Энтропия

      Шиноа чувствует, что давящая боль сдавливает рёбра, словно корсетом, давит многотонным грузом, и каждый вздох даётся с непостижимым трудом. Вдох-выдох, и тело перестает чувствовать реальность — земля проваливается под ватными ногами, в глазах танцует чернота. Сознание скачет, а боль нарастает, увеличивается, пронизывая тело своими нитями. Девушка падает на колени. В расплывающемся сознании чувствуется боль в руке и коленях, и что-то тёплое маленькой струйкой засыхает на коленных чашечках. Дышать становится чуточку легче, но боль не уходит. Куртка насквозь пропиталась липкой кровью.        Расслабиться. Нужно расслабиться. Дышать легче, значит, всё уже лучше, чем было. Нужно остановить кровотечение. Рёбра. Сломаны рёбра. Сквозная рана в боку. Вывих правого запястья. Царапины и синяки — не в счёт.       Шиноа морщится от боли, накатывающей волной. Тело становится тяжёлым, сознание ускользает, но девушка борется. Мысли спокойно плывут в голове, и эта спокойность заставляет мозг работать и не отключаться.       Медленно привстаёт с колен. Голова кружится, и мир идёт кругом, кругом цветные пятна и чернота. Девушка замирает и продолжает вставать, как в глазах исчезает тёмные мушки. — Ха-а… Ре…бята, — хриплый шёпот срывается с непослушных, слипшихся от крови губ. Она зовёт ещё раз, уже громче. Память раскалённым жалом впивается в сознание, рисуя картины боя.       Всё это было ловушкой. Самоубийством с самого начала. Вся её команда лежит на поле брани, безмолвные и похолодевшие. Их забрали под чужое командование, и они погибли.       Ноги сержанта подкашиваются от новой порции боли. Девушка чувствует, что если упадёт в этот раз, она уже навряд ли встанет.       Сколько раз ей желали смерти. Говорили ей это в лицо, шептались за её спиной, но смерть была совсем рядом, забирая самых близких.       Сознание всё ещё пляшет, но уже практически прояснилось. По избитому и поцарапанному лицу текут слёзы — горячие и соленые, отчего раны на щеках начинает жечь.       Нужно найти остальных, кто выжил. Найти в этой свалке трупов хоть одну живую душу. — Эй, кто-нибудь? Отзовитесь! — голос кажется знакомым. Он где-то далеко-далеко. Чёрт. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Нельзя отключаться. Не закрывать глаза. — Шиноа! Шиноа, ты меня слышишь?! Очнись, говорят тебе! — земля трескается под ногами, утягивая на глубину, в безмятежную тьму, откуда нет выхода. Сознание слабо теплится в слабом теле, ставшем невероятно тяжёлым. Боль в рёбрах заставила сознание проясниться. — Эй, подъём! — беспринципно тормошит плечи, что кажется, будто сломанные кости хрустнули ещё раз.       Сержант открывает тяжёлые веки, и сумасшедший калейдоскоп начинает мало-помалу успокаиваться, выстраиваясь в картинку. Это был Юи.       Его глаза. Зёленые-презёленые, будто листья на кронах деревьях в солнечный день где-нибудь в роще. Забавно, что такие мелочи игнорировались или замечались мимоходом, а сейчас… — Шиноа усмехается про себя. И в этих бездонно-изумрудных глазах озабоченность, непонимание, и ещё что-то, что не поддается описанию. Наверное, это отчаяние напополам с надеждой… наверное.       Он не спрашивает, где вся команда, видимо он всё ещё что-то помнит. — Все… они мертвы, да? — его глаза становятся влажными. Титанические усилия на еле заметный кивок. — Чего ты… на меня… так смотришь? Всё хорошо… подумаешь, пару синяков… —       Шиноа собирает остатки сил и ровным голосом старается не выдать адскую боль в грудной клетке. Бороться с отдышкой всё сложнее, сил практически не остаётся. — Не пудри мне мозги! Нихрена не в порядке! — Юи буквально взрывается: его глаза горят каким-то неистовым огнём, но у Хиираги уже не остаётся сил, чтобы спорить. Она прикрывает глаза, чтобы экономить силы, которые вот-вот покинут её. Он осекается. — Ты можешь идти?       Кивок. Господи, да кого она обманывает? Сержант приподнимается на локтях, голова вновь идёт кругом. Тело кажется таким тяжёлым, и в тоже время — опустошённым подчистую. Колени подогнулись, и налитое свинцом тело начало падать вниз.       Он ловит её, мгновенно беря на руки. — Хрена с два, поняла?! Уж молчи лучше.       Хакуя осторожно берёт её на руки, в полусидячем положении, неся напарницу осторожно, будто хрустальную вазу, боясь разбить. Успокаивающе говорит о чём-то, что греет душу. Грудь всё ещё ноет, но становится как-то легче. — Знаешь… Лучше бы я осталась бы там, — лёгкие сотрясает надрывной кашель, и во рту чувствуется солоновато-железистый привкус крови. — Лучше бы ребята были бы живы.       Она заслужила это. Заслужила самой ужасной смерти, чего уж теперь притворяться? Она святой не была, да и строить её из себя тоже не собиралась. Армия — ужасное место, где никому никто не нужен. Верхушка отправляла своих пешек на верную смерть — всё это видели, но молчали, потупив взгляд. И она была одной из этих ничтожных пешек. Она всегда была ничтожеством —       Он напрягается, и девушка чувствует это. — Хрень не неси. Мы не вернём их, этот урок я усвоил. Мы должны идти вперёд. Жить, потому что они дали нам шанс. Понимаешь? Они дали нам шанс. А может быть, мы могли быть жертвой ради нового мира. Но мы живые.       Слёзы не прекращаются. Горячие и солёные, невыносимо сжигая кожу. Шиноа утыкается в чёрную куртку Юичиро, плотный комок в горле душит, кислорода катастрофически не хватает. Всё что она может — плакать. От боли, от потерь, от отчаянья, заключившее её, в тяжёлые доспехи, связав руки и ноги.       Напарник прижимает девушку к себе, его куртка становится влажной от слёз. Боль размывает сознание, и оно становится всё дальше и дальше.

