Полицейская сказка

Хавьер Рамон Кастильо, а попросту Хави — двадцати восьми лет от роду, рост шесть футов два дюйма, вес сто семьдесят шесть фунтов, холост, — по праву считался самым толерантным детективом сорок третьего полицейского участка в Лос-Анджелесе, Городе Ангелов. Нелегко выработать в себе толерантность даже в последнем году уходящего двадцатого века, если ты коп и детектив, постоянно имеющий дело с человеческими отбросами. Но если ты к тому же чикано, если тебе выпало родиться в Л. А. и вырасти на грязных улицах его латиноамериканских кварталов, когда весь мир изначально нетолерантен к тебе — такая задача немного упрощается. Смуглый цвет кожи и впечатавшийся в мозг, плоть и душу неоценимый опыт выживания в гетто помогали Хавьеру Кастильо ладить с небелыми согражданами, чьи жизни он защищал, не жалея собственной, — зачастую от таких же цветных сограждан, которых почему-то оказывалось большинство среди пойманных им преступников. Хави точно знал, почему. Если ты не WASP, не белый англосакс-протестант и к тому же родился на самом дне пропасти, тебе потребуются все силы, чтобы подняться с этого дна. Он сам провёл в подростковой банде часть отроческих лет и ясно понял: это не его дорога, ибо она была скользкой от человеческой крови. Друзья-мальчишки, с которыми Хави вырос, сгинули: кто в тюрьме, кто от пули или героина… а Хави поклялся защищать закон, не преступая его. Он учился с яростным упорством и закончил школу лучшим выпускником, в колледже был первым на своём курсе, прошёл полицейскую академию, патрулировал те же улицы, по которым в детстве удирал от патрульных, в двадцать пять получил значок детектива и заслужил справедливое уважение родного квартала. Его мать — мама Роза — страстно гордилась старшим сыном, которого родила в неполных пятнадцать. На каждой воскресной мессе она возносила молитвы Пречистой Деве, прося уберечь Хави от злых людей. Хави давно жил отдельно от своей семьи, снимая квартиру в пригороде Л. А., ибо уже мог себе это позволить. Его достопочтенный отчим, третий муж мамы Розы, только что осчастливил её девятым и последним, как Хави тихо надеялся, отпрыском — вторым по счёту сыном. Так что родное гнездо Хави по-прежнему оглашалось задорным младенческим писком. Гнездо это, впрочем, всегда походило на весёлый бедлам. Отдохнуть там в уединении было совершенно невозможно, даже несмотря на то, что четыре из семи сестёр Хави уже выскочили замуж и оставили домашний кров. Хави любил уединение и спокойный отдых, поэтому этот самый кров посещал только по воскресеньям и праздникам, что весьма печалило маму Розу. Ещё сильнее она сокрушалась по поводу того, что её старшенький – её любимчик, свет её очей – до сих пор не женился и не осчастливил её внуками. Как будто ей было недостаточно тех восьмерых чертенят, что уже подарили ей дочки! Но у Хави имелся железный и совершенно неопровержимый аргумент в поддержку своего одинокого — или свободного, это уж как посмотреть — существования. Он ещё никого не полюбил настолько сильно, чтобы жениться, вот и всё. — Нет-нет, мама Роза! — заявлял он ей, лукаво блестя карими глазами. — Рассуди сама: как я могу повести женщину к алтарю, если не пылаю к ней страстью, равной той, что Соломон пылал к своей наречённой Суламифи? Нет, и не уговаривай! Против Соломона мама Роза ничего не могла возразить и, ворча, смирялась, как бы ей ни хотелось сосватать Хави очередную соседскую дочку. Она, кстати, считала, что старший сын слишком серьёзен и замкнут, чересчур много работает и вдобавок забивает себе голову ненужными премудростями. Исправить его, по мнению мамы Розы, могла только такая вот Хуанита или Аделина, смуглянка и хохотушка. Мамам всегда кажется, будто они насквозь видят своих детей. Между тем, аскетом Хави отнюдь не был и от лёгкого флирта не отказывался, хотя и тут у него были свои принципы. Его напарница Лиззи Ричардс – яркая, статная, волевая блондинка, – называла его то «упёртым болваном», то «последним романтиком», в зависимости от того, умилял он её в данный момент или бесил. Лиззи, в отличие от Хавьера, выросла во вполне благополучной и скучной, как она сама говорила, семье профессора Калифорнийского университета. Она пошла в полицейскую академию исключительно из любви к приключениям и ненависти к рутине. Её семью такое решение привело в ужас, но Лиззи отлично умела настоять на своём. Пресловутые принципы Хави бесили её неимоверно, ибо тот, хоть и полушутливо, но категорически отказывался спать с ней, мотивируя отказ тем, что, дескать, относится к ней исключительно по-дружески. Какой женщине это понравится?! Правильно, никакой. Вот