Энтропия

— Эй, ты здесь?       В узком луче желтовато-оранжевого света, исходящем от старых ламп накаливания, за приоткрытой двери стоит мальчик, и его ярко-зелёные глаза отливают в темноте зеленоватым янтарём. Он встаёт на носочки, и, еле дотягиваясь до ручки двери, закрывает её за собой, отчего маленькая детская с разбросанными вещами и перевёрнутым вверх ногами журнальным столиком и книжными полками, погружается во мрак, освещаемый лишь тонкой дорожкой лунного света, струящегося из оконных рам. — Я же знаю, ты здесь… — зовёт он шёпотом, боязливо оборачиваясь на дверь. Замирает и дышит так тихо, что тишина звенит в ушах высоким ультразвуком, тишина осязается под пальцами, острыми нитями пронзившая комнату. — Юи, какой ты неаккуратный. Твоя комната опять сборище кавардака. Разве тебя не учили родители, что мусорить в комнате нехорошо, а переворачивать мебель вверх дном — некультурно? — Из самого тёмного угла выходит девочка. Её личико милое, но холодное, а в ледяном серебре лунного света её кожа и вовсе кажется фарфоровой. Она бесшумно ступает по короткому ворсу ковра, лишь пышные юбки платьица «под матроску» еле слышно шуршат. В лунном свете её волосы кажутся кипельно-белыми, с лёгким пепельном отливом. — Ты же знаешь, что происходит с моими родителями. Почему они хотят меня убить? — Потому что они боятся. Понимаешь, боятся? — она останавливается посередине тесной комнатушки. Её маленькие лакированные чёрные туфельки начищены до блеска, а стально-вишнёвый бантик на груди отливает холодным оловом. Возле её туфелек валяются книжки с выдранными страницами, порванные игрушки, а на тёмном ковре с коротким искусственным ворсом засохли пятна чего-то тёмного. — Почему ты так хочешь, чтобы я приходила? — Я… — Мальчик застывает, теребя рукав рубашки. — Я всего лишь твоё воображение, Юи. Я не существую. А ты на самом деле спишь, потому что твоя мать подсыпала тебе снотворного в сок. Они жалкие, твои родители. — На этом прекрасном детском личике ни единой эмоции. Этот тонкий девичий голосок кажется таким взрослым, он приятный, но холодный, будто сталь под бархатом. — Ты существуешь! — горячо возражает мальчик, хватая гостью за чёрный рукав с белоснежными манжетами. — Смотри, я могу дотронуться до тебя! Видишь, я держу тебя за рукав. Я чувствую, что у тебя холодные руки… — И что? Может, эта иллюзия настолько реалистична, что тебе кажется, будто ты держишь меня за рукав. — Размышляет она, не то задавая вопрос, не то утверждая. — Чем ты можешь доказать, что я — не плод твоей фантазии?       Юи опускает взгляд на пол, и видит книгу, одну единственную книгу, которая осталось целой — «Алиса в стране чудес». На яркой, пёстрой мягкой обложке — красивая девочка, лет восьми, и платье у неё — точь-в-точь, как у этой странной девочки. И кролик — почему-то чёрный, а не белый, как принято считать. Юи молча поднимает книжку, листает страницы, убеждаясь в том, что всё на месте, и стряхнув невидимую пыль с мягкой, приятной на ощупь обложки, протягивает её девочке. — Возьми. — Гостья удивленно распахивает глаза и бережно берёт книгу в свои руки. — Тебе она пригодится всяко больше, чем мне, тем более что это — моя любимая книга. — Мальчик смущается, и нечаянно коснувшись белоснежной нежной кожи, смущенно отводит глаза. Девочка ошарашено берёт томик в свои руки. — Почему ты так веришь в то, чего нет на самом деле? Мне трудно это говорить, но… почему ты не разочаруешься? Зачем тебе эта надежда? Это бессмысленно. Почему ты так… веришь в меня? Ты не можешь доказать того, что я действительно существую, но всё равно продолжаешь настаивать на этом. Это не рационально. Я — всего лишь твоё воображение. Даже если существует девочка, похожая на меня.… Нет, это маловероятно. — Не уходи, пожалуйста. Мне плохо одному. Папа с мамой ненавидят меня. — Слёзы начинают наворачиваться на его личико и текут по щекам, оставляя влажные дорожки. Ночная гостья резко заключает его в объятья, и даже через твидовую тёплую рубашку мальчик чувствует, что её пальчики — невыносимо холодные, и толпа мурашек проносится по спине Юи. Пепельноволосая девочка утешающе обнимает его, прижимая к себе и подаренную ей книжку, а Амане неуверенно обнимает в ответ, чувствуя, что слёзы нестерпимо душат. — Не плачь, Юи. Я уверена, что с тобой всё будет хорошо. — Девочка отстраняется и, взяв лицо мальчика в свои ладошки, аккуратно вытирает манжетой влажные дорожки со щёк. — Мне пора, — отстраняется гостья. На её лице — сожаление, и сама она выглядит так, будто извиняется. — До скорого, Юичиро.       Кажется, она растворяется в темноте, когда луна заходит за чернильно-синее пушистое облако, девочка уходит, тряхнув распущенными прядями, развеяв ленты тёмно-фиолетового бантика напоследок. Тьма поглотила её, и комната погрузилась в тишину.       Она исчезла, и больше не появлялась на протяжении пяти лет. И вот именно сейчас, когда вся семья Юичиро осталась там, в подземном городе вампиров, обескровавленная под куполом какого-то католического храма, когда он выбрался на поверхность, холодную и пустую, и лишь руины встретили его, когда Глен забрал его к себе, взял его под свой контроль — лишь тогда она явилась снова.       