Убийца соколов (The Hawk Killer)

Хиромаса плелся по улице Нисики-кодзи на восток, осторожно ступая босыми ногами. Всю ночь сыпал мелкий дождь, дорога раскисла и покрылась скользкой грязью, отчего идти стало довольно опасно, особенно в дешевых деревянных и плетеных из соломы сандалиях, да еще когда солома сгнила. После того, как Хиромаса дважды поскользнулся, он сдался, снял сандалии и пошел босиком, неся их в руке. От этого он стал больше похож на крестьянина, нежели на дворянина, но после нескольких бесплодных и неприятных встреч с членами своей семьи за последние несколько дней Хиромаса начал подумывать, что его жизнь была бы гораздо счастливее, родись он обычным крестьянином, а не аристократом, пытающимся восстановить утраченные привилегии. Однако на этом настояла его матушка, и Хиромаса дал ей слово, а теперь она была мертва, а он находился в столице, не то чтобы сожалея о своем обещании, но слабо представляя, как его выполнить. Впереди, у перекрестка с улицей Мадэно-кодзи, стояла воловья повозка. Хиромаса бросил взгляд на погонщика, на лице которого было такое же уныло-безразличное выражение, как и у его вола. На повозке не было ни украшений, ни гербов на боковых панелях и занавесках. Хиромасе стало любопытно, кому она могла принадлежать. Возможно, кому-то не слишком богатому — или, наоборот, высокопоставленному человеку, который хотел совершить поездку, не привлекая к себе лишнего внимания. Улица была пуста, движению ничто не мешало, и оставалось только гадать, зачем повозка так долго стоит на перекрестке. Хиромаса вежливо кивнул погонщику и прошел мимо. Переложив свои порванные и грязные сандалии из одной руки в другую, он поправил биву, привязанную к спине. Ему повезло, что он не сломал ее, когда поскользнулся, а сейчас ее веревки ослабли, и она била Хиромасу при каждом шаге, наверняка оставляя синяки. Он едва успел отойти от перекрестка на пять шагов, как воловья повозка тронулась с места, скрипя колесами, и поехала рядом с ним. Хиромаса удивленно посмотрел на погонщика, но тот не обратил на Хиромасу никакого внимания. Вол просто брел рядом, двигаясь с такой же скоростью. Когда Хиромаса ускорял шаг, вол нагонял его; когда Хиромаса начинал идти медленнее, вол тоже сбавлял ход. Смутившись, Хиромаса тайком бросал взгляды на воловью повозку. Маленькое окошко на боку повозки оставалось закрытым, и все же Хиромаса был убежден, что находящийся в повозке человек — или люди — наблюдают за ним. Но кого бы он мог заинтересовать? Хиромаса выглядел ужасно: рукава и одна сторона его хакама были в грязи; когда-то синий, а теперь совсем вылинявший каригину протерся на локтях и был подвязан бечевкой, а не элегантной длинной лентой; лакированная шапка помялась и была забрызгана грязью. Словом, вид у него был до неприличия жалкий — и, видимо, поэтому столичные родственники Хиромасы, которых он навещал, встречали его скорее с опаской, чем с радостью. Хиромаса остановился. Повозка тоже остановилась. Хиромаса снова пошел. Повозка покатилась вслед за ним. Хиромаса уже подумывал броситься бежать. Конечно, он мог бы обогнать повозку. Но тут он вспомнил о грязной дороге и представил, что при беге бива будет колотить его по спине еще сильнее, и в целом он будет выглядеть просто смешно… Он вздохнул и остановился, повернувшись к повозке. — Я могу вам чем-то помочь? Повозка проехала еще немного и встала. Полог сзади отодвинулся, придерживаемый сложенным веером, и оттуда выглянул мужчина. — Очень любезно с вашей стороны, но скорее это я хотел бы вам помочь. Хиромаса оглянулся, бросил взгляд по сторонам, думая, что незнакомец обращается к кому-то еще. — Вы хотите мне помочь? — Именно, — улыбнулся мужчина. Он походил на человека, который часто улыбается, и Хиромаса сразу почувствовал к нему теплое расположение. — Почему? — О, боги! Прямой вопрос — как необычно! — Улыбка исчезла, но ее отблески все еще играли в глазах незнакомца. — Вы не так давно в столице, не так ли, господин? Если вы желаете сделать себе здесь имя, вам стоит научиться такту и умению говорить уклончиво. — Почему вы назвали меня «господин»? — уставился на него Хиромаса. — Потому что, хотя вы и одеты, как крестьянин, вы несете свое достоинство так же легко, как свои сандалии. Вы дворянин. — Незнакомец подался вперед, и лицо его осветилось любопытством. — Скажите же, что я прав. Я редко ошибаюсь. Несмотря на свое удивление, Хиромаса рассмеялся. — Тогда вам не нужен мой ответ, чтобы убедиться в своей правоте. Незнакомец изогнулся, как довольный кот. — И все-таки я хотел бы услышать этот ответ. — Хорошо, вы правы. Мое имя — Минамото-но Хиромаса. Я сын Его Светлости военного министра, ныне покойного бывшего принца Кацуакиры. — Хиромаса поклонился так старательно, как только мог, и бива размашисто описала круг и треснула его по ребрам. — Ах! — воскликнул незнакомец и посмотрел на Хиромасу с возросшим интересом, затем полностью откинул полог и постучал веером в пол повозки. Из-за повозки вышел погонщик, выдвинул лесенку и отошел в сторону. Лицо его по-прежнему ничего не выражало. — Прошу вас, — сказал незнакомец, делая веером приглашающий жест. — Присоединяйтесь. — Я… — заколебался Хиромаса, соблазненный предложением. — Благодарю вас, господин, — ибо мужчина явно был дворянином, хоть и не представился, — но я боюсь, что наши пути лежат в разных направлениях. Незнакомец снова улыбнулся, тепло и обворожительно. — Мой вол отвезет нас туда, куда пожелаете. — Но у вас наверняка есть более неотложные дела. — Вовсе нет. — Незнакомец уже не улыбался, а тихо посмеивался. — Я совершенно свободен. Не сумев выдумать других отговорок, Хиромаса снял со спины биву и взобрался по ступенькам в повозку. Он уложил инструмент и присел на колени на деревянном полу, стараясь не пачкать красочно разбросанные вокруг подушки. Сандалии он спрятал позади себя с глаз долой. Возничий задвинул лесенку и опустил полог, оставляя их в полумраке. Мгновение спустя повозка тронулась и покатилась вперед. Незнакомец бросил Хиромасе подушку. — Для ваших колен. Прошу прощения за скудное убранство повозки. Я еще не придумал способ обеспечения более мягкой езды. Хиромаса взял подушку, провел пальцем по вышитым серебряной нитью узорам, пробуя качество шелка, потом сунул подушку под колени и едва сдержал вздох облегчения, тут же почувствовав себя гораздо удобнее. Усевшись на пятки, он наконец-то смог как следует разглядеть своего попутчика. У незнакомца было узкое лицо с острыми чертами, удлиненный разрез глаз, прямой нос и удивительно полная нижняя губа, что указывало на чувственность и склонность к развлечениям. Его кожа была настолько бледной — даже для дворянина, — что, казалось, источала мягкое сияние в полумраке повозки. Хиромаса решил, что это рассеянный свет обманывает зрение, отражаясь от ослепительно-белого каригину, в который был одет незнакомец. Его внешность мало соответствовала общепринятым канонам красоты, и все же отчего-то он показался Хиромасе очень привлекательным. Возможно, дело было в улыбке, которая снова заиграла на лице незнакомца. — Я вам нравлюсь? — А?.. — Хиромаса покраснел, радуясь полумраку. Он понятия не имел, как отвечать на такие дразнящие вопросы. Придворные наверняка обучены изысканному флирту, но у Хиромасы в этом искусстве опыта почти не было. — Вы кажетесь мне интересным человеком. — Интересным? — Незнакомец резким движением запястья раскрыл веер и поднял к лицу, пряча за ним веселую усмешку. В его глазах плясали искорки. — Благодарю. Могу я поинтересоваться, откуда вы родом, господин Хиромаса? — Из Мусаси. — Хиромаса не видел смысла скрывать правду. — Мой отец был сослан в эту провинцию около тридцати лет назад. Незнакомец опустил веер. — Так вы родились в Мусаси? И, тем не менее, вы ведете себя не как провинциал. Ваши родители хорошо вас воспитали. Хиромаса опустил глаза. — Они пытались. Отец умер, когда я был еще ребенком. Матушка надеялась, что после его смерти мы сможем вернуться в столицу, но мы были бедны, и хотя она обращалась за поддержкой к своей семье, никто не захотел помочь. Но матушка никогда не теряла надежды. Он улыбнулся, вспомнив, как мать сидела в окружении своих прислужниц, всегда с прямой спиной, несгибаемая