и Лиззи с возмущённым «у-у-у, зар-раза!» колотила Хави промеж лопаток, а он только со смехом уворачивался. — Как я смогу отправить тебя под пули, если пересплю с тобой, напарник? — уже всерьёз спрашивал он, ловя Лиззи за руки и всматриваясь в сердитые голубые глаза. — А ведь мы с тобой такая классная связка! Это, между прочим, была чистая правда: детективы Кастильо и Ричардс числились на отличном счету в своём сорок третьем участке. Оба они были столь же смекалисты, сколь и храбры, ну а чутью напарницы Хавьер порой доверял больше, чем доводам собственного рассудка. В общем, они и вправду были отличной связкой… ну и очень яркой парой — хоть бери и в полицейском сериале снимай! Хави, впрочем, к красавчикам себя не причислял, но это от скромности. Был он высоким, крепким, смуглым, и девчонки на улицах на него прямо заглядывались. Свои чёрные, чуть вьющиеся волосы он коротко стриг, одевался небрежно, в простые футболки и джинсы, а кобура под мышкой давным-давно стала для него неотъемлемой частью гардероба. Самым привлекательным во внешности Хави была его улыбка — нечастая, но такая ясная, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Эта улыбка хоть как-то затушёвывала внимательную цепкость его взгляда, обычную для копа. Его сильное тело было не раз помечено пулями. Но ранения в бедро и плечо оказались, к счастью, не очень тяжёлыми и не сделали Хави калекой. Перед ненастьем сросшиеся кости по-стариковски ныли, и Хави не раз шутил по этому поводу. Однако наш рассказ о Хави начался с того, что он по праву считался самым толерантным детективом сорок третьего участка. На все разборки, относившиеся к территории участка и грозившие возможными беспорядками на расовой почве, капитан Корриган всегда посылал именно Хави, зная, что тот будет равно справедлив ко всем сторонам возможного конфликта. Да и сам этот конфликт постарается потушить в зачатке, пока не разгорелось пламя. Но и на старуху бывает проруха. Наконец случилось так, что хвалёная толерантность Хавьера Кастильо подверглась настоящему испытанию. Произошло это отнюдь не на расовой или, упаси Боже, религиозной почве, а на почве куда более зыбкой, можно сказать, болотистой, — сексуальной. Между тем и в этом отношении Л. А. как раз являлся полигоном для тренировки толерантности, землёй обетованной для представителей сексуальных меньшинств и всевозможных трансов, менявших пол с той же лёгкостью, с какой другие меняют одежду. Хотя все эти достославные личности притихли и поскромнели во время истерии по поводу эпидемии СПИДа, обрушившегося словно огненный дождь Господень на Содом и Гоморру, как вещали телепроповедники. Самому Хави не раз приходилось отбивать перепуганных поборников свободы нравов у поборников чистоты этих самых нравов, и он искренне считал себя толерантным по отношению как к тем, так и к другим. Хотя до встречи с Филом Мартином он вообще редко об этом задумывался. * * * Филипп Дин Мартин — двадцати трёх лет от роду, рост пять футов семь дюймов без каблуков, вес сто пятьдесят пять фунтов — лихо втанцевал, другого слова не подберёшь, в сорок третий участок, подталкиваемый в спину двумя мрачными детективами: Хопкинсом и Агиларом. Мрачными они были оттого, что Мартин успел достать их до самых печёнок, как позднее понял Хави. Но, несмотря на их немилосердные тычки и на то, что руки парня были скованы за спиной, двигался он легко и грациозно, как кинозвезда на вручении «Оскара». Подошвы его сабо были выше, чем каблуки кинозвезды, джинсовые бриджи облегали бёдра, распахнутая цветастая рубашка обнажала загорелую грудь, а стройную шею украшало боа. Боа! Синее, как его глаза, и пушистое. Будучи счастливым братом толпы сестёр разного возраста, Хави точно знал, как называется эта дурацкая штуковина. — Твою мать… — протянула Лиззи почти что восхищённо, и взгляд синих глаз парня остановился сперва на ней, а потом практически мгновенно перекочевал к Хави. И задержался. Глаза его, кстати, были накрашены, хотя и без того являлись более чем яркими и выразительными, как внезапно подумал Хави. В данный момент в них плескались насмешка и пренебрежение. А также некий, весьма глумливый, интерес. Но ни капли страха. — Приве-ет, — пропел парень, прищурившись. — Какие у вас тут… пупсики служат! Знал бы раньше — сам бы пришёл! В его речи отчётливо звучал английский акцент. — Детектив Кастильо, зайдите ко мне, — приказал капитан Корриган, крепкий высокий ирландец с седеющими висками, высунувшись из своего кабинета. — Ах, детектив Касти-ильо… — эхом повторил задержанный, выпятив пухлые губы, тоже накрашенные. По его наглым зенкам Хави стало