Как тень, она неуловимо выходит из полуночной тьмы, кажется чуточку старше, но всё такой же неизменной: всё та же аккуратная прическа, всё те же косички по бокам, закрепленные бантом, всё то же красивое чёрное платьице с отглаженным воротничком «под матроску », всё те же начищенные до блеска лакированные туфли… — И снова здравствуй, Юи. — Гостья стоит на широком подоконнике, и тусклый лунный свет освещает её со спины, отчего кажется, что её кожа сияет. Её лицо всё такое же безупречно-холодное, и неизменно красивое. Юи привстаёт с пола. Он растрёпан, его чёлка прилипла к влажному от капелек пота лбу из-за усердных тренировок, он кажется уставшим, всклоченным и побитым. — Ну, вот мы снова наедине, Юичиро Хакуя… или правильнее — Юичиро Амане? — она подставляет часть своего лица лунному свету, убирая сбившуюся на щеку прядь. — Мне вот интересно, почему ты меня всё ещё помнишь. — Ты… пришла? — Хакуя ошарашено смотрит на свою ровесницу. — Как видишь… — она вздыхает, садясь на подоконник. — Надо же, как ты ожесточенно сражался за одно-единственное воспоминание, которое является ложью, — девочка отводит свои турмалиновые глаза куда-то вбок. Вздыхает и фокусирует свой ясный, взрослый взгляд на его лице, полный непонимания, и даже кажется, что её лицо чуточку потеплело. — Ты изменился, Юи. В твоих глазах — сумасшедшая кровожадность, несвойственная для ребенка твоего возраста, а уж тем более — для тебя. — Собеседница будто зачитывает какую-то книгу, её голос спокойный и ровный, с холодными нотками. Девочка смотрит на Амане ледяным, всевидящим, но каким-то отрешённым взглядом, болтая ногами. — Что-то случилось?       Юи сжимает кулаки, чувствуя, как гнев закипает где-то в груди, огнём разносясь по венам. — Где ты была, когда меня отдали в приют? Где ты была, когда моя семья погибла? Где ты была всё это время?! — яростно шипит Юи, сжимая кулаки так, что костяшки на пальцах белеют. — Где ты была?! — Пытаешься сорвать на мне злость? Пожалуйста, — она пожимает плечами. — Я всего лишь твоё воображение. Меня не существует, ты сам меня придумал. Я ненастоящая. Ты можешь сказать мне что угодно, мне всё равно, — она легко спрыгивает с подоконника, пристально смотрит на него, затем обхватив его лицо своими маленькими ледяными пальчиками, продолжает. — Ты так вырос, Юичиро. И, пожалуйста, не закрывайся от других. Ты слишком добр, чтобы постоянно жить местью, быть одиночкой. Это не в твоём характере, понимаешь? — мальчик замирает, краснея скорее от жара или внезапности, нежели от смущения. Она склоняет голову чуточку в бок, будто пытаясь получше его рассмотреть, и указательными пальцами тянет уголки его губ вверх. — Вы, люди, кажется, называете это «улыбкой». Так улыбнись же для меня, Юичиро. — Замечает она, и грустный тяжёлый вздох слетает с её губ. — Ты слишком вырос.       Мальчик, не отводя глаз, смотрит на полупрозрачную, будто светящуюся изнутри белоснежную кожу. — Прости, но мне нужно идти, Юичиро Хакуя, — спокойно заявляет девочка, но в глазах её — почему-то грусть. Юи смотрит на её холодные руки, которые она держит на его щеках, и замечает, что контуры размываются, а сама кожа становится ещё прозрачнее. Она исчезает. — А тебе пора спать. — Нотки грусти звучат в её голосе всё отчетливее. — Не уходи, пожалуйста! — Юи хватает её за руки, и чувствует, как они превращаются в невидимую лунную пыль под пальцами. — Прошу! — Мне пора, Юи, — она, как всегда добавляет его имя в конце предложения, но глаза её почему-то становятся влажными. — Прощай. — Погоди! Я… Так и не узнал твоего имени.! — спохватывается Хакуя слишком поздно, пытаясь поймать пальцами то, что пока видимо глазом. Он пытается коснуться её платья, ледяной кожи, но всё это растворяется, как дымка. На его щеках появляются влажные дорожки слёз. — Зови меня… — она медлит, и ветер в последний раз подхватывает её пепельные локоны. — Зови меня Шиноа, — недолго думая отвечает девочка, растворяясь в лунном свете, медленно и бесповоротно. Она закрывает глаза и рывком, собирая последние силы, приближается к лицу Юичиро, и целует его в лоб, впервые искренне улыбнувшись. — Прощай.       Это было последнее её прощание. Это был последний раз, когда он чувствовал её неестественно холодную кожу, видел её безупречное, кажущееся кукольным, личико.       Девочка, назвавшаяся Шиноа, приходила к нему каждый раз, когда он был совершенно один, она читала книги, играла с ним, постоянно утверждая, что всё это — лишь плод его детской фантазии, но боль потери чувствовалась настоящей, невзирая на её холодные слова. Юичиро никогда не задумывался о том, чтобы спросить её имя, ему это казалось не слишком-то и важным, ведь память на имена у него действительно плохая.       Внутри становится как-то нестерпимо холодно и больно. Мальчик стоит один посередине просторной комнаты, слёзы текут по лицу, хрустальными капельками падая на пол, и Юи кулаками вытирает их, но всё бесполезно. Он подходит к большой, предназначенного для взрослого человека кровати, залезает на неё, распластавшись, и тут же сворачивается калачиком, прижимая к себе подушку. Он всхлипывает, утирая непрекращающиеся слёзы.