и стойкая, даже когда болезнь иссушила ее тело. — Мне повезло. Матушка и ее дамы были очень хорошо образованы. Они позаботились о том, чтобы я мог сойти за придворного кавалера… хотя и тридцатилетней давности. — По счастью, придворные манеры не меняются столь же часто, как мода на сочетания цветов в дамских нарядах, — сказал незнакомец. — За исключением вашей особенности прямо говорить то, что вы думаете, в остальном ваше поведение безупречно. — Матушка была бы довольна, — улыбка Хиромасы угасла. Незнакомец заколебался. — Она ушла в Западный Рай? Хиромаса кивнул, и нахлынувшая печаль сдавила горло. Он вдохнул и медленно выдохнул. — Перед смертью матушка взяла с меня обещание вернуться в столицу и восстановить честь семьи. Она сказала — поскольку я родился спустя семь лет после указа об изгнании, почему я должен страдать за ошибки, которых не совершал, и нести наказание, назначенное отцу? Он посмотрел на незнакомца и заметил его молчаливое сочувствие. — Чтобы получить признание при дворе, я готов трудиться изо всех сил. В последние несколько дней я обращался к родственникам с обеих сторон, но, кажется, никто из них не хочет запятнать свою репутацию позорной связью со мной. — Боги!.. — пробормотал незнакомец. — Я слышал имя вашего отца, но я не придавал значения обстоятельствам его изгнания. Что же он такого натворил, чтобы заслужить столь длительное бесчестье? Хиромаса начал было объяснять, но тут же запнулся, осененный внезапной мыслью. До изгнания его отец успел досадить многим вельможам. В их числе вполне мог быть и этот господин или, по крайней мере, кто-то из его родственников. Смутившись, Хиромаса сказал: — Прошу меня простить, но я даже не знаю вашего имени… — Абэ-но Сэймэй. — Абэ… — Хиромаса пытался вспомнить эту семью, но так и не смог. — Не думаю, что у вашего отца были какие-то счеты с моим отцом, — мягко сказал Сэймэй. — Что?.. — вздрогнул Хиромаса. — Как?! Я имел в виду… –Вам действительно надо научиться лицемерить, — усмехнулся Сэймэй. — У вас удивительно выразительное лицо. У Хиромасы загорелись щеки. Он кашлянул и пробормотал что-то невнятное, собираясь с мыслями. — По поводу изгнания моего отца… Боюсь, что я многого не знаю. Мои родители отказывались обсуждать это, и все, что мне известно, я узнал от слуг. Это было как-то связано с заговором, который затеял ныне покойный государь-инок Уда... и там еще был замешан Сугавара-но Митидзанэ, который якобы не умер в Дадзайфу, а готовился к своему триумфальному возвращению в столицу, чему поверил мой молодой и без сомнения глупый отец. — А! — глаза Сэймэя светились в полумраке. — Действительно, весьма запутанная история. Я уверен, что большая часть записей, относящихся к этому делу, по императорскому приказу была уничтожена. Вам будет очень трудно выяснить правду, особенно теперь, спустя три десятка лет. Те, кто еще помнит те дни, вряд ли станут говорить об этом. Хиромаса вздернул подбородок. — Что бы ни натворил мой отец, я в этом неповинен. Я не прошу, чтобы мне пожаловали титул принца и соответствующее этому титулу содержание. Я просто хочу, чтобы мне предоставили возможность самому пройти свой путь при дворе. — Возможность, которую вам едва ли дадут остальные члены вашей семьи, — задумчиво сказал Сэймэй. — Похоже, так и есть, — плечи Хиромасы поникли. — Я знаю, что без их поддержки мне будет очень трудно сдержать данное матушке обещание. Но я полон решимости найти способ продвинуться. Как говорила моя матушка, свет рождается из темноты. И даже если моя семья не торопится радушно принять меня, в столице наверняка есть добрые люди. — Вы человек, который вдохновляет на доброту, — улыбнулся Сэймэй, сложил веер и постучал им в пол. Повозка свернула направо и двинулась на юг. — Где вы остановились? Хиромаса назвал адрес в Пятом западном квартале. — Нет-нет. Это не годится, — Сэймэй спрятал веер в рукав. — Человеку вашего ранга совершенно неприемлемо ночевать в таких бедных комнатах. Хиромаса рассмеялся. — Я не жалуюсь. К тому же, я не могу позволить себе снять дом. То, что вы видите — это все мое имущество, не