более чем понятно, что тот нарочно его дразнит. Что ж, он молча развернулся и вошёл в кабинет. И только там узнал, что нахального говнюка, только что доставленного в участок, зовут Филипп Дин Мартин. Что он родился в Англии и жил в Европе, являясь, тем не менее, американским гражданином. Что прибыл под крыло дяди Сэма, едва ему минуло двадцать, то есть три года назад. И что он не раз привлекался правосудием к ответственности за нарушение общественного порядка, мелкое мошенничество с кредитными карточками и столь же мелкие кражи в модных магазинах. Но срок Мартин никогда по-настоящему не мотал, в тюрьме не сидел, отделывался условным наказанием, штрафами или общественными работами. Американская судебная система была к нему более чем снисходительна. Но сейчас, похоже, мелкий паскудник влип по-крупному. Причём оказавшись «клиентом» детективов Кастильо и Ричардс, которые только что вернулись из поездки в Санта-Ану и зашли в родной сорок третий буквально на пять минут раньше Мартина. Отпечатки его пальцев — причём и внутри, и снаружи — красовались на некоем кейсе, неожиданно возникшем в деле, которое как раз раскручивал Хави, пытаясь прищучить одного из местных мафиозных воротил — омерзительную шишку по имени Луис Мендоса. Пока Хави и Лиззи были в отъезде, кейс, а вместе с ним, соответственно, Мартин, очень удачно попал в руки полиции, и теперь следовало просто дожать Мартина. Легко сказать! — Сотовый у него изъяли? — осведомился Хави. — Как раз пробиваем контакты, — капитан развёл руками. — Номеров Мендосы и его парней там нет, сразу могу сказать. Да и остальные его связи у нас нигде не проходят. Значит, зацепок не было, и требовалось просто выжать из Мартина показания, выкрутив его как тряпку. С глубоким вздохом Хави распахнул дверь кабинета и, выглянув наружу, кивнул Лиззи. — Парень наш, будем колоть, — сообщил он, когда та вошла в кабинет, и разложил нужные документы на столе перед ней, словно карты в пасьянсе. — Чур, я буду злобной сукой, — немедля сообщила Лиз, просмотрев бумаги. Хави окончательно приуныл. Этакое распределение ролей «хороший коп — плохой коп» ему однозначно не нравилось ещё больше. С Филиппом Мартином он сам предпочёл бы стать злобным мудаком, предчувствуя его неизбежные выходки. Но выбор Лиззи был, возможно, более психологически верным. В силу своей демонстративно выставленной напоказ сексуальной ориентации Мартин теоретически был склонен скорее довериться мужчине, чем женщине. Или нет? Хави честно попытался припомнить, о чём им толковал на лекции о сексуальных меньшинствах полицейский психолог, сдался, махнул рукой и отправился в комнату для допросов, забрав со стола бумаги. Следом за ним зацокала каблуками Лиззи, подталкивая в спину Фила Мартина, который тоже цокал своими сабо. Как ни странно, он не упирался и не протестовал, двигаясь с прежней беспечной грацией, словно по подиуму, и на их прелестное трио, конечно же, немедля вытаращился весь сорок третий участок. — Хорошенькие у тебя девочки, Хави! — крикнул им вслед известный балабол Фред Мастерсон. — Уж повезло тебе, так повезло! Все так и грохнули. Кэп, выглянув из кабинета, пригрозил Мастерсону кулаком, Мартин торжествующе ухмыльнулся, а Хави старательно притворился глухонемым. На месте ребят он бы тоже, наверно, изощрялся в остроумии. Но он был не на их месте, увы. Войдя в комнату, он аккуратно задёрнул жалюзи, прикрывая стекло, из-за которого было принято наблюдать за допросами. Для любопытствующих хватит и записи, им тут не реалити-шоу, хмуро решил он. Хави не сомневался, что Филипп Мартин устроит именно шоу, и не ошибся. Тот шлёпнулся на стул и демонстративно скрестил ноги, длинные, как у манекенщицы. И заявил, нагло уставившись только на Хавьера своими накрашенными глазищами из-под высветленных прядей русых волос — так, словно Лиззи в комнате вообще не было: — Эй, чико! Сними-ка с меня эти ваши грёбаные браслеты! Я уж, так и быть, послушаю, чего вы мне лепить собираетесь, чтобы на твою смуглявую мордашку ещё чуточку попыриться, но свои права знаю! Вы ничего мне не пришьёте, ясно?! — Да что ты говоришь?! — в полном соответствии со своей ролью окрысилась Лиз, которая терпеть не могла, когда ею пренебрегали. — В твоей вонючей берлоге нашли столько дури, цыпочка, что потянет на десять лет! Хавьер точно знал, что Лиззи блефует. К сожалению, знал это и Фил Мартин. — Вот ещё! — вспыхнул он, наконец обратив на неё внимание. — Не гони, сучка! Я этим говном не балуюсь, моя хата чистая. И вовсе не вонючая! — обиженно добавил он, снова стрельнув взглядом в сторону Хавьера. Похоже, что только это определение реально его