***

      Это была вторая старшая школа Сибуи, это был самый наискучнейший урок из всех, что были когда-либо в жизни Хакуи; и вид за окном был всяко интереснее, чем монотонная речь учителя. Всё это было практически монотонным: серая форма, одноликие одноклассники, шорканье мела по доске, одни и те же разговоры ни о чём. Солнце ослепляло, но пейзаж за окном, за несколько часов непрерывной пытки за партой изученный вдоль и поперёк, притягивал больше, нежели вся эта гражданская скучная суета.        Юичиро негодовал: почему же такой солдат, как он, прозябал в этой несчастной наискучнейшей школе вместо того, чтобы кромсать вампиров? Это единственное, чему нужно уделять внимание, единственное, что важно. Все эти темы лекций, в которых даже не было смысла разбираться, вся эта скука, от которой хотелось лезть на стены, были чистой воды бредом: ну вот кто будет сидеть за партой, когда эти поганые кровососы ещё живы?! — Хакуя Юичиро, хватит бубнить. Ты мешаешь вести урок. — Юичиро удерживается, чтобы не зевнуть, и, отвернувшись, продолжает пялиться в окно, отчего молодой преподаватель в очках буквально взрывается. — Что за отношение такое?! Я был снисходителен к тебе, потому что ты недавно перевёлся, но если продолжишь в том же духе, придётся отстранить тебя от занятий! — Вы и правда меня отстраните? — Юи вскакивает с места, а на его лице улыбка до ушей: вот она, возможность сбежать с этой долбаной школы! Вот она! — Пожалуйста, сделайте это! — Молчать! Ты что, насмехаешься над своим учителем?! — поправив очки, учитель уставляет вытянутый, белоснежный брусочек мела на вымахавшего под два метра парня. — Да ладно вам…- успокаиваясь, тяжело выдыхает Юи, усаживаясь на своё место.       Чьи-то маленькие, невероятно холодные пальчики касаются серой ткани гакурана, и Юи кажется, что от такого холода сводит кожу, крупные мурашки пробегают по спине, невольно заставляя поёжиться. Он оборачивается.       Это была девочка, правильнее сказать — девушка: она выглядела маленькой, природа только начала совершать над ней свои преобразования, но сейчас одноклассница выглядела словно куколка: по-детски хрупкое тело в свободной, мешковатой форме старшеклассницы, и лицо, которое можно было бы назвать красивым, но холодным. И что-то в этом холодно-взрослом лице было знакомо; пепельные волосы в аккуратной причёске, ледяные пальцы, безэмоционально-непроницаемое личико, совсем как у куклы — внешность этой девушки была знакомой. — Чего тебе? — развернувшись в пол-оборота, спрашивает Юи. Девушка тут же ставит тетрадь вертикально, и Хакуя читает вслух, но не громко. — «Я Хиираги Шиноа, армия назначила меня твоим надзирателем».       «Шиноа» — больно кольнуло что-то в памяти, но воспоминания остались в покое. Это было странное состояние амнезии, когда что-то крутится в голове, но вспомнить не получается. Будто вырвать страницу из книги — ты точно уверен в том, что она была, но что в ней именно — не помнишь.       Капелька пота стекает по лицу; полдень, становится жарко, но Юи кажется, будто спина, обожженная холодом, никогда не согреется.