***

      Пип-пип-пип…       Чья-то рука, большая и тёплая сжимает пальцы, отчего по телу разливается приятное тепло. Девушка медленно открывает глаза, и сквозь пелену тумана проглядывают очертания белоснежных стен. Зрение мало-помалу приходит в норму, органы чувств — тоже.       Белоснежная палата с запахом стерильности и лекарств, прохладный воздух веет из приоткрытой форточки, заставляя легкий полупрозрачный тюль качаться от ветра. Тугая повязка стягивает грудную клетку, но дышать уже гораздо легче. Приборы жизнеобеспечения продолжают пикать. — Наконец-то, ты очнулась. — Шиноа поворачивает голову с большим трудом. — Осторожно, не шевелись. Ты всё ещё слишком слабая. Врачи сказали, что с таким низким уровнем… как же его… гамо… нет… гино… хм… гено… — — Гемоглобина? — тихо подсказывает Шиноа. — Точно, гемоглобина! — находится Юи и продолжает. — С таким низким уровнем гемоглобина не живут. Ты потеряла много крови, к тому же у тебя такая дырень в боку, а ещё вывихнула запястье, сломано пять ребёр, одно ребро практически воткнулось в твои лёгкие. — Он смотрит на неё, и его рука сжимает здоровую ладонь. — Я волновался.       Он весь заспанный, под глазами виднеются большие мешки от недосыпа, его волосы всклочены, но он кажется таким милым при всём этом хаосе на его голове. — Только не говори мне, что ты дежурил возле… — — Тихо, не напрягайся. Тебе нужен покой. Я еле договорился с медсестрой, чтобы дежурить возле тебя. Ты не волнуйся, я спал на этой неделе.       Это так на него похоже. Шиноа грустно улыбается, и сразу же морщится от боли. — Тебе больно? Врача позвать? — он суетится, а в его глазах — забота.       Девушка отрицательно мотает головой. — Ты должен поспать. — Голос кажется чужим, и новая порция тупой боли накатывает на тело, но пепельноволосая девушка продолжает. — Не волнуйся за меня.       Юичиро застывает, и, поняв, в чём дело, поспешно покидает палату. Шиноа кидает последний взгляд на Юи, смотря на то, как он исчезает за белой дверью. Тело расслабляется, и глаза снова становятся влажными. Девушка поднимает взгляд на потолок — так много нужно сказать.