задело, с удивлением констатировал Хави. — А если вы мне что подкинули, — запальчиво продолжал тем временем Мартин, — так всё равно ничего не докажете. Моих отпечатков там не будет, я не идиот. Повинуясь незаметному кивку Лиззи и логике собственной роли, Хави подошёл к парню и, ни слова не говоря, не отвечая на его пронзительный взгляд, расковал одну его руку. Вторую он оставил прикованной, но уже к поручню на столешнице. А Лиззи, мгновенно перегнувшись через стол, цепко ухватила задержанного за запястье освободившейся руки, с силой проведя острыми наманикюренными коготками по сгибу его локтя. Тот взвыл и дёрнулся, но хватка у Лиззи была отнюдь не женской. — То, что здесь нет следов, ещё ничего не значит, цыпочка! — с расстановкой произнесла она, сверля Фила хищным взором своих ярко-голубых глаз. — Может, ты дурь себе под яйца колешь! Я ведь проверю. — Да пошла ты! — Фил раздул тонкие ноздри и высвободил руку. Его негодующий взгляд опять метнулся к каменно-невозмутимому лицу Хави, и негодование враз сменилось деланной томностью. — Вот тебе бы я позволил это проверить, чико, — ухмыльнулся он, отбрасывая со лба спутанные пряди. — Детектив Кастильо, — ровным голосом поправил Хавьер. Спускать говнюку этакую фамильярность он не собирался, несмотря на роль «хорошего копа». — Вам зачитали ваши права при задержании, и, если вам потребуется адвокат, то его предоставят, — добавил он. — А пока просто посмотрите вот на эту фотографию. И подумайте, как лучше объяснить нам, откуда взялись отпечатки ваших пальцев на этом кейсе. Тут они точно есть, не сомневайтесь, вот заключение экспертизы. И на стол перед задержанным легла фотография пресловутого чемоданчика Мендосы, набитого деньгами. Мартин посмотрел на фотографию, а потом опять вскинул на Хавьера взгляд, ставший из нахального смятенным и каким-то по-детски растерянным. Хави безошибочно определил — как раз такого сюрприза парень не ожидал. Он, конечно, ждал от копов чего угодно — явно на его совести было не одно прегрешение перед законом, за которое он ещё не ответил, — но появления вот этого злосчастного кейса — нет, не ожидал. — Послушай-ка, — переходя с официального тона на дружеский, мягко проговорил Хави, — только не ври про то, что ты, мол, помогал старушке перенести этот чемоданчик через дорогу. Старушки не носят в чемоданах по три килотонны баксов. И чемоданчик нам достался при передаче бабла с целью рэкета — с двумя трупами в итоге. А пальцы на нём — только твои. На нём и в нём — твои. Вывод? Он сделал многозначительную паузу, и тут, как по нотам, в диалог вступила Лиз. — Значит, цыпочка, и жмурики тоже твои, — вкрадчиво мурлыкнула она, присев на край стола и взяв Фила острыми коготками за щёку. Тот дёрнул головой и отпрянул, словно ужаленный, в панике переводя взгляд с неё на Хавьера, а потом опять на неё. — Убери лапы, сучка! — отчаянно выкрикнул он. — Жмуриков вы мне точно не навешаете, я не по этой части! — То, что ты торгуешь задницей, никак не может помешать тебе кокнуть кого-нибудь, — небрежно заметила Лиз, и парень гневно оскалился: — Ничем я не торгую! Адвоката! Он разом забыл все свои подколки, увёртки и даже высказанное желание подольше пялиться на Хави. Тот пожал плечами и выглянул за дверь. — Где адвокат? Вызовите, — вполголоса окликнул он находившегося поблизости Мастерсона, и тот, понимающе усмехнувшись, так же вполголоса сообщил: — Вот прямо сию секунду он точно не появится. — Вызвали. Задерживается, — лаконично сообщил Хави, вернувшись к столу. Он знал: чем дольше им удастся давить на парня без адвоката, тем полезнее будет для дела. Мартин, конечно, имел право хранить молчание согласно пресловутому «правилу Миранды», но мотать на ус получаемую от копов безотрадную информацию это отнюдь не мешало. — А пока что расскажи нам всё, что ты знаешь про Луиса Мендосу, — закончил Хави решительно. — Это что ещё за хрен? — задиристо оскалился Мартин, а потом виртуозно и похабно выругался — с аристократическим английским акцентом. Время потекло медленно и муторно. Мартин то матерился, то угрюмо отмалчивался, то снова взрывался, требуя адвоката. Но требовал не так рьяно, как делал бы это вовсе уж невиновный чувак. Либо же, подумал вдруг Хави, парень упорно и напряжённо думал о чём-то более важном, чем собственный арест. Но что сейчас могло быть для него важнее? Лиззи и Хавьер, уже отбросив изначальные роли, бесстрастно и методично по очереди повторяли одни и те же вопросы, подсовывая Мартину под нос всё ту же фотографию кейса, которую тот свирепо отбрасывал. Лиз заказала ужин из китайского ресторанчика — гору еды, одуряюще вкусно