***

— Э-эм… Х-хакуя Юичиро-кун! Я хотела бы сказать тебе спасибо за то… что спас от вампира… — Эта девочка, она же просто одноклассница, которую Юи на днях спас от вампира. Она стоит, вся красная от смущения, теребя рукава школьной формы.- Ты мне нравишься! Все свои чувства я выразила в этом письме. Пожалуйста, прочти его! — выпаливает она на одном дыхании, в поклоне протягивая письмо, и, удостоверившись, что объект её симпатий взял его, опрометью убегает с крыши школы, закрывая алое лицо ладонями.       Хакуя стоит один на крыше с дурацким выражением лица, держа в руках очередное письмо и ощущая под пальцами шероховатый конверт из приятной для глаза коричневой бумаги. Лицо совсем некстати становится алым. — Ну… вообще-то… у меня нет времени на подобные вещи, — это оправдание, граничащее с истиной. Парень суёт конверт в карман, где уже толстая стопочка точно таких же записок; ему, конечно, льстит это бурное внимание девочек, но для Юичиро это не главное — он в этой школе лишь мимоходом, у него есть дела поважнее, чем какие-то записки от влюбленных девочек-одноклассниц, да и не только одноклассниц. Всё они одинаковые донельзя. И Юи уже не запоминает ни их имён, ни их лиц. — Так-так-так, — до ушей доносится мягкое, еле слышное шарканье подошв теннисных туфель и тихий голосок, пропитанный ехидством. — Герой, спасший школу от вампира… стал популярным. — Юи оборачиваешься, и видит… конечно же, Хиираги собственной персоной. «Только не это» — Юи томно вздыхает, но это не помогает — надзирательница лишь потихоньку сокращает расстояние между ними. — Теперь заставишь плакать эту девушку? — Она улыбается своей фирменной ехидной усмешкой, заводя руки за спину, и отводит свои турмалиновые глаза, в которых так и снуют озорные чёртики, куда-то вбок. На секунду её лицо кажется каким-то отрешённым, но долю секунды спустя Юи заключает про себя, что она набивает себе цену своей загадочностью. — Теперь? О чём ты? — карман с записками заметно тяжелеет. — Ещё бы, ведь ты девственник, в конце-то концов. — На её лице снова гаденькая ухмылочка, которую так и хочется стереть с её лица.        В прошлом, она, скорее всего, была надоедливой чайкой, что так раздражает, крича над головой. Говорят, что чайки абсолютно свободные. И Шиноа точно такая же — делает всё, что вздумается. Эта мелкая, задиристая.… Это чувство совсем не ненависть. Эта мелкая девчонка сильно раздражает, точно, раздражает! Но в то же время, такая пугающая, яркая и назойливая деталь, как Шиноа, притягивала. И дело даже не в её внешности, или одежде. Хоть и вышеперечисленное всё равно притягивает к ней внимание.       Она носит слишком, по мнению Юичиро, короткие юбки, называет Хакую девственником и строит из себя равнодушную стерву с гаденькой ухмылочкой.Шиноа носит юбки, такие же, как и другие одноклассницы, но именно на её худом тельце замечается, что юбка слишком короткая. Черт бы побрал эту Шиноа с этими короткими юбками. А ещё у этой злосчастной Хиираги ледяные пальцы. Настолько, что их холод чувствуется даже через гакуран, и не менее холодные выражения лица, даже улыбка кажется равнодушно-ледяной, безжизненной, но Юи одергивает себя от подобных мыслей. Шиноа — обычная девчонка, пускай и со своими тараканами. Но каждый раз, когда Юи не сразу замечает её, ступающей своей бесшумной кошачьей поступью, за своей спиной, в груди что-то щемит, щемит так, что в глазах темнеет. Эта чертова надзирательница кажется знакомой — походка, улыбка, манера речи, всё кажется до безумия знакомым, но непредсказуемым, и Юи не покидает ощущение, что он, возможно, видел её, но воспоминания остаются в покое, и от этого в груди щемит ещё сильнее. При её виде в голове что-то щёлкает, будто курок, когда оружие не сняли с предохранителя.       А ещё Юичиро снятся сны — до абсурда странные, но, Юи мысленно благодарит: «Спасибо, что не тот кошмар, где этот чертов кровосос с сумасшедшей садисткой широкой улыбкой убивает всех, всех, кто был так дорог. Нет, эти сны другие.       