеме и обернулся: – Все-таки жаль, что ты не поднимешься, – произнес он. – Напротив, – беззвучно возразил Берт и сделал шаг назад. Они встречались. Берт отправлялся в поездки; Тесса улетала то в Лондон, то дела гнали ее в Шанхай, и Коринт сопровождал ее. Поездки вынужденно оказывались насыщенными событиями и приключениями, переговорами и совещаниями, но Берт не мог не давать о себе знать. Затем они встречались. Где-то в людном месте, пили вино, говорили о мелочах, иногда танцевали – до чего просто это было, и никому не было дела, что двое мужчин, один одетый невыразительно, даже скучно, второй – ярко, даже претенциозно, и второй позволял себе многие вольности, а первый не то чтобы робел, но благоговел, восхищался, иными словами, вел себя по-шаблонному глупо. Берт не интересовался, чем занимается Коринт, словно боялся лишиться иллюзии; Коринт знал очень хорошо, чем занимается Берт, потому что Тесса Вёйдерс, как выяснилось, знала Горрена Дага, хотя и не была о нем высокого мнения, и естественно она злословила на счет Горрена при Коринте, а затем заставляла его разузнать, что именно разнюхивает и куда пытается влезть «этот склизкий Даг» и «тот душка его Меркурий». Коринт недоумевал: они оба, что Даг, что Франк, оказывались трудно просчитываемыми. Их интересовало все и понемногу, причем они как-то слишком демонстративно сторонились по-настоящему перспективных дел и не очень стремились влезть в сотрудничество с «Астеррой». Это, кстати, было разумно: на глазах Коринта некоторых слишком активных борцов с чем-нибудь, что, по их мнению, олицетворяла «Астерра», этот колосс бесстрастно размалывал, с каменным безразличием превращал в ничто. Так что тактика Горрена Дага, а с ним и Берта – минимальное вовлечение в крупные проекты, и ни в коем разе не противоречить мегакорпам – было объяснимо и в определенной мере похвально; эта позиция могла сойти за выдающуюся ловкость, житейскую смекалку, что там еще из качеств, необходимых для выживания. Но затем, когда они встречались, Коринт смотрел на Берта, глупо улыбавшегося, простоватого, казавшегося предсказуемым, и удивлялся: это – человек, чье появление в Йоханнесбурге озадачило даже страстно любившую парадоксы Тессу? И, движимый любопытством, но и чем-то иным, привлекаемый простецким оптимизмом соглашался встретиться еще раз. Тесса Вёйдерс привычно интересовалась после выходных, как ее ближайшие и вернейшие подданные провели выходные. С семьей, охотно отвечала Сильвия; читай с родителями и братом, с племянниками, которых он решил родить целых два. Тесса позволяла ей немного рассказать об этих сорванцах, артистично закатывала глаза и цокала, возмущалась и смотрела на Сильвию круглыми глазами. Коринт по привычке, отточенной за годы участия в одной и той же антрепризе демонстративно полировал ногти. – А ты, мой милый Коринт? – потянувшись к нему и похлопав по колену, полюбопытствовала Тесса. Коринт задумчиво поднимал глаза на Тессу. Раньше-то он мог драматично вздохнуть, даже пожаловаться на черствость одного – того самого; и Тесса понимала его, одобрительно кивала. Или на скупость другого – именно того, и Тесса понимала и, вредно улыбаясь, переглядывалась с Сильвией. Или на болтливость того, и не представляет ли дорогая Тесса, о чем именно болтал тот, за полночь, необъяснимо и неоправданно гордый своей мужской силой. И Тесса восхищенно округляла глаза, подавалась вперед и жадно слушала. В конце концов, и Коринт умел и был приучен слушать и слышать не только сказанное, но и подразумеваемое; он, проведший столько времени рядом с Тессой, считай на самом верху одной из крупнейших мировых корпораций, и знавший закулисный мир, даже из того, как дышит тот или другой тип, какой галстук он надел, мог сделать очень далеко идущие выводы. И тем более Тесса. Но то раньше. Раньше – он мог намекнуть, что один, читай «Этьен», которого в целях легкой интриги можно было бы назвать как-нибудь Эсперантом, приехал на романтический ужин в деловом костюме, прямо с какого-то совещания, и выглядел он при этом удрученным. Или другой, Леонард, которого Коринт, многозначительно посмотрев на Тессу и Сильвию, называл «Лабрадор», намекая на собак, которых разводила его жена, добрую половину субботы провел в таинственных и не очень веселых разговорах о чем-то глобальном, насколько мог слышать Коринт. И нет, он не подслушивал, просто случайно оказался рядом. Оказывался, девяносто пять процентов времени. И нет, «Лабрадор» его не заметил. После этого следовал обмен другими сплетнями и небольшой мозговой штурм: симптомами чего могли быть эти особенности поведения? Это было забавно, полезно, приятно. Последнее же время Коринт со все большим трудом терпел любопытство Сильвии. Все тяжелее становилось сносить и пристальное внимание Тессы. Она все еще доверяла ему – как всегда. То есть периодически проверяла Коринта, пусть и не сомневалась в том, что результаты такой тайной проверки окажутся отрицательными. Это было неотъемлемой частью жизни, на которую согласился Коринт, и объяснимой мерой безопасности. Коринт мог поклясться, что проверки случались не чаще обычного, Тесса была в принципе довольна ими, но ее настораживало все больше и больше стремление Коринта отмолчаться, нежелание поведать им о своем приключении. Собственно, и рассказывать было нечего. Этьен был угрюмо-молчалив, начинал, кажется, тяготиться их отношениями. Хотя, если подумать, он тяготился инертностью Коринта – тому их встречи приносили все меньше удовольствия. Если сравнивать, например, элегантный, изобретательный и становившийся все более пресным, несмотря на все уловки, секс с «Эсперантом» или изначально унылый с «Лабрадором» или кем-то другим и бездумные, энергичные ночи на уличных фестивалях, которые казались Коринту одновременно бесконечно долгими и непростительно короткими, он все отчетливее понимал, что выберет второе. Не столько из-за самих фестивалей, в которые можно было погрузиться с головой, раствориться в веселье, вспомнить нищее детство, например, отчаянную радость, владевшую тогда Коринтом и приятелями, несмотря на опасности, вечное безденежье, голод, болезни, неистребимую жажду жизни и веру в себя и свое будущее, но и из-за Берта, охотно учившегося танцевать, добродушно смеявшегося над своими оплошностями, любопытного, внимательного, грубовато-остроумного. А от Коринта по-прежнему ждали завоеваний. И даже не столько желчное недовольство оттого, что в нем видят Мату Хари мужеска пола, великого соблазнителя и не более того. Не столько нежелание показаться глупей и поверхностней, хотя и это тоже заставляло Коринта упрямо отмалчиваться в ответ на расспросы Тессы и Сильвии. Он просто не хотел выставлять на всеобщее обозрение то, что сам еще не до конца понимал. Поэтому когда Тесса спрашивала его о том, как он провел выходные, Коринт страдальчески улыбался. – Глупо, – честно признавался он. – Пил вино. Танцевал. Он жалобно смотрел на нее, словно винился в своей импотенции, в том, что так по-плебейски провел выходные. – С кем? – любопытно прищурилась Тесса. Коринт закатил глаза. – Со всеми подряд. Я вспоминал свои младые беспечные годы, просто приятно проводил время на той площадке рядом с озером. Мне очень жаль тебя разочаровывать, Тесса, но я не думал об «Эмни-Терре». Тесса размашисто покивала головой, плотно сжала губы; она упрямо хранила молчание. – Разумеется, я не смогу развлечь тебя байками о племянниках ввиду полного отсутствия родственников, – меланхолично заметил Коринт, – но у меня есть другие достоинства, в частности, профессиональные. – И горе тому несчастному, который осмелится усомниться в этом, – заметила Сильвия. – Ты ослепишь его белизной твоих зубов, втопчешь в грязь идеальностью твоего маникюра. – Последнее я предпочел бы отдать тебе на откуп. С твоим не сравнится ничто, – вежливо улыбнулся Коринт. – Несчастный увидит его с расстояния в полтора километра и позорно сбежит. Милая. Так ты говоришь, твои племянники одновременно решили отправиться в военное училище? И протекция дядюшки из нацправительства Ботсваны тут ни при чем? Тц-тц, Сильвия, – поцокал он языком. – Изменять «Эмни-Терре» и с кем, даже не с Лигой? Сильвия фыркнула, решительно встала, наклонилась к Коринту и чмокнула его в губы. – Ты невыносимый и отвратительный хам, дорогой, – бодро произнесла она. – Тесса, кофе? – Конечно, милая, – отозвалась та. Дождавшись, когда Сильвия отойдет, она негромко произнесла: – Я рассчитываю на твою лояльность, Коринт. Даже если не могу в той же мере рассчитывать на твою предприимчивость. Но я допускаю возможность некоторых изменений в личной жизни, знаешь ли. – Чушь! – оскорбился Коринт. Более того: он действительно чувствовал себя оскорбленным. Тесса только подняла брови. Коринт озадачился словами Тессы еще раз, когда неожиданно для себя обрадовался предложению Берта заглянуть на какой-то невразумительный праздник раннего вина. Берт же ждал ответа на это приглашение четыре дня. Ночью он был уверен, что получит ответ, днем – сомневался. А получил – сел на ближайший стул и заулыбался. – Какой я дурак, – растерянно произнес он.