пахнувшей, и съела её на пару с Хави, расставив принесённые контейнеры здесь же, на столе. Она демонстративно причмокивала, облизывая пальцы, а Хави кусок в горло не лез. Фил Мартин зыркал на них голодными волчьими глазами — если бы у волков могли быть такие яркие синие глаза, — но ни в чём не признавался. — Мне надо в сортир, — заявил он наконец. — Или же я у вас тут прямо на пол отолью. Я могу. Лиз подняла брови. — Да мы просто твоей распрекрасной задницей эту лужу вытрем, цыпочка, — любезно разъяснила она. Парень поднял на неё загнанный взгляд. Его смазливая физиономия осунулась и побледнела, тушь и тени размазались, и оттого глаза его казались ещё больше и темнее. Тяжело вздохнув, Хави подошёл к нему, отцепил «браслет» наручников от никелированного поручня и пристегнул к собственному запястью. Он услышал досадливое хмыканье Лиззи и сам мысленно обозвал себя сентиментальным придурком. Ведь чем больше Фил Мартин хотел есть, пить и облегчиться, не получая желаемого, тем сговорчивее он мог оказаться. Но парень выглядел в точности как сбитая машиной бродячая шавка. Такого вот пса Хави однажды отвёз в лечебницу ещё в свою бытность патрульным, объяснив напарникам, что псина, мол, пачкала кровью его территорию, а крови на улицах Л. А. хватало и без этой несчастной твари. Но о том, что он потом забрал псину из лечебницы к себе домой, в участке так и не узнали. К слову, Хави назвал собаку Папой Хэмом в честь своего любимого писателя. Он безмолвно дёрнул за наручник, побуждая задержанного подняться. Тот неловко встал, пошатнувшись на затёкших ногах, уцепился за плечо Хавьера и выдавил с кривой ухмылкой: — Поможешь мне перчик подержать, чико? Детектив… как тебя… Кастильо? Хави опять смолчал, а Фил хихикнул — хрипло и вроде как даже игриво, только игривости в этом смехе не было ни на грош, а вот безнадёги — сколько угодно. Копы в участке, успевшие смениться, проводили Хавьера сочувственными взорами: они знали, что Хави и Лиз бьются с говнюком несколько часов кряду и безрезультатно. В сущности, любой коп вполне мог применить к задержанному то, что расплывчато именовалось силовыми методами ведения допроса. Методы эти являлись не совсем законными, конечно же… но надо было просто знать, к кому их применять и как. Существовали болевые приёмы, не оставлявшие явных следов. Но Хави никогда этаким не баловался — брезговал. Кем бы он был после того, как выместил бы свою досаду на скованном беззащитном человеке? Уж точно не тем, кто клялся защищать и оберегать. А Хави относился к этой клятве очень серьёзно. Лиззи знала это и не раз обзывала его ортодоксом и чистоплюем, но обзывала с уважением. Тем не менее, в сортире у него аж руки зачесались от желания отвесить Мартину подзатыльник, когда тот, покосившись на него с похабной усмешечкой, расстегнул ширинку своих узких бриджей и заявил: — Ну, посмотри же на меня, чико. Ты обязан за мной наблюдать! Стесняешься, что ли? Хави отвернулся — всё, что он мог сделать, будучи прочно пристёгнутым к поганцу. — Эй, чико, — не унимался поганец, спустив воду и пошевелив закованной в «браслет» рукой, добиваясь, чтобы Хавьер к нему повернулся. Хави мрачно глянул ему в глаза. Вызывающая ухмылка на искривлённых губах парня совершенно не вязалась с тоской, плескавшейся в этих глазах. — Мне похер, что вы со мной станете делать, — проговорил он быстрым полушёпотом. — Похер на адвоката. Я не знаю этого твоего сраного Мендосу. Не зна-ю! И больше я вам ни хуя не скажу, не надейтесь, и вы всё равно меня отпустите. Всё равно! Потому что вам придётся, понял, чико? Он отвернулся, шагнул к умывальнику в углу уборной и принялся жадно глотать из-под крана мутную воду. Хави ему не препятствовал, стоял и терпеливо ждал, не обращая внимания на летевшие во все стороны брызги. — Парень, — негромко произнёс он наконец, и Фил порывисто обернулся. С его подбородка капала вода, и он неловко утирался свободной рукой. — По-хорошему тебе советую: прекрати выёживаться и начинай сотрудничать. Мы с тебя живого не слезем. Я персонально. Мне нужно прижучить Мендосу любой ценой, так что мы тебя дожмём так или иначе. Для твоего же блага прошу — расскажи всё, что знаешь, сам. Если ты ни в чём не замешан, просто уйдёшь. Попадёшь под программу защиты свидетелей, так что Мендоса тебя не достанет, — он помолчал и после паузы прибавил: — Если не его, тогда кого ты покрываешь? И что же ответил этот засранец? Пропустив две трети, да какое там — семь восьмых, из сказанного Хавьером мимо ушей, он расплылся в своей наглой ухмылочке и объявил: — Я предпочту, чтобы ты с меня не слез, чико! Его глаза вновь сверкали бесшабашно