Тишина и темнота — вот, что Юи помнит абсолютно точно. Тишина, столь осязаемая под пальцами острым стеклом, режет слух, а глаза мало-помалу привыкают в темноте, рассекаемой лишь тоненькой лунной дорожкой. Небольшое окно, занавешенное плотными, массивными шторами, короткий, жесткий искусственный ворс ковра, который впивается в босые ноги, порванные книжки с выдранными страницами, превратившиеся в клочья и обрывки, распоротые плюшевые игрушки, с торчащей наружу обивкой, опрокинутые и разбитые горшки с растениями, из которых уже высыпалась земля, располосованный диван с торчащими наружу пружинами, опрокинутый журнальный столик и подвесные книжные полки, многострадальный торшер с разодранным абажуром и сломанной ножкой-подставкой, да, Юи помнил эту комнату. Неприятные воспоминания врезались в память, детский страх липкими путами окутал тело и исчез так же внезапно, как и появился, благодаря внезапному шаркающему звуку, который издаётся тогда, когда кто-то резко раздвигает шторы. Юи повернул голову по направлению к звуку и зажмурился от яркого лунного света, плотным потоком струящийся из оконных рам.       Яркий, серебряный лунный свет залил всю комнату, и Юи зажмурился — глаза, привыкшие к темноте небольшой детской, резало невероятно ярким лунным светом. Проморгавшись, Юи заметил на широком подоконнике девочку, лет двенадцати-тринадцати, в пышном тёмно-синем платье, с идеально отглаженным воротничком под «матроску», аккуратным стально-вишнёвым бантиком на груди и в маленьких лакированный туфельках, начищенных до блеска. Густые, чуть ниже плеч, локоны, отливающие холодным серебром, ниспадали с плеч кипельно-белым водопадом, пепельная чёлка скрывает глаза, а её лицо оставалось в темноте, будто кто-то надел на неё абсолютно чёрную маску. — Здравствуй, Юи. Не думала, что мы встретимся вновь. — Тонкий, до боли знакомый голосок, невероятно тихий и взрослый — настолько, что по спине пробегают мурашки — нарушает тишину. «Сталь под бархатом», — проносится в голове у Юичиро. Где-то он уже слышал этот голос. — Интересно, почему ты тогда перевыполнил обещание, а, Юичиро Хакуя, или лучше — Юи Амане? Как мне называть тебя? Хотя, мне нравятся оба варианта, знаешь? Мне совсем не важно, какая у тебя фамилия — ты для меня всё равно остаешься тем добрым, славным мальчиком по имени Юи. — Кто ты? — сжимая кулаки, спрашивает Юичиро, чувствуя, как горло предательски пересохло. Он смотрит на неё, но не видит ни её лица, ни её глаз, но чувствует, что она пристально смотрит на него. Не знает, как, но чувствует этот пристальный, внимательный взгляд кожей, и дрожь легкой волной проносится по телу. Смутное ощущение забвения окутывает разум плотной пеленой. Капля холодного пота медленно скатывается по лицу. — Как я и думала, ты меня не помнишь. — Она обхватывает свой подбородок большим и указательным пальцами, опираясь локтём в другую ладонь, неспешно размышляет ночная гостья. — Моё имя видимо, поспособствовало этому. Вероятнее всего, так и произошло. Но я отвечу на твой вопрос. Я — часть твоего прошлого, если так можно выразиться. И ты снова призвал меня. Неужели ты так сильно хочешь вспомнить? — О чём ты? — градус непонимания того, что здесь, к чертям вампирским происходит, возрос до небес. — Ах, прости-прости, я всё время забываю о том, что у тебя амнезия. Но ничего, ты всё ещё вспомнишь, вероятно. Но я хочу спросить тебя: хочешь ли ты этого? Что, если ты сам хотел забыть всё это? — Вспомню… что? Амнезия? Ты о чём вообще?! — Она поможет тебе. До скорого, Юи.— Зрение парня внезапно мутнеет, тёмная пелена окутывает сознание, и силуэт этой странной девочки без лица размывается в темноте.       Мрак, глубокий и беспросветный, окутывает сознание, и тут же выпадает из него резким скачком. Юи рывком встаёт, широко открывая глаза: допотопный будильник, дребезжа, что есть силы, неумолимо двигался к краю прикроватной тумбочки. Хакуя равнодушно смотрел, как круглый, холодно-металлический корпус, дергаясь, прерывистыми скачками окончательно и бесповоротно приближался к своей скоропостижной и героической кончине. Это будет девятый будильник за эти две недели, и идиот Глен снова начнёт свое: «Тупица Юи, атата, такой-сякой, портит казённое имущество, которому хрен знает, сколько лет, дебила кусок, ни на что не способен, кроме как ломать и кромсать, девственник бесполезный, трали-вали кошки срали…» и всё в том же духе. Ничего не оставалась, как со всей дури ударить по будильнику, отчего тот заткнулся, и комната погрузилась в долгожданную, чудесную тишину. Юи блаженно закрыл глаза и растянулся по кровати, накрываясь одеялком, но спать, как назло, совсем не хотелось.       В голове всё смешалось вампиры, люди, всё смешалось в доме Полонских, и лучшего выхода не было, кроме как снова пойти в школу и провести этот день в весьма «приятной» компании Шиноа. Девочка из сна и смех Хиираги, как и её образ, почему-то не выходят из головы.

