Steel

      В моей комнате всегда полумрак, даже в самую ясную погоду. Шторы на окнах всегда плотно задернуты, а свет я включаю редко. Да он мне и не нужен. Мы с родителями живем в этой квартире сколько я себя помню, и мне знаком каждый сантиметр этой комнаты. Мама говорит, что из нее потрясающий вид на старую набережную и город за рекой. И я ей верю, ведь она никогда не врет, но смотреть на часть города за высохшим водоемом выше моих сил. Там начинается зона бесфракционников.       Мама не спрашивает, почему я не подхожу к своему окну, и я ей благодарна за это. Не хочу ей врать, а правду никогда не скажу. При инициации Искренних нужно раскрыть все свои тайны под сывороткой правды на глазах у всей фракции. Еще два года назад я подумывала о том, чтобы остаться с семьей, но то, что случилось со мной, навсегда закрыло для меня путь Искренней. Никто из моих близких никогда не узнает, а я никогда не забуду. Я не хотела быть лгуньей, тем более - врать своим близким, но правда бы причинила им боль бОльшую, чем испытала я, и они никогда бы не смогли смотреть на меня как раньше. Альфред говорил, что я поступаю как альтруистка, не думая о себе и заботясь о душевном покое близких, но мое решение было насквозь пропитано эгоизмом.       Я застегиваю последнюю пуговицу своей белой рубашки, беру бесформенный пиджак и иду на кухню.       — Доброе утро, — здороваюсь я, натянув свою лучшую «искреннюю» улыбку. Нет, не подумайте, я рада видеть маму, но на душе скребут кошки. Мне хочется это скрыть, чтобы избежать ненужных вопросов.       — Доброе утро, Алекс. Тофи уже встал?       Мама стоит у плиты и печет блины. Видимо, она тоже переживает: не часто можно ее застать за готовкой по утрам. Обычно я завтракаю бутербродами и кофе. Или вообще не завтракаю, надеваю спортивную форму и бегу до школы.       — Да, я видела его заходящим в ванную.       Я помогла накрыть на стол, раз уж у нас полноценный завтрак, и села так, чтобы видеть маму. Хочу запомнить каждую ее черточку, ведь у нас осталось не так много времени.       — Привет, мам, Лекс. Папа уже на работе?       Мама кивает.       Мой братец чмокнул меня и маму в щеку и плюхнулся на стул напротив.       — Ммм, блинчики. Праздник же завтра, - язвит брат.       — Ну, значит, и завтра будут блины. Тофи, ты сегодня едешь с сестрой, мне надо прокатиться в Эрудицию по распоряжению Джека.       — А дядя сам не может туда съездить? — спрашивает мой прямолинейный братик. Я могла бы принять это на свой счет и решить, что мое общество его не устраивает, но я знаю, что Кристофер просто спросил то, что пришло ему в голову. Его мысли никогда не задерживаются в голове надолго и тут же слетают с языка. Настоящий Искренний, гордость родителей. Нет, я ему не завидую. Ну, может быть, чуть-чуть. Но это не мешает мне любить его всем сердцем. — Эй, заканчивай свои внутренние диалоги, и двинули к остановке, — пощелкав пальцами перед моим лицом, заявляет братец. Видимо, я опять пропустила часть разговора.       — Да, идем. Мам, пока. Я сегодня задержусь.       — Хорошо, слишком долго не засиживайся.       Мама думает, что я пойду в библиотеку после проверки склонностей. Неудивительно, ведь как только я научилась читать в пять, меня редко можно было увидеть без книги в руках. И все наши знакомые уверены, что в семействе Ричарда Кана вырос стопроцентный Эрудит. Да я и сама раньше так думала.       — Идем, коротышка, — говорю я братцу, приобняв его.