и вызывающе. Хави крепко взял его за локоть, оттащил от крана и внушительно проронил: — Добром же прошу, дурак. Нет у меня никакого желания тебя ломать, пойми. Это была чистая правда. Ломать людей, какими бы подонками они ни были, Хавьеру претило, хоть и являлось частью его службы. В усталых глазах парня, в упор уставившихся на него, что-то дрогнуло — на одно мгновение. Но он тут же, изловчившись, отпихнул Хавьера, пнул коленом дверь сортира и заблажил на весь участок: — Руки убери, козёл! Чего ты меня лапаешь?! Я требую адвоката, вы… сербы хуевы! «Засранец, оказывается, разбирается в международной политике», — меланхолично подумал Хави, затолкнув его всё в ту же опостылевшую комнату для допросов и снова пристегнув к столу. Наконец в участке появился бесплатный государственный адвокат по имени Кевин Уильямс, молодой, но уже практически лысый очкарик, которого Хави хорошо знал. Уильямс славился абсолютным безразличием к нуждам доставшихся ему клиентов, которые не могли позволить себе нанять платного защитника. Вяло извинившись за задержку, он неразборчиво забормотал что-то в ухо Мартину. Советовал ему помалкивать, конечно же. Или, наоборот, сотрудничать. Даже не прислушиваясь и не заглядывая в гадальный хрустальный шар, Хави мог бы точно сказать, что вне зависимости от этих ценных советов Фил Мартин будет молчать, как мёртвый. О чём он только что сам и уведомил Хавьера. Бессмысленный визит адвоката закончился, все формальности были соблюдены, и Хави, переглянувшись с Лиз, решил, что пора сменить пластинку. Парень не понимал по-хорошему, значит, следовало обойтись с ним по-плохому. Правда, чужими руками, что было попросту подло, но Фил Мартин сам напросился, мрачно подытожил Хави, отпинывая подальше угрызения совести. Какого чёрта, он ведь по-честному предупреждал паршивца, разве нет?! — Мы тебя задерживаем на семьдесят два часа, — небрежно объявил Хави, вздёргивая парня со стула и снова заламывая ему руки за спину. — Наши номера «люкс» тут, в участке, под завязку забиты, перекантуешься в окружной тюрьме. Завтра с утра мы продолжим нашу приятную беседу, может, тогда ты станешь посговорчивее. — Эй-эй-эй! — тревожно выпалил Мартин. Глаза его так и заметались, он отпрянул в сторону, не обращая внимания на явную боль в скованных руках. — Вы охренели? В окружную тюрягу? — Отличная тюрьма, — отрезал Хави. Он чувствовал себя премерзко, если честно. Совершенно блевотно. Но что ему ещё было делать? Да ничего. Филипп Мартин своим упрямством не оставил ему выбора, а себе — шанса сохранить в целости свою драгоценную задницу. — Недавно отремонтирована. — Мы позвоним туда и попросим, чтобы тебе подобрали самую густонаселённую камеру с самыми сексапильными постояльцами, — медоточивым голосом пообещала Лиззи. — Они очень обрадуются: им не каждую ночь попадаются такие цыпочки, как ты, готовые к употреблению, с накрашенными глазками! — Парень… — Хави в последний раз попытался воззвать к разуму Мартина. — Сдай подельников, расскажи, что знаешь, и останешься цел и невредим. Губы у Фила вздрагивали, но глаза яростно пылали, когда он прохрипел: — Да и поебать! Напугали! Я… я скажу, что у меня ВИЧ! — Тогда они тебя просто прикончат, — угрюмо заметил Хави и снял телефонную трубку, чтобы вызвать к участку патрульную машину. * * * Лиз осталась на ночь в участке — то ли потому, что ей так уж хотелось потрындеть с дежурными детективами и разобраться в накопившихся бумагах, то ли потому, что просто не хотелось ехать домой… а вот Хави отправился ночевать в свою квартиру. Он чувствовал себя грязным и вонючим, как бомж. Бритьё, горячий душ и смена одежды, впрочем, не помогли ему избавиться от этого паскудного ощущения. Он немного вздремнул на диване, даже не разбирая постели, потому что организм настойчиво требовал отдыха. Пока он дремал, Папа Хэм смирно лежал рядом с диваном на лохматом коврике, опустив на передние лапы такую же лохматую, как этот коврик, рыжую морду, и терпеливо ждал, когда же хозяин проснётся, накормит его и выведет на прогулку. Хави прибыл в участок в девять утра и обнаружил, что Лиз всё-таки сломалась и отчалила домой отдыхать. Что ж, это было её право и не её смена. Тоскливо предчувствуя новые разборки с Мартином «mano a mano», один на один, как при бое быков, и втайне неистово надеясь, что после ночи в камере стервец набрался ума, Хави сел в свой «форд» и поехал в окружную тюрьму. В тюремной комнате для посетителей мерзко воняло дезинфекцией и дешёвым освежителем воздуха. Сабо Фила Мартина простучали по коридору — оранжевый комбинезон и башмаки без шнурков ему пока что не полагались — и