***

      Он приходит по несколько раз на день, приносит в её палату цветы, читает книги, неумело, обрывисто, с ошибками и паузами. Рассказывает ей о том, что мир стал другим, в этом мире не страшно поднять глаза в бескрайнее голубое небо, Юи рассказывает мечтательно и горячо, ни на секунду не выпуская из своей руки её маленькой ладошки, хрупкой и бледной.       Она уже ходит по палате, и шаги не отдаются волной боли в лёгкие. Наверное, они стали старше. Они потеряли часть своей семьи, и эта печать всегда будет на них, но пока Юи приходит к ней в палату — всё хорошо.       Шиноа выписывается из больницы, но возвращаться в пустую квартиру совсем не хочется. Она просыпается в холодном поту каждую ночь, и, мучаясь от воспоминаний, засыпает в слезах и тревожно спит до раннего утра.

Юи тоже мучается.

      Как-то само так получается, что она натыкается на него в пустых коридорах библиотеки уже под три часа ночи. Шиноа пытается изобразить на своём лице, что с ней всё в порядке, но Хакуя, кажется, видит всё насквозь.

***

      Квартирка Юи маленькая, как и ожидалось для обычного рядового. Да, она маленькая, но уютная, и здесь нет той пустоты, которая царит в огромных апартаментах Шиноа.       Он усаживает её на мягкий, немного потрёпанный диван, протягивая кружку с горячим шоколадом. Не говорит ни слова, и эта тишина не кажется столь осязаемой, как у себя дома.       Шиноа ставит кружку на маленькую тумбочку. — Эй, Юи. Ты тоже не спишь по ночам из-за кошмаров?       Он кивает, а девушка вся съёживается от какого-то непонятного холода на коже. Так хочется обнять его, и не отпускать, сидеть, уткнувшись в тёмно-зелёную толстовку и ощущать его тепло, его запах. Нет, это безумие. Всё эти мысли, весь этот трепет, от которого сейчас хрустнут рёбра, всё это безумие. — Холодно? — Заботливо спрашивает он, пододвигаясь ближе. Плечи Шиноа погружаются в тёплую безмятежность. Человеческое тепло никогда не было столь приятным. Она зарывается в его толстовку своим маленьким личиком, и блаженно закрывает глаза, обхватывает его талию руками. Его запах, такой приятный и родной, опьяняющим облаком витает вокруг, и здесь, на этом старом, потрёпанном диване, в этих опьяняюще тёплых объятьях, столь родных и приятных, кажется, что всё хорошо. Этот страх, что засел внутри и является к ней ночью, полностью беззащитной, растворяется. Он прижимает её к себе.       Внутри что-то разливается тёплой волной осязаемых бабочек. Они порхают где-то в животе, они хотят вырваться наружу, сталкиваясь с ледяными прутьями обязанностей. Они же семья, хорошие друзья, между которыми должна быть лишь симпатия. Никаких бабочек. Ничего, кроме крепких уз семьи быть не должно. И никак не иначе. — Эй, Шиноа… — его голос на удивление тихий. Мурашки пробегают по спине целой толпой, заставляя съёжиться. — Я… — Он медлит. Девушка высвобождается из объятий и смотрит на него. Он приглаживает торчащие вверх пряди рукой, пытаясь собраться. — Я…       Она чувствует, как его сердце бешено бьётся, и её собственное бьётся в унисон, также оглушительно громко и запредельно часто. Лёгкие забывают о кислороде. — Понимаешь, ты… ну… эм… как бы это сказать… — Говори как есть, — кивает девушка, пытаясь разрядить обстановку. — Тымненравишься. — выпаливает он так быстро, что ей сначала кажется, что ей всё это снится. — Ты мне нравишься, — повторяет он, уже чуть помедленнее, его щёки покрываются ярко-алым румянцем. — Я люблю тебя.       Шиноа облегченно выдыхает, и ей кажется, что с плеч свалилась какая-то огромная глыба, которая своим колоссальным весом всё это время тянула к земле. Та тяжесть, которая не позволяла взглянуть ему в глаза. Девушке становится так легко и непринужденно, что она заливисто смеется, отчего Юичиро начинает шокировано хлопать глазами. — Э-э-э, Шиноа? — Дурачок! — пепельноволосая девушка не прекращает заливисто смеяться, отчего слёзы невольно начинают течь по щекам, оставляя влажные дорожки. Девушка вытирает их кулачками, после чего продолжает. — Ты не представляешь, сколько мне пришлось душить все эти чувства… — она не прекращает смеяться, и Юи, понимая абсурдность ситуации тоже заражается заливистым смехом.       Они сидят на потрёпанном старом узком диванчике в обнимку. Шиноа впервые за год после смерти своей команды спокойно засыпает на плече у Хакуи, и ей совсем не страшно. Ей спокойно, и страх снова прячется в зону недосягаемости.

Боль, копившаяся годами отступает.