***

      Возможно, Шиноа совсем не такая уж и легкомысленная, коей прикидывается, — думает Юи, переступая порог военных казарм, где живёт сержант Лунных Демонов. За всё это время, что парень провёл с ней, он стал больше уважать эту пепельноволосую коротышку. Шиноа была прекрасным лидером, иногда, правда, совсем беспечной и гоняющей балду, но понимающей его без слов, и Юичиро ценил в ней это.       Шиноа беспомощно-беззащитная, её вечно надо защищать — то от руководства, то от кровососов, и Юи не хочет признаваться себе в этом, но ему нравится защищать её, такую хрупкую, будто сотканную из лунного света.

Лунный. Чёрт побери. Свет.

      Юи чертыхается и хватается за перила — маленькая лампочка накаливания, работающая от генератора, что так долго щёлкала и моргала, наконец, перегорела, и лестничный пролёт окутывает мрак. Ступени были близко, и Хакуя, ещё раз чертыхнувшись, подумал, что книгу, что на время одолжила ему Шиноа, надо было вернуть ещё днём. Парень крепче сжал книгу в шероховатой, кожаной обложке с буквенными тиснениями, осязаемыми под пальцами — ограниченное издание, повествующее о вампирах; редкий экземпляр, что в обычной, пускай и военной библиотеке не найдёшь. Шиноа всегда помогает ему, если ему нужна помощь. Юичиро старается не думать о подобном, но мысли об одной из клана Хиираги не дают покоя.

Лунный. Свет.

      Совершенно странная мысль настойчиво заседает в голове, Юи пытается выкинуть её из головы, но безуспешно. Хакуя смахивает сбившуюся на лицо прядь, стараясь избавиться от навязчивых мыслей, но не получается. Благо, в темноте не видно, как щёки юноши наливаются алой краской, горя нестерпимым огнём.       Шиноа казалось Юи такой знакомой — ему всегда казалось, что он знал её целую вечность, он привык к ней — девушке, с ледяной и бледной кожей, с пепельными волосами, что в лунном свете становились кипельно-белыми. Её голос, её улыбка, даже запах — всё было до неприличия знакомым. Он видел её раньше, но где? Юи трясёт головой в надежде, что в ночное время у него опять разыгралась фантазия. Совсем некстати вспоминается голос, от которого вечно мурашки по коже. «Сталь под бархатом», невероятно тихий и взрослый, совсем как…

Этого не может быть.

      Юи, вновь уцепившись за пыльные перила, защитив себя тем самым от возможного падения, одним махом преодолевает лестничные пролеты, в какие-то считанные секунды, оказываясь у двери Шиноа. — Шиноа! Открой, Шиноа! — дубася хлипкую дверь, горланит рядовой спецотряда. За дверью абсолютная тишина, и Юи начинает не на шутку волноваться. Если через долбаную минуту Шиноа не откроет дверь, он сам её вынесет к чертям. — Шиноа?       Минуту спустя, раздаётся звонкий щелчок открытия замка, и из-за двери появляется сонное, узкоглазое лицо Шиноа. — М-м-м? Юи? — сонно лепечет она, изящно прикрывая рукой зевок. — Ты что-то хотел? — Ой, прости, я тебя, наверное, разбудил? — Юи хочется треснуть себя по лбу за такую тупость и недальновидность. — Угу, — она сонно закрывает глаза и близка к тому, чтобы снова заснуть. — Шиноа! Не спи! — повышает голос Юи, отчего девушка вздрагивает и открывает глаза, извиняясь заплетающимся языком. — Я, наверное, не вовремя, и пойду, наверное…       Шиноа усиленно моргает, и открывает дверь, приглашая Юи зайти внутрь. Её волосы распущены и ниспадают шелковистым водопадом, привлекая к себе внимание Юи, отчего тот мысленно одергивает себя от подобных глупейших мыслей. Шиноа вся заспанная, уже в пижаме — видимо, легла спать. Юи извиняется несколько раз, девушка лишь улыбается, но улыбка её выглядит усталой и вымученной. — Я книгу тебе принёс, ну, ту, что ты мне одолжила, помнишь? Думал же её днём занести, — корит себя Юичиро, ложа книжку на стол. — Ты меня извини, что разбудил, я как-то не подумал, что ты будешь спать в одиннадцать часов… — Ничего страшного, да и книгу мог не возвращать — мне она ни к чему. Чаю будешь? — Шиноа, невзирая на свою сонливость, ставит чайник на плиту. Юи сидит на кухне у сержанта, подмечая, что у неё так просторно и уютно. Хиираги, поставив чайник на плиту, достаёт пирожные и прочие сладости и вскоре садится рядом с Юи. — Эй, Шиноа… Ты в детстве, случаем, не в платье под матроску ходила? — Оу, девственника Юи потянуло на маленьких девочек? Ах ты ж маленький лоликонщик, Юи… Ехе-хе. В любом случае, Шиноа была такой же миленькой, как и сейчас, хе-хе, — Юи буквально слышит эту проклятую тильду в ехидном голоске Шиноа. Хиираги не дремлет, и её сон, кажется, как рукой сняло. — А если серьезно, то зачем спрашиваешь? — Странно прозвучит, но в детстве я знал девочку по имени Шиноа, — Юи набирает в грудь побольше воздуха, ощущая, как мысли его в голове можно со спокойной душой выбросить в урну и подписать «Не трогать, заразный бред», но пути назад уже нет. — Я её плохо помню, так что я подумал, что, возможно, это могла быть ты. — Ну, я право, не знаю, Юи. —Девушка рисует на скатерти замысловатый узор, опираясь подбородком на ладонь. — Я была во многих местах, видела приютских детей, из секты Хакуя в том числе, но… я не уверена. Хотя, стоп. Я сейчас. Шиноа встаёт из-за стола и уходит с кухни, шаркая тапочками. Юи роняет голову на рукава формы, чувствуя себя картонной дурилкой. И почему Шиноа такая серьёзная? Для неё же постебаться как нефиг делать. Сержант, тихо шаркая домашними тапочками, заходит на кухню, прижимая к груди что-то пёстрое и яркое. — Вот, смотри. — Шиноа садится рядом, кладя книгу на стол. Юи осторожно берёт её в руки. Мягкая, приятная на ощупь яркая обложка, на которой крупным шрифтом написано «Алиса в стране чудес», и нарисована девочка лет десяти с пепельными волосами в тёмно-синем платьице под «матроску», лакированных туфельках и лентами в волосах. А в руках у неё — чёрный кролик со шляпой. Сержант скрещивает руки на груди. — Эта книжка однажды просто появилась в моей комнате под кроватью. На ней ещё кусочек чёрного меха был. Странно, правда? Я подумала, что это могла быть моя сестра, но… Открой её. Юичиро с какой-то невообразимой осторожностью открывает книгу. «Лучшему другу, от Чёрного кролика по имени Юичиро. До встречи, моя Алиса, я буду ждать». — Эм, ну и что это за хрень? Алиса? — Я думаю, это отсылка. Возможно, что мы могли быть… Эм… Знакомы. Тогда, по логике вещей — «Алиса» — это я, а «Чёрный Кролик», это ну… ты. Всё это, как бы, хах… странно. Я читала её, но каждый раз сюжет менялся. Кролик то сходил с ума, то умирал, но в одной из концовок он занял место шляпника. И… Девушка краснеет. — А? Шиноа, что с тобой? Ты заболела? — Юи трогает лоб Хиираги ладонью, отчего та краснеет ещё сильнее. — М-м-м, нет-нет, всё… Всё в порядке, да! Мне просто… Нужно выпить воды. Шиноа ведёт себя странно, думает Юи. Она буквально пулей вылетает из-за стола и наливает себе воды, повернувшись спиной. Руки у неё слегка трясутся. — Так что было дальше? — Э? Ч-что было дальше? Эм, ничего, совсем ничего! — Так, Шиноа, давай начистоту. Ты что-то не договариваешь. — Юи впечатывает Шиноа в стену, держа её запястья так, чтобы она не вырвалась. Шиноа заливается румянцем. — Что там было? Юичиро видит в глазах сержанта отчаянную суматоху — она думает, как выбраться из его ловушки, но при этом молчит. Отсюда она кажется милой, подмечает сознание Юи. Раскрасневшаяся, слегка потрёпанная, в свободной пижаме… Юи чувствует что-то тёплое на своих губах, и это заставляет его распахнуть глаза от удивления. Тонкие запястья ловко выныривают из его ладоней. Лёгкое касание разорвалось, однако он шарахается, жалея о том, что продолжения не будет. Градус алости сержанта увеличивается в геометрической прогрессии, возведённую в степень геометрической прогрессии. Холодные пальчики касаются груди там, где должно быть сердце, и Юи впервые чувствует, как под ледяными подушечками пальцев Шиноа бьётся сердце. Он впервые чувствует биение своего сердца — размеренное, немного ускорившееся, но спокойное биение сердца и улыбка Шиноа заставляют чувствовать себя в безопасности, умиротворенно-спокойно, и воспоминания неудержимым ураганом врываются в память — запылившиеся, забытые, поблёкшие, стёртые амнезией. Это точно была она. Девочка, являвшаяся ему перед сном и исчезавшая в лунном свете, называвшая себя лишь плодом его воображения — это была она. Имя, внешность, голос были чудовищно схожи, возникни она сейчас, не во снах, она была бы того же возраста, что и Шиноа. — Дальше было это, — закрыв лицо руками, всё ещё прижатая к стенке, выпаливает Шиноа. Юи подмечает: пепельноволосая хочет сбежать, однако, он не даст этого. Сердце бьётся где-то в щеках, разливаясь кипятком. — Юи, пожалуйста, пусти меня, — просит она. Оба становятся красными, как помидоры. — Не-а, — пытаясь совладать собой через неистовый оглушающий пульс, улыбается Юи, наклоняясь ближе. — Я вспомнил, что там было, так что требую продолжение банкета, — он уже слишком близко, и Шиноа не может этому противиться. Им даже не нужно признаваться в любви — воспоминания делают это за них, соединяя их — Алису, и Лунного Кролика, ставшего Шляпником.       Чайник напоминает о себе неистовым свистом, заставляя оторваться друг от друга. Пелена тумана спадает, и Юи, сам того не понимая, убегает от Шиноа так же быстро, как и прибежал.       Сердце стучит во всех уголках тела, запредельно громко и угрожающе близко, и Шиноа, оставаясь одна, съезжает вниз по стене. Её щеки всё ещё пылают, и она обхватывает их ладонями, прячась в них от самой себя.       Юи бежит по лестнице вниз, понимая, что совершил какую-то глупость, но эта глупость была настолько туманной, что Юичиро не понимает, что заставило его бежать из квартиры Шиноа, оставив её одну. Он оборачивается, ища взглядом её окно, находя его сразу же. Стыд, смешавшись с совестью, начинает грызть изнутри, однако что-то преграждает ему путь, чтобы вернуться и извиниться.

Он извинится завтра.

      А Шиноа, наконец совладав с собой, выключит чайник, возьмёт книгу и тяжко вздохнёт, ведь она знает, что Юи завтра не вспомнит про этот маленький инцидент, и про то, что между ними что-то проскочило. Девушка усмехнётся, прижав к себе книжку, и распластавшись на кровати, снова откроет её, быстро пробегая глазами по строчкам, и дойдя до того момента, начнёт плакать, прижимая книгу к себе, чувствуя, что вновь краснеет, признаваясь себе в тишине и темноте, что по-настоящему влюбилась.       Кролика терзали и схватывали слуги Алой Королевы, но он всё равно возвращался к Алисе, и Шиноа надеется, что одна из Ищеек Королевы пощадит этого Кроличьего Шляпника, Шиноа надеется, что не только в сказке, но и в реальности у Юичиро всё будет хорошо, она захлопывает книгу, и, обняв подушку, смотрит на окно, зашторенное, сквозь которое вновь проскальзывает тонкая дорожка лунного света.