простучали далеко не так прытко, как вчера в участке. Глянув на него, Хави едва не присвистнул и тут же отвёл взгляд. Оба глаза парня были подбиты, вместо туши их украшали синяки, а губы, тоже разбитые, распухли. Своего эпатажного боа он, ясное дело, лишился, и его голая шея беззащитно белела в вырезе майки. Чёрт бы его побрал, с бессильной злостью подумал Хави. Хорошо, что засранца не придушили этой сраной тряпкой! И ещё он подумал, что неплохо было бы закурить… хотя курить он бросил лет семь назад, ещё до полицейской академии. А основной и самой главной мыслью Хавьера Кастильо была следующая — а почему, собственно, он вообще так дёргается из-за жалкой участи этого говнюка?! Он ему что, друг-приятель, упаси Боже?! Ведь сам же нарвался! — Ну что, додумался до сотрудничества? — бесцветным голосом осведомился Хави, едва удерживаясь, чтобы не морщиться при виде той маски, в которую превратилась смазливая физиономия Мартина. Мятежно сверкнув подбитыми глазами, тот выплюнул похабное ругательство, и Хави, помедлив, всё так же невозмутимо встал и выбрался из-за стола. Фил тоже попытался вскочить, но здоровенный чернокожий охранник моментально придавил его к табурету своей лапищей. — Где ты был, козёл, когда эти суки меня дрючили? — процедил Фил, обратив на него уничтожающий огонь своего взора, а потом опять посмотрел на Хави: — Я что, останусь тут?! Хави пожал плечами и коротко ответил: — Сам выбрал. Ты отбыл десять часов из семидесяти двух, значит, осталось шестьдесят два, ни минутой меньше… и помоги тебе Господь, парень. Фил снова выругался тоскливо и заковыристо, а потом безжалостно прикусил свои разбитые губы, уставившись на Хави исподлобья. И пробормотал скороговоркой, глубоко вобрав в себя воздух: — Если покажу, где мне чемоданчик тот в руки попал… и расскажу, как попал, позволишь мне в вашем сраном участке кантоваться? — Посмотрим, — неопределённо бросил Хави после паузы, внутренне возликовав. Крышку запертого наглухо сундука по имени Фил Мартин ему наконец-то удалось поддеть. Довольно гнусным способом, правда, но всё-таки… Каждому из нас хотя бы раз в жизни приходится идти против своей совести ради чего-то более важного, чем эта самая совесть. Вот и Хавьер Кастильо попал в такую ловушку… попал не впервые, но почему-то впервые почувствовал себя настолько погано. Он снял с пояса наручники, чтобы сызнова приковать его правую руку к своей левой, но тут началась очередная фигня. — Мне больно! — проскрежетал Фил, сверля Хавьера уничтожающим взглядом. — Мне, блядь, запястье вывихнули! А ты мне эту железяку цепляешь, эсэсовец херов! Похоже было, что Фил Мартин увлекался не только политикой, но и историей. Однако закавыка заключалась в том, что Хави левшой не являлся, и правая рука ему была ой как нужна. — Покажи, чего там у тебя, — буркнул он, и Фил немедля сунул ему под нос свою голую руку, изукрашенную кровоподтёками. Запястье этой злосчастной руки и вправду распухло. Хави всё-таки поморщился и с очередным тяжким вздохом решил, что придётся таскать паршивца за шкирку… и пусть только попробует что-то отмочить! Удрать, например. Такого варианта Хави исключить не мог. Вот когда он пожалел, что с ним нет Лиззи! Но делать было нечего, следовало окучивать Фила Мартина именно сейчас, пока воспоминания о бурной ночи в камере не выветрились у того из непутёвой башки. Тем более что бегун из него сейчас был явно никудышный. Видя, как Фил ковыляет к выходу, Хави хмуро спросил, не выпуская его плеча: — Тебе только люлей навешали или… что? Фил снова сверкнул на него глазами и набычился. Не дождавшись ответа, Хави неловко продолжал: — Я к тому, что, может, тебе лучше сначала в больницу? «Нет, ну не идиот ли?!» — мысленно выругал он себя. Парень наконец собрался расколоться до самой своей треклятой задницы, а он сам что делает?! Срывает с таким трудом добытый настрой? — Пошёл на хуй, — тихо и исчерпывающе отозвался Мартин. — Пожалел? Жалельщик хуев. Что ж, Хави уже был сербом, потом эсэсовцем, а теперь вот жалельщиком. Сам же он снова обозвал себя идиотом и умолк. Тем не менее, некое озарение снизошло на него уже тогда, когда он запихал Фила на переднее сиденье «форда» и уселся сам. — Что-то тебя гложет, парень, и до такой степени, что ты не хочешь лишний раз отсвечивать, иначе бы уже весь изорался на «нет», требуя журналистов, адвокатов, прокуроров, докторов и экспертиз всяких. А ты еле-еле бухтишь. Почему? Фил вновь зыркнул на него из-под своей спутанной русой чёлки — в точности как волк из чащи: — И что ты хочешь этим сказать, умник? — Ты расставил для себя приоритеты. Выбрал меньшее зло, — раздумчиво