считая пары смен одежды. Это мои лучшие наряды — они настолько устарели, что снова входят в моду; во всяком случае, так вчера мне сказала одна из моих двоюродных тетушек. — Одежда человека и вполовину не имеет такого значения, как его дух. — Сэймэй склонил голову набок, глядя на Хиромасу внимательным оценивающим взглядом. — У вас есть флейта. Вздрогнув от неожиданности, Хиромаса отпрянул. — Д-да… — Он сунул руку в рукав и достал флейту, спрятанную под складками одежды за поясом. — Сегодня утром мне ее дал какой-то человек у ворот Судзаку, даже не знаю, почему. Возможно, просто из жалости. — Человек… — Губы Сэймэя изогнулись в легкой улыбке. — Вы позволите? — Пожалуйста, — Хиромаса отдал ему флейту и наблюдал, как Сэймэй изучает ее с огромным интересом. — Я опробовал ее, сыграв несколько мелодий. Тот человек настоял, чтобы я сыграл ему, прежде чем подарить ее мне. Это очень хороший инструмент. Прекрасный звук. Произведение искусства. Сэймэй вернул флейту и сказал: — Она зовется Ха Футацу. — У нее есть имя? — нахмурился Хиромаса, соображая. — Но… она ведь не краденая? Не потому ли тот человек отдал ее мне? — Ему в голову вдруг пришла неприятная мысль. — Наверное, ее уже кто-то ищет... а меня теперь заподозрят в воровстве! — Она не краденая, — успокаивающим голосом ответил Сэймэй. — Это был добровольный дар. — Откуда вы знаете? — Я знаком с… особой, давшей вам флейту. — Сэймэй коротко улыбнулся, и глаза его блеснули. — Эта… кхм… особа у ворот Судзаку очень проницательна. Храните эту флейту, Хиромаса.. Храните ее, играйте на ней, и пусть ее музыка приносит вам радость. Ха Футацу поет только для истинно хороших людей. Хиромаса сжал флейту в руках и залюбовался ею, будто видел впервые. — Ха Футацу… — Он погладил ее, радуясь, что у такого прекрасного инструмента с дивным голосом есть имя. — Я буду дорожить ею как сокровищем — так же, как дорожу Гэндзё. Моя бива, — объяснил он в ответ на вопросительный взгляд Сэймэя. Хиромаса спрятал флейту за пояс, взял биву, развернул ее из ткани и положил на пол между собой и Сэймэем. — Гэндзё принадлежала моему отцу, а до него моему прадеду, государю-иноку Уде. Сэймэй подался вперед, бережно коснувшись руками инструмента. Вишневое дерево и каштан, отполированные десятки тысяч раз, сверкали богатым блеском, но о почтенном возрасте бивы говорило множество мелких царапинок на поверхности. Хиромаса сам заменил струны из крученого шелка и настроил инструмент, добившись мягкого тона, который так нравился отцу. — Восхитительно! — пробормотал Сэймэй, скорее лаская пальцами, нежели перебирая струны. Звуки падали нежные, будто шелест дождя, и едва слышные. Когда Сэймэй поднял взгляд, его глаза сияли. — Выдающийся инструмент. — Да, — Хиромаса любовно коснулся округлых боков бивы. — Мой двоюродный дядя по отцовской линии, Фудзивара-но Тонага, посоветовал мне ее продать. Он сказал, что вырученных за нее денег мне вполне хватит на безбедную жизнь, — Хиромаса поморщился при воспоминании. — Думаю, он даже не осознает настоящей цены Гэндзё. Я не имею в виду, что я когда-либо собирался ее продать, понимаете? Полагаю, господин Тонага хотел выглядеть умным. — Господин Тонага — дурак, — фыркнул Сэймэй. Хиромаса с трудом подавил смех, приятно удивленный откровенностью этого заявления. — Он занимает высокую должность в Военном ведомстве. Не столь высокую, как занимал мой отец, но у него достаточно весомое положение. — Возможно, это прошло мимо вас в провинциальном болоте Мусаси, — лукаво произнес Сэймэй, — но за последнее десятилетие в стране было, по меньшей мере, с полдюжины бунтов, два крупных мятежа и даже император-самозванец. По-вашему, это похоже на разумную стратегию и грамотное управление Военным ведомством? — Ну, если посмотреть на это под таким углом… — усмехнулся Хиромаса. Его забавлял этот своеобразный взгляд на его чванливого дядю. — Но мне не хочется быть слишком суровым в суждениях. Может быть, он хорошо разбирается в других вещах? — Господин Тонага весьма преуспел в искусстве чрезмерного пития, дуракаваляния и домогательства к придворным дамам. Хиромаса скрыл