***

      В автобусе как всегда полно народа. Дружелюбные громко шутят на задних рядах, Искренние, которые зашли раньше, читают утренние газеты или обсуждают что-то с соседями, активно жестикулируя. Когда мы зашли, двое Альтруистов молча уступили нам свои места и встали рядом, опустив глаза в пол.       Мы уже проехали половину пути до школы, когда Крис повернулся ко мне и со всей серьезностью, на которую только способен четырнадцатилетний парень, обратился ко мне:       — Ты ведь завтра уйдешь?       Я смотрю в его шоколадные глаза миндалевидной формы и вижу в них только печаль. Что-то в груди защемило.       — Да, Тофи. Но не потому, что я вас не люблю, а потому что так надо.       — И ты уйдешь, несмотря на результаты проверки? Ведь никто на сто процентов не может предугадать результат. Хотя ты такая же Искренняя, как я Отреченный, — приходит к выводу он, улыбнувшись. Улыбка получилась какой-то горькой. Альтруисты, парень и девушка чуть старше Кристофера, если и услышали нас, то как обычно не подали вида и продолжили молча созерцать пол.       — Точно.       Я выдавливаю из себя легкую улыбку. Конечно, никто не может предугадать результат, ведь к проверке не готовят в школе, и старшим членам фракции запрещено про нее говорить. Никто не знает свой результат заранее. Кроме меня.       — А знаешь, куда бы ты не ушла, я тебя все равно буду любить, принцесса. И мама с папой тоже.       — Тофи, не называй меня так, ты же знаешь, что мне это никогда не нравилось. И я тоже тебя люблю, но Церемония выбора только завтра, а ты уже прощаешься со мной.       — Сегодня мы последний раз едем в школу вместе, — он заглядывает в мои глаза, в надежде увидеть там что-то. Если бы мы не были Искренними, я бы решила, что он хочет услышать от меня слова утешения. Ложь.       — Уже приехали, — радуюсь я.       Мне не хочется продолжать этот разговор и расстраивать брата еще больше. Я подхватываю рюкзак, который всю дорогу лежал в моих ногах, и спешу к выходу.       Здание школы как всегда встречает меня холодным блеском стекол и металла. Красная статуя перед ним еще не облеплена фигурами в черном, значит, ученики из Бесстрашия еще не приехали. Они высыпаются из поезда каждый день ровно в 7.30 и разбегаются по территории, внося хаос в мерное движение разноцветной толпы на площади.       Я уже заходила в здание, прокручивая в уме изменения в расписании, и вспоминала, что нам поставили первым уроком, когда услышала гудок поезда и резко обернулась. Бесстрашные начали выпрыгивать из движущегося состава. Кто-то не останавливаясь бежал к школе, некоторые приземлялись на корточки и перекатывались, пара человек даже распластались по земле, не рассчитав своих сил. Растяпы! К ним уже спешат Альтруисты, чтобы предложить свою помощь. Дальше смотреть ни к чему, я разворачиваюсь и иду к корпусу В на историю фракций.

***

      Когда я пришла в столовую на обед, свободных столиков не оказалось, и я села за один из тех, что уже заняли Искренние. Рыжий парень, кажется, на год младше меня что-то импульсивно доказывал Софи, девушке с очень темной кожей цвета горького шоколада, черными волосами и темно-карими глазами, которые при недостаточном освещении выглядели черными. Когда они меня заметили, то резко оборвали спор.       — О, Снежная Королева почтила нас своим присутствием! Ты ведь тоже сегодня проходишь проверку? — ехидно обращается ко мне Софи.       — Столик для королевских персон сегодня забыли поставить, пришлось снизойти до вас, — отвечаю я в ее же манере. Но подобное общение не приносит мне никакого удовольствия.       — Что, Кан, к восемнадцати годам остроумие отрастила? Шла бы ты к своим всезнайкам уже!       А мы ведь с ней дружили до пятнадцати лет, и она отлично знает, что я не только чтением увлекаюсь. Да и подружились мы на занятиях по легкой атлетике, куда родители меня долго не отпускали. Софи, вроде, до сих пор на них ходит. Я же бываю в зале только раз в неделю, когда там никого нет, чтобы позаниматься на тренажерах.       — Я буду сидеть там, где захочу. А если тебе мое присутствие глаза режет, тебя никто не держит.       Софи фыркает, но парень кладет ей руку на плечо и сам обращается ко мне:       — Привет! Меня зовут Эндрю Вайт. А ты Александра Кан?       — Да, — сухо бросаю я, не отрываясь от своего обеда.       — А мы как раз говорили о тебе. Моя мать работает с твоим отцом, но ты на него совершенно не похожа. Тебя удочерили? — бесцеремонно интересуется парень.       Послать его, что ли, по матери? Как же они все достали! И почему никто не говорит, что я похожа на мать, что у меня ее глаза цвета пасмурного неба или ее прямой острый нос? Конечно, я не похожа на смуглого Ричарда с темными волосами, высокими четко очерченными скулами и темными миндалевидными глазами, которые просто кричат о его азиатских корнях. А вот Кристофер практически его копия, только черты лица чуть мягче.       — Нет, — коротко отвечаю на вопрос парня, не желая продолжать диалог.       Но не тут-то было.       — Но ведь ты ему не родная дочь? А как так вышло, что он стал твоим отцом? Твоя мать уже была замужем? Кто тогда биологический отец? — прорвало парня.       Ненавижу бестактность Искренних. Я бросаю беглый взгляд на Софи. Та сидит, откинувшись на стуле, и явно смакует происходящее. Она-то в курсе, что я внебрачный ребенок и понятия не имею, кто мой биологический отец. Когда мама вышла за Ричарда, мне уже было два года.       - А с чего ты взял, что я тебе отвечу, Эн… Как там тебя? Хотя мне неинтересно, — предпринимаю я очередную попытку закончить этот разговор.       - Мы же Искренние, и устав… - Но, Слава всем Богам, закончить ему не дает сигнал к началу занятий.       Рыжий дознаватель берет свои вещи и отправляется на занятия, а мы с Софи остаемся ждать проверки способностей. Софи больше со мной не говорит.