объяснил Хави, заводя мотор. — Но предупреждаю, не надейся меня обдурить — будет хуже. — Ой, ну ты и напугал, чико, я прямо уссусь сейчас… — издевательски протянул Филипп, но голос его дрогнул, и он порывисто отвернулся, отстранённо уставившись в окно. Он по-прежнему был напряжён и чуть ли не вибрировал, как провод под током. Хави своим безошибочным чутьём копа, которое не раз спасало ему жизнь, почувствовал — странно, но все тюремные передряги действительно являются сейчас для Фила Мартина чем-то неважным, досадной помехой тому, что занимало все его мысли. — Говори, куда ехать, — проронил Хави. Место, названное Филом, ему сразу не понравилось — заброшенная стройка на окраине Ист-Сайда. Поскольку это была территория сорок третьего участка, Хави не раз самолично вывозил оттуда найденные трупы и изнасилованных девчонок. Но зато он знал это гнилое местечко очень хорошо. Он открыл было рот, чтобы сообщить об этом Филу и ещё раз предупредить, чтобы не вздумал валять дурака… но смолчал. Если поганец и вправду что-то затевает — это будут исключительно его проблемы. — Может пока расскажешь, в чём суть дела? — дипломатично и почти дружелюбно предложил он. — На месте расскажу, — процедил Мартин, продолжая невидящими глазами пялиться в окно. Когда они наконец добрались до пресловутого «места», погода испортилась: солнце скрылось за свинцово-серыми тучами и в воздухе повисла противная морось, оставлявшая на губах кислотный привкус. Август в этом году вообще выдался на редкость серым и дождливым. Заброшенные строительные конструкции придавали пейзажу какой-то сюрреалистический вид, нацелившись ржавой арматурой в мокрое небо. — Блевотное местечко, — устало констатировал Хави, глуша мотор и выбираясь из машины. — Хоть в киберсериале показывать. Он повернулся к оставшемуся в «форде» Филу и на мгновение даже завис, разинув рот. Засранца уже не было — ни в машине, ни возле неё. Нигде не было! И когда он только успел улетучиться — в его-то задрюченном состоянии, cojonudo?! Фокусник хренов! Дэвид Копперфилд, hijo de puta! Шёпотом костеря «Копперфилда», а заодно себя, идиота, на все корки, Хави вытащил пистолет и метнулся в лабиринты руин. Мартин и не подозревал о том, насколько хорошо Хавьеру были знакомы эти руины. Он надеялся, видимо, там затаиться. И это паскуднику почти удалось. Почти. По крайней мере, примерно четверть часа Хавьер не слышал ничьих шагов, кроме своих собственных, и не видел никаких крадущихся теней. Он не окликал Фила, рассудив, что это совершенно ни к чему и только помешает сосредоточиться, а выкурить паршивца из его убежища не поможет. Поэтому Хави мысленно разбил ближайшее к машине пространство на квадраты и принялся методично прочёсывать каждый из них, двигаясь практически бесшумно, обшаривая острым взглядом все закоулки и напряжённо вслушиваясь, не раздастся ли топот убегающих ног. Как он и предполагал, в конце концов у Фила не выдержали нервы. Парень и до побега-то был на взводе, как натянувшаяся до предела пружина. А теперь, заслышав, видимо, приближение Хавьера, как бы тихо тот ни ступал, Мартин вылетел из-за угла и рванул к выходу из лабиринта. Причём с такой быстротой, что превратился в какой-то дрожащий в сыром воздухе смутный силуэт, словно при ускоренной видеосъёмке. Он даже догадался скинуть свои модные сабо, оставшись босиком, и теперь летел, как пуля. Бросившись вслед за ним с криком: «Стой! Стреляю!», Хави несколько мгновений недоумевал, на что парень надеется, а потом его будто молнией прошибло: он не запер машину! И Мартин это знал. Услышал, что не сработала сигналка! Видимо, планируя поездку сюда, он отчаянно надеялся только на счастливый случай. И Хави ему такой случай сам предоставил. Ругательски ругая себя за разгильдяйство, он ещё раз во всю глотку проорал: — Стой! Стреляю! И в самом деле выстрелил — в воздух, распугав всех местных крыс и бомжей, если тут таковые водились. Но беглец и не думал останавливаться. Он уже был в паре десятков шагов от вишнёвого «форда» Хавьера, а тот тем временем безнадёжно отставал. «Проклятие!» — лихорадочно думал Хавьер. Сейчас поганец улизнёт! Пропадёт из виду на несколько часов, возможно, успеет связаться с Мендосой! И всё из-за идиотской жалостливости Хавьера Кастильо, который счёл, что парень, мол, и так достаточно пострадал минувшей ночью в тюрьме. Ещё и угрызениями совести из-за поганца терзался! Тяжело дыша, он остановился и вскинул пистолет. Сейчас совесть не мучила его вовсе. Подозреваемый соучастник преступлений, включавших двойное убийство, готовился вот-вот смыться, чтобы связаться с подельниками. Хави по многу часов проