Янтарь

8. Болит. Все равно болит, как себя не уговаривай и не накручивай. Злость ушла, растворилась. А боль стала только сильней. Сукин сын… Играет, дразнится. Словно не видит, не знает, что творит. Смеется только. Как… над ребенком. Андрей стиснул зубы, надвинул капюшон поглубже и, сунув руки в карманы, отошел от витрины, в которую смотрел невидящим взглядом последние десять минут. До дома – два квартала. А кажется… Как избавиться от этого жгущего чувства внутри? Почему ОН? Почему из всех именно ОН? И снятся, снятся его глаза. Веселые, злые, грустные – разные. Но всегда на дне зрачков искрится боль. Затаенная, застарелая. Там, во сне, Андрей держит его за руки, сжимает пальцы, и боль уходит. А потом он просыпается. Боль-но… Холодно. Ветер поднялся, и намел на крыльцо дома старых сухих листьев. Дождя не было давно, и пыль, кажется, забилась в каждую пору. Колется… Или это ему только кажется? …В холле никого, это хорошо. Значит, есть шанс отложить разборку на потом. Сейчас выслушивать претензии отца будет совсем невмоготу. Андрей скинул капюшон и, стараясь ступать как можно тише, направился к лестнице, надеясь, что ступеньки не заскрипят в самый неподходящий момент. - Андрей?.. Черт… Отец. Уж лучше бы мать. Та, кажется, даже не помнит, какой цвет волос у ее сына. - Добрый вечер… папа, - детская попытка отвлечь отца, назвав его «папой». Глупая. Но, может, пронесет? Он взялся за поручень лестницы и в спину хлестнул холодный голос: - Ты что с собой сделал? - Ничего такого, чтобы ты не делал в моем возрасте. – Ложь. Но внутри просыпалась и ворчала, ворочалась колючая злость, почти ненависть, заставляя язвить. - Повернись, - Игнат подошел ближе, хмурясь. Это действительно рыжий или ему показалось? Андрей выругался про себя и медленно развернулся. Заглянул в расширившиеся глаза отца, улыбнулся. Раз, два… - Ты совсем охренел?! – Игнат подался вперед, словно не веря своим глазам. – Сотри это сейчас же! - Это татуировка, отец, - любезно «просветил» его Андрей. - Тату… Что?! – кажется, Стравинский-старший просто потерял дар речи. – ЗАЧЕМ?! - Это мой сценический образ, - Андрей пожал плечами, принимая откровенно скучающий вид. А чего, собственно, он хотел? Семья, так рьяно отстаивающая свою «репутацию»… - Образ, значит, - Игнат нехорошо прищурился. – Ты выглядишь, как шлюха в дешевом театре. - А ты знаешь, что такое театр? – вскинул бровь Андрей. – Браво, я потрясен. В любом случае, больше это не твое дело. Ты самоустранился. Так что теперь я делаю, что хочу. Я предложил, Дима одобрил. - Дима одобрил, значит… Все, с меня хватит, - голубые глаза потемнели от еле сдерживаемого бешенства. – Ты не будешь позорить семью… этим. Мне надо было положить конец всему этому еще тогда. Завтра же - слышишь? – завтра прямо с утра пойдешь в салон и вернешь свой цвет. И уберешь эту мерзость со своего лица! - Нет. Я не стану твоей марионеткой. И не позволю тебе сломать мою жизнь так, как ты позволил сделать это с собой деду. Неужели ты не видишь? Ты же не живешь. Ты просто существуешь. Я не хочу так! Игнат сжал кулаки. - Вон, - глухо произнес он. – И не смей переступать порог этого дома, пока не приведешь себя в порядок. - Вот как… - после недолгого молчания выдохнул Андрей. – Давно пора, - шагнул вперед, обошел отца, каменным изваянием застывшего у подножия лестницы. Пальцы на секунду задрожали, и он с силой сжал их, впиваясь ногтями в ладонь. Закусил губу и молча вышел из дома, тихо прикрыв за собой входную дверь. - Черт… - Игнат выдохнул резко. – ЧЕРТ! – ударил кулаком по перилам лестницы и охнул от пронзившей руку боли. Выматерился сквозь стиснутые зубы и, в два шага преодолев расстояние до стоявшего на столике телефона, взял трубку. По памяти набрал номер, и когда на той стороне ответили, холодно бросил: - Я уничтожу тебя, Ивлев. Если ты хотел меня задеть этой своей отстойной шуточкой, то