за смешком признательность за такую поддержку. — А вы, кажется, неплохо осведомлены. — Быть осведомленным — моя работа, — Сэймэй мягко улыбнулся и снова стукнул веером в пол. Воловья повозка повернула налево. Снаружи, за пологом повозки, уже слышались разные звуки: грохот колес, мычание волов, цокот лошадиных копыт, гул голосов. Запах супа со специями странным образом смешался с ароматом сладких рисовых пирожных, когда мимо повозки прошли торговцы, громко предлагая свой товар. Лаяли собаки, смеялись дети, кто-то играл на флейте под ритмичный бой барабана, и восторженные крики и свист говорили о том, что там, скорее всего, танцевала под музыку девушка. — Восточный рынок, — объяснил Сэймэй и снова постучал по полу двумя резкими ударами. Воловья повозка, качнувшись, замерла. Молчаливый и бесстрастный погонщик открыл полог и вытащил лесенку. Сэймэй сделал знак Хиромасе, чтобы тот спустился с повозки. — Вот мы и прибыли. Оставьте Гэндзё здесь. — Восточный рынок? — переспросил Хиромаса. Он затолкал биву в дальний угол повозки и принялся возиться со своими грязными сандалиями. — У вас здесь дела? — Можно и так сказать, — Сэймэй спрыгнул с повозки и улыбнулся Хиромасе. — Пожалуйста, оставьте свои сандалии. Торговец шелком, Огита, очень щепетилен в отношении своих полов и своих покупателей. Это бы произвело на него дурное впечатление. Озадаченный Хиромаса оставил сандалии в покое и последовал за Сэймэем босиком. — Уверен, что в любом случае произведу дурное впечатление, поскольку я вообще без обуви. И между прочим, почему мне должно быть важно хорошее мнение какого-то торговца шелком? — Огита обслуживает только самых высокопоставленных и богатых дворян, — терпеливо посмотрел на него Сэймэй. — Может быть, он всего лишь торговец, но никогда не стоит недооценивать, что может сделать этот торговец для вас — и для вашей репутации. Хиромаса еще ломал голову над этим высказыванием, когда они вошли в лавку. Огита бросился им навстречу, восторженно выкрикивая приветствия. Похоже, Сэймэй был тут завсегдатаем. Хиромаса окинул взглядом рулоны шелка всевозможных сортов и расцветок, некоторые гладкие, некоторые с вышивкой, а какие-то с набивным рисунком, и принялся щупать и рассматривать ткань, изукрашенную стрекозами, вполуха слушая беседу Сэймэя с торговцем. — Моему дорогому другу, господину Минамото-но Хиромасе, — сказал Сэймэй, — я думаю, вот этот темно-зеленый подойдет для верхнего платья с подкладкой. И, возможно, этот серо-синий травчатый шелк, поскольку господин Хиромаса еще в трауре. Более светлые оттенки тоже — они нам понадобятся позже. И вот этот лиловый, скорее пурпурный, нежели красный… да, лощеный шелк. Отлично. И вот этот узорчатый мы тоже возьмем. И, конечно, черный, для придворной одежды. Хиромаса был настолько ошеломлен, что даже не нашел в себе сил протестовать, а потому обернулся и просто уставился на Сэймэя. Огита с елейной улыбкой на лице поклонился и указал на штуку шелка. — Да простит мне господин Сэймэй мою смелость, но вот этот оранжевый шелк будет господину Хиромасе очень к лицу! Сэймэй едва взглянул на шелк: — Превосходно. Заверните. Заверните это все и доставьте в мою усадьбу. Хиромаса пересилил свое оцепенение и сдавленно пискнул: — Что вы делаете?! — Покупки, — казалось, Сэймэй был доволен происходящим. — Вам еще потребуются каммури и эбоси. Сапоги. Легкая обувь. Нижнее белье. Оби. Веера. Огита, благодарю за помощь! Поторопимся, Хиромаса. У нас еще так много дел! — Но… — Хиромаса, как привязанный, поспешил за Сэймэем, растерянный и смущенный обещанием такого расточительства. — Вы слишком добры к моей скромной персоне. Чересчур добры! Прошу вас, господин Сэймэй, вы должны знать, что я не могу отплатить вам! Сэймэй на мгновение остановился и одарил его сияющим взглядом. — Сейчас, возможно, и нет. Но позже вы найдете способ. Хиромаса моргнул, не понимая, что бы это могло означать. — Обувь! — воскликнул Сэймэй, быстрым шагом пересекая запруженную людьми улицу. — Скорее, господин Хиромаса! Вам нужна обувь! Хиромаса решил, что беспокоиться будет потом, и побежал за Сэймэем.