***

      Я резко открываю глаза и чувствую, что слишком сильно сжимаю кулаки. Ногти больно вонзаются в кожу. Расслабив ладони, я смотрю на Альтруистку, которая что-то набирает на клавиатуре с совершенно отстраненным лицом.       — Все в порядке? — спрашиваю я.       Женщина, которая представилась как Натали, отворачивается от компьютера и снимает с меня датчики.       — Да, - спокойно кивает она. — Ты осознавала, что ты в симуляции, когда была там? — все тем же тоном задает вопрос она.       — Нет, все было так реально, — произношу, стараясь придать своему голосу легкую дрожь от волнения, которое я должна бы была испытывать. Он предупредил, что меня спросят о моем восприятии симуляции. И сказал, что может случиться так, что я буду осознавать, что все происходящее не реально. Такие случаи очень редки, но с каждым годом их становится больше. Эрудиты называют таких людей Дивергентами. Они опасны. Их убивают. Что ж, придется скрывать еще и это.       — Хорошо, — просто говорит Натали и, сняв последний электрод, возвращается к компьютеру.       Взять нож, убить собаку. Я сделала, как он мне сказал. Интересно, а чтобы я выбрала, не знай я, что должна сделать? Теперь я уже никогда не узнаю. Жаль.       — Твой результат - Бесстрашие. Поздравляю. Ты можешь идти, но помни, что ты не обязана сообщать свой результат никому. Даже родителям.       Натали мягко мне улыбается и провожает до двери.       Я ее благодарю и направляюсь в сторону спортзала к раздевалкам. Как и ожидала, внутри я не встречаю сверстников — видимо, большинство предпочли пойти домой и подумать. Я думала два года и четко знаю свой путь.       Взяв из своего шкафчика спортивную форму Искренних, я переодеваюсь. Плеер лежит в кармане спортивной куртки. Школьная форма отправляется на дно рюкзака. Проверив шкафчик и убедившись, что ничего не оставила, я подхожу к зеркалу.       В отражении я вижу большие глаза цвета хмурого неба в окантовке густых черных ресниц. Сами глаза посажены немного глубоко, из-за чего их цвет при плохом освещении напоминает грозовые тучи. Скулы на лице не выделяются, прямой нос с острым кончиком, тонкие губы со слегка опущенными уголками и ямочка на подбородке. Обычная девушка, если бы не абсурдно светлые волосы. Я надеваю черный капюшон своей спортивной куртки, закрывая их, вставляю наушники, поправляю ножны на голени и, закинув рюкзак за спину, отправляюсь на пробежку по излюбленному маршруту. Мимо Втулки, вдоль реки на юг, на границе с Бесстрашием, сворачивая к тому, что было озером. Близость Бесстрашия всегда волнует меня и заставляет сердце биться еще чаще. Где-то там, в глубине, находится стеклянный купол и Яма. Альфред говорил, что если я не полюблю это место с первого взгляда, то вряд ли смогу стать настоящей Бесстрашной. Завтра узнаем.       Иногда на пути я встречаю людей из других фракций, но они на меня не обращают никакого внимания. Мало кого удивляет бегущий человек в черном. Из белого на мне только белье и футболка, которые надежно спрятаны под угольными курткой и штанами.       У озера снова меняю направление и бегу вдоль него на север, к пирсам и заброшенному парку развлечений. Трудно представить, что когда-то справа от меня было огромное озеро, на пирсе стояли корабли и мир не заканчивался Стеной. Стену возвели для нашего блага. Она защищает нас. Вот только от чего? Даже Альфред не знал ответа. Все экспедиции, отправленные за Стену, были провальными. Некоторые люди пропадали, а те, кто возвращался, даже имени своего не помнили. Они вообще ничего не помнили. Бесцельно слонялись вблизи Стены и, если на них вовремя не натыкались Дружелюбные или патруль Бесстрашия, то умирали от голода. Эрудиты забирали таких людей для исследований. По официальной версии, они подверглись действию сыворотки памяти Альтруистов, но Альфред говорил, что сыворотка стирает лишь личность, а все основные навыки остаются. Но эти люди забывали даже простейшие инстинкты: не умели говорить и даже есть.       Нам говорят, что предки воздвигли Стену после ужасной войны, уничтожившей все за ее пределами. А все ли? Мы не знаем причин той войны, но на уроках истории говорят, что виной всему человеческая природа. Кто-то винит глупость, кто-то агрессивность, некоторые утверждают, что дело в эгоизме, а другие говорят, что в трусости. Искренние считают корнем всех бед человечества ложь… Мы даже тут не смогли договориться и разделили оставшихся в живых на пять фракций, членов которых объединяют общие взгляды и убеждения. И назвали наш мир и систему фракций идеальными. Вот только почему у нас так много людей, которые не подошли ни одной из пяти фракций — бесфракционников? В детстве они меня пугали, и я просто отворачивалась, когда видела их. Со временем я перестала их и вовсе замечать, как будто их нет, и мир идеален. Так поступали почти все Искренние, и почему-то никто не считал, что делать вид, будто их нет - это самый настоящий обман. А потом… Потом я их возненавидела, но Альфред не дал ненависти поглотить меня. Он спас меня, помог осознать, что эти люди, выброшенные из системы, не всегда виноваты: это система их создала, что доказывает ее несостоятельность. Теперь Альфреда нет, а старый кинотеатр у пристани и нож с резной рукоятью - это все, что мне о нем напоминает.