у тебя получилось. Поздравляю. Но… Я. Тебя. Уничтожу. - Я хочу поговорить с Андреем, - после непродолжительного молчания напряженным голосом произнес Дима. - Ты больше не будешь говорить с моим сыном, - ровным голосом ответил внезапно успокоившийся Стравинский. – Ни говорить, ни видеть, ни общаться. Я сделал ошибку, позволив тебе войти в мой дом. Ты не изменился, Дима. Никак не можешь забыть, как я послал тебя тогда? - Просто. Передай. Трубку. Андрею, - металлическим голосом отчеканил Дима. - Его нет, - губы Игната скривились в усмешке. - Ты… что?! - О, не беспокойся. Я всего лишь лишил тебя возможности опозорить мою семью. - Ты идиот, Стравинский, - устало отозвался Дима. – Ты, что, выставил его из дома? - До тех пор, пока он не приведет себя в порядок, я не желаю его видеть. - Куда он мог пойти? - Ивлев… - Твою мать, Стравинский, если тебе плевать на своего сына, то мне не плевать! Куда он мог пойти?! – Дима почти рычал, не скрывая страх в голосе. - Не знаю… И не хочу знать. В ухо ударили короткие гудки, и Игнат отшвырнул трубку от себя, заметавшись по холлу. Им не удастся… ЕМУ не удастся. - Я не позволю тебе… Не позволю, слышишь?! – он замер, сжав пальцы в кулаки. – Что же ты наделал, Димка… **** Дождь. Как банально. Во всех мелодрамах в такие моменты идет дождь. Камера показывает капли на стекле или стекающие по лицу струйки, но на самом деле просто холодно. И мокро. Не ливень, просто мерзкая дождевая пыль, которая проникает, кажется, даже под кожу и колет, колет, как иголками изнутри. Пробирается в вены и артерии, растекается по телу. Добирается до сердца и застывает там кристалликами льда. Сколько пафоса… Андрей хмыкнул, обнимая колени руками и глядя на горящий огнями город. Ветер трепал влажные волосы и, кажется, только сейчас стало по-настоящему понятен смысл слова «свобода». Когда есть только ты. И наконец расставлены все точки. Вот только возвращаться больше некуда. Он… проиграл. - Красиво, правда? Андрей только закрыл глаза. Голос Димы… Другой. Нет жалости. И злости тоже нет. - Красиво, - выдохнул он, спиной чувствуя тепло. – Я думал, что ты уже ушел. - Я ушел, - Дима встал рядом на край, достал, было, пачку сигарет и сунул ее обратно. – Черт… размокли. - Отойди от края, - Андрей повернулся к нему, с замершим сердцем глядя на него. Одно неловкое движение… Дима хмыкнул: - Ты сидишь на нем, я стою. И отойду только с тобой. Андрей отвернулся: - Отец звонил? - Да, - отпираться Дима не стал. Но вот о том, что он пережил, пока охрана не позвонила ему и не сообщила, что кто-то проник в здание уже после его закрытия и теперь сидит на крыше, не скажет никогда. Как метался по городу, пытаясь понять, просто понять, где может быть такой взрослый и такой маленький Андрей. – Ты нашел не лучшее место, чтобы спрятаться. - Я не хочу прятаться, – Андрей пожал плечами, зажмуриваясь. – И не прячусь. Я просто хотел побыть один. - Прости. Я предполагал, что у тебя могут быть проблемы, но не думал, что Игнат… закостенел настолько. Это моя вина, я должен был предвидеть его реакцию. Андрей застонал тихо-тихо сквозь стиснутые зубы, вжимаясь лицом в колени: - Просто я не нужен ему. - Просто ты другой, - Дима закусил губу, шагнул к нему и запустил пальцы во влажные поникшие прядки. – А он… слишком правильный для такого, Андрюша. И сломан. Это не его вина на самом деле. Андрей сжался еще больше, а потом вдруг качнулся, прижимаясь щекой к его бедру. - Дима… - Почему так печет глаза? Почему хочется выть? Снова стать маленьким и спрятаться под одеялом. - Пойдем, - после недолгого молчания произнес Дима. Сжал плечо и шагнул назад, увлекая Андрея за собой так, чтобы тот не упал ненароком. Потянул за руку, вынуждая встать, и заглянул в лицо. Влажная кожа… Плакал? Нет, это просто дождь. - Ты знаешь, как я ненавижу жалость, - Андрей с силой закусил губу, отшатываясь от его взгляда. - А ты – как я ненавижу жалеть, - Дима улыбнулся. Зло. Ярко. – Твой голос – моя собственность, Андрей. Считай, что я забочусь о собственных инвестициях. - Я всегда знал, что ты бездушный тип, - в потемневших глазах юноши застыла немая благодарность. - И был абсолютно прав. Поэтому… - Дима сжал его запястье и повел за собой. – Ты идешь со мной. Тебе нужно согреться и выпить что-нибудь горячего. Я не хочу, чтобы ты простудился или осип. Тихое «спасибо» утонуло в шуме усилившегося от резкого порыва ветра дождя. 9. - У тебя… уютно, - Андрей, уже принявший душ и подсушивший волосы, замотанный в большущий пушистый плед, сидел с ногами на мягком диване, обнимая обеими ладонями кружку с глинтвейном. В камине еле слышно потрескивали дрова, рассеянный свет «ночных» светильников был неярким, очень мягким. Было тепло. И уютно, хоть и чувствовалось, что хозяин бывает дома не часто. А еще здесь было не так, как… как у Стравинских. Здесь ХОТЕЛОСЬ жить. - Спасибо, - Дима бесшумно прошел к камину и опустился перед ним на корточки, берясь за кочергу. Босиком, в стареньких, но уютных джинсах, короткой майке он был похож на мальчишку, а не на продюсера. – Мне здесь нравится. Я могу здесь спрятаться. - Твоя крепость? - Что-то вроде. – Дима отставил кочергу и гибко поднялся. – Я мало кого сюда пускаю. - А моего отца? Дима усмехнулся, вскинув на него странный взгляд: - Нет. - Почему? – Андрей только сильнее сжал кружку. - Потому что… он чужой, Андрей. Секс – всего лишь разрядка тела. Ему не нужно родство душ. Достаточно банального физического притяжения и минимальной симпатии. И, судя по всему, этого тоже между нами больше нет. - Он… что-то наговорил тебе? – Андрей сам отвел взгляд, боясь увидеть, как расцветает в глазах Димы боль. - Пообещал меня уничтожить, - хмыкнул Дима. – Решил, что я воспользовался тобой, чтобы отомстить ему. Андрей только скрипнул зубами. - Он так и не понял, так и не увидел, - утихшая боль, снова разливалась по телу. - Тебе нужно отдохнуть, - Дима, в два шага преодолев расстояние до дивана, вытянул из пальцев Андрея уже почти пустую кружку и отставил ее на журнальный столик. – Сегодня был тяжелый день. Андрей кинул на него больной взгляд и тут же спрятал его за частоколом ресниц. Встал, кутаясь в плед, и Дима тихо, мягко рассмеялся. – Тебе очень идет этот цвет. Даже сейчас ты очень красивый, – он коснулся подсохшей, начавшей светлеть прядки. – Но знаешь… Я пойму, если ты решишь вернуть все, как было. Если решишь оставить все это. Карьера и успех – пустой звук, если тебе не с кем разделить свое счастье. Семья – это семья, Андрюша. И… - А разве можно назвать это семьей? Что это за семья, в которой мать не вылезает из курортов, забыв про то, что у нее есть муж и сын, а отец пытается сломать сына под свои представления об идеальном образе и даже не пытается ни принять, ни понять его, а просто выгоняет из дома? Зачем нужна такая семья, Дима? Лучше быть одному. Дима сдвинул брови. И что ответить на это? Ведь Андрей прав. Во всем прав. Лучше быть одному, чем жить в этом подобии семьи. - Почему ты не хочешь дать ему даже шанс? Он остынет, подумает и поймет, что натворил. - Кажется, из нас двоих восемнадцать тебе, - Андрей резко развернулся, почти содрал с себя плед, словно тот вдруг начал колоться и, бросив его на диван, направился к двери. – Твоя вера в него граничит с глупостью. Ты настолько наивен или просто все еще любишь его? – на пороге комнаты обжег напоследок почти ненавидящим взглядом и исчез в полумраке холла. Дима пару мгновений просто смотрел на пустой дверной проем, а потом заметался по гостиной, рыча про себя. Плед бесформенным комком отправился в сторону, с камина слетела фото-рамка и, треснув, погасла. Книги, журналы, какие-то записи… - Я не люблю его, слышишь?! Не люблю его, глупый мальчишка! – споткнувшись о край дивана, Дима тихо охнул и рухнул в рядом стоящее кресло. Сжался, застыл, пытаясь взять себя в руки. Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать… Страх отпускал и дышать стало легче. Пальцы перестали подрагивать, и он смог разжать кулаки. А ведь он действительно испугался. Слов Андрея. Того, что тот не ошибся. Дима тяжело сглотнул, закрывая глаза. Губы скривились в горькой усмешке. С самого начала они с Игнатом оба постарались на славу, уничтожая то, что их связывало. Во второй раз… Короткое «нет» и ладонь Игната, накрывшая его рот, не дав случиться поцелую. Ударило. Уничтожило. Расставило все по местам, окончательно убив надежду и то, что еще жило глубоко в сердце. - Глупый мальчишка, - Дима медленно поднял ресницы и выбрался из кресла. Подобрал плед с пола, вернув его на диван, с сожалением покосился на фоторамку и вышел из гостиной. Прислушиваясь к шороху дождя за окном, взбежал по лестнице на второй этаж, бесшумно прошел в конец коридора и распахнул дверь гостевой спальни. Стучаться? Нет. Не сейчас. И не с ним. Тикали часы, где-то вдали лаяли собаки… Дверь тихо-тихо заскрипела, но этот звук показался таким уютным, что Дима невольно улыбнулся. В комнате темно, но света уличного фонаря хватило на то, чтобы дойти до кровати и присесть на ее край. И даже разглядеть тонкое лицо и закрытые глаза. Спит? Нет. Затаил дыхание. Еще такой ребенок… - Ты ошибся, - шепнул Дима, обводя кончиком пальца узор татуировки. – Я не люблю его. Это… просто память. Андрей на мгновение напрягся, а потом распахнул глаза. - Я не верю тебе, - надтреснутый голос. Бесцветный. – Ты всегда защищаешь его. Ты веришь ему. Дима хмыкнул, отвернувшись к окну. - Я защищаю того Игната, которого помню. Светлого голубоглазого мальчишку с задорными кудряшками. Того, в которого когда-то влюбился. Но его больше нет. Он живет только в моей памяти, в моих мыслях. А твой отец чужой для меня. Но вы с ним связаны. А я всего лишь не хочу, чтобы тебе было больно. - Память, мысли… А сердце? Ты можешь заставить себя не думать или забыть. Но разлюбить – нет. - Я – не могу. А он – смог. Он… смог. - Повернись ко мне. Пожалуйста, Дим, повернись, - Андрей несильно сжал его запястье, и Дима послушно повернул голову. - Андрей?.. - Молчи… - легкий выдох в ответ и Андрей, криво, отчаянно улыбнувшись, взял кончики прядок, обрамляющих лицо, и потянул их на себя, вынуждая пригнуться. – Я больше не хочу об этом говорить, - шепнул и коснулся губ поцелуем, закрывая глаза. Дима замер, напрягся, а потом… застонал тихо-тихо. Опустил ресницы и ухнул в это касание губ с головой, погружаясь в него и отпуская себя. Сладко, упоительно… Без страсти и напора. Просто поцелуй. Просто… что-то большее. И не оторваться. Мягкие губы, нежные. ОН… другой. Не такой. - Дима, - Андрей улыбался, когда закончился этот поцелуй. Светло. Обреченно. Убит. Уничтожен. Счастлив. Табак, сладость, мята, горечь кофе. – Я мечтал попробовать вкус твоих губ с четырнадцати. Дима усмехнулся, не пытаясь отстраниться. Только обвел контур вокруг губ Андрея. Чувствительный. Тонкая кожа. - И о какой только ерунде не мечтают нынешние мальчишки, - рассмеялся тихо, лаская дыханием его лицо. Завтра… Он позволит совести вдоволь поиздеваться над собой завтра. А сейчас… Ему просто хочется верить. - О, помолчи, - Андрей подался вперед, снова прижимаясь к его губам. Вплел пальцы в волосы, надавил на затылок, не давай отстраниться. И целовал, целовал, торопясь запомнить вкус, контур, нежность. - Все… Все, Андрюша. Хватит, - Дима с трудом оторвался от него, почти грубо оборвав упоительный поцелуй. Отстранился, сжимая его пальцы и выпрастывая их из своих волос. Бездумно погладил тонкую кожу запястий, беря под контроль дыхание и расшалившееся сердце. Так странно. Он уже и забыл – как это, когда пульс становится похожим на барабанную дробь от одного только касания губ. Это страшно на самом деле. И прекрасно. - Спасибо, - Андрей грустно улыбнулся. - Дурачок ты, - выдохнул Дима, отзеркалив его улыбку, поцеловал в лоб и встал. Накрыл одеялом. – Спи. Тебе нужно отдохнуть. - Тебе тоже, - Андрей опустил ресницы, отворачиваясь к окну. Что угодно, только бы Дима не увидел выражение его глаз. – Спокойной ночи. Ивлев отвел прядку от его лица, в последний раз провел по татуировке и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. И Андрей отпустил себя. Сжался, задрожал, кривя губы то ли от смеха, то ли от плача. Горько. Сладко. Хорошо и больно. - Я люблю тебя… - слова всхлипами, выдохами, стонами рвались из груди, разрывая ее. – Я так тебя люблю… Люблю, слышишь?! 10. Первую сигарету он не заметил. Вторую выкурил немного медленнее. От четвертой во рту стало горько. Вот только вкус губ Андрея с его собственных исчезать не желал все равно. Мягкий, сладкий с легкой горчинкой от невыплаканных слез. Взрослый ребенок. Родившийся не в той семье и не у тех родителей. Дима выдохнул, покосился на недокуренную сигарету и безжалостно раздавил ее в пепельнице. С Игнатом надо поговорить. А то наломает дров. Дима посмотрел на часы, прикинул что-то, а потом потянулся к телефону. Набрал номер и в ожидании ответа закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Как странно… Он уже почти забыл это чувство. Когда хочется заботиться о ком-то. Быть в его жизни, ее частью. Приятно. Страшно. И, наверное, стоит избавиться от этого до того, как оно сведет с ума, заставив поверить в то, что… что-то возможно. - Дима? – трубка ожила рокочущим басом, смехом и звоном бутылок. – Чего не спишь, полуночник? Дима невольно улыбнулся. В его жизни друзей было немного. Но каждым из них он дорожил, зная, что не предадут, помогут. - А сам то… Стравинский там? - Там, там… - Трезвый? - На удивление. Злой, правда, как собака. Это ты его так? - А то… - Дима хмыкнул. – Ладно, жди в гости. И это… организуй свободную комнатку, что ли… И не фиг ржать, мне нужно поговорить с ним. И серьезно. - Значит, кровать не нужна? – хмыкнули на той стороне. - Иди на хрен, милый, - рассмеялся Ивлев. – А то в следующий раз кроватка понадобится уже нам с тобой. - Чур меня, противный. Все, жду, - в ухо ударили короткие гудки, и Дима снова потянулся к пачке сигарет. Еще одну, и он поедет… …Что ты здесь делаешь? – Игнат отвернулся от какого-то парня, с которым разговаривал и облил Диму откровенно злым взглядом. - Хочу мозги тебе вправить, - усмехнулся тот. – Вставай, Стравинский, нам надо поговорить. - Мне больше не о чем с тобой разговаривать. Дима покачал головой, а потом подался вперед. Склонился над ним, глядя в потемневшие голубые глаза с яростью. - Ну, если ты хочешь, чтобы я устроил тебе семейную сцену при свидетелях… - Ну и тварь же ты, Ивлев, - выдохнул Игнат, вставая. - Мне было у кого учиться, - огрызнулся тот, отступая. Нашел взглядом администратора, кивнул и, сжав плечо Игната, повел его за собой. …Журнальный столик, маленький диван, два кресла. Все. Все было именно так, как он хотел. - Я слушаю, - Игнат окинул беглым взглядом обстановку и, хмыкнув, повернулся к Диме. – Надеюсь, разговор будет коротким. - О да, очень коротким, - Дима улыбнулся мягко, почти нежно, шагнул к нему и со всей силы ударил в челюсть. – Если бы ты знал, как давно мне хотелось это сделать. Лет двадцать точно, - поморщился, помассировав запястье, а потом присел перед отлетевшим в стену Стравинским. - Достаточно понятно? Или расшифровать? - Можешь забрать его себе, - губы Игната сломала усмешка, и он сплюнул кровь из разбитой десны. – И делать с ним, что хочешь. Дима хмыкнул и ударил еще раз. - Первый раз был от меня. А сейчас – от него. Похоже, он был прав, когда говорил, что совсем тебе не нужен. А я, дурак, не верил. Игнат стер с губы кровь и, оттолкнув Диму, неловко встал. Поморщился и, дойдя до кресла, рухнул в него, стараясь не смотреть в глаза бывшего… кого? - Ты всегда считал, что любую проблему можно уладить, если поговорить. Решил изменить своим принципам? - Ты же знаешь, что ради тебя – все, что угодно, - Дима опустился в кресло напротив и закурил. – К тому же ты у нас понимаешь только такой язык. Я ошибся тогда, двадцать лет назад. Тебя нужно было просто бить. - И получать сдачу, - Игнат невесело рассмеялся. – Ладно, уговорил. - Так-то лучше, - Дима выпустил струйку дыма. – Когда же ты вырастешь, Стравинский… - Если ты сюда меня позвал нотации читать… - Всего лишь сказать, что Андрею нужен папа, - тихо произнес Дима. – Не отец, Игнат, а папа. Знаешь разницу? Стравинский осекся. О да, он знал разницу. - Он сам отталкивает меня. - А ты и рад оттолкнуться. И не сваливай на него свою вину. Ты хоть раз поинтересовался тем, что он любит? Что читает и что слушает? Знаешь его друзей и его увлечения? Ты хоть раз поинтересовался тем, как у него дела? - Не пытайся давить мне на совесть, Ивлев, - поморщился Игнат, облизывая пораненную губу. – У меня были другие заботы. Нужно было поднимать бизнес. - Вот только не забывай, кому ты эту лапшу на уши вешаешь. Бизнес – бизнесом, но про себя ты тоже не забывал. Или мне напомнить, сколько раз в месяц ты по Турциям да Куршавелям мотался? Игнат, Игнат… Ничуть не изменился. У тебя всегда виноват кто-то другой, но только не ты. - Кто бы говорил, - огрызнулся Стравинский. Странно, подобные вещи он слышал не раз, но Димкины слова… уязвили. - Я бы говорил. Ты сына из дома выставил и в клуб поперся. И плевать, где он и что с ним. - Я знаю, что он у тебя. Ты же у нас защитник униженных и оскорбленных. К тому же в него уже деньги вложил. А ты со своими инвестициями расстаешься неохотно. Делайте, что хотите. Вот только я запрещаю вам использовать мою фамилию. Это… раскрашенное нечто моим сыном быть не может. Ты меня этим не опозоришь. - Да когда же до тебя дойдет, Стравинский, что плевать я на тебя хотел? – внутри полыхнуло, и Дима стиснул пальцы, только бы не выдать себя. – Что прошлое осталось в прошлом, а здесь и сейчас ты – никто для меня, чтобы я тратил время на какую-то месть. - Никто? – Игнат дернулся, а потом сузил глаза, глядя на собеседника с плохо скрываемым бешенством. Подался вперед, почти отшвырнув стоящий между ними столик. – Никто, значит… - Шагнул вперед и склонился над Димой, зло улыбаясь. – И это не ты подо мной стонал, подмахивал и просил еще. Не ты с поцелуями своими мокрыми ко мне лез. – Заглянул в расширившиеся зрачки, до боли стиснул плечи, впиваясь ногтями. – Да тебя до сих пор ведет. И встает, наверное, каждый раз, как только я рядом, а, Димочка? Может, ты и сына моего к себе приблизил только для того, чтобы меня привязать? Сокрушительный удар под дых заставил его захлебнуться воздухом. Отшатнуться, отпуская Диму, отступить. Следующий удар отшвырнул его в стену, выбив сдавленный стон. - Спасибо, милый, – Дима медленно поднялся. Демонстративно одернул рукав рубашки, улыбнулся почти мило. – Именно вот этого мне и не хватало, чтобы поставить точку окончательно. Вот только Андрея я тебе не отдам. Ты этого парня не стоишь. - Уже успел с ним переспать? – Игнат сплюнул, вытирая кровь рукавом. – Ну и как? Стоит затраченных усилий? - Тебе до него еще расти и расти, - Дима криво усмехнулся, привел себя в порядок и покинул комнату, предельно аккуратно прикрыв за собой дверь. Вышел в зал, кивнул администратору и покинул клуб. Кто-то назвал бы его самоубийцей, решившимся сесть за руль после такого, но Дима никогда не чувствовал себя так спокойно. Он наконец-то поставил точку в этих недо-отношениях. Мальчик с кудряшками, живший в его памяти все это время, ушел, а тот, кем он стал, Диме был неинтересен. Пожалуй, стоит сказать Андрею спасибо за это. Дима устало улыбнулся и завел машину. Завтра будет тяжелый день. И он все еще не знает, что делать с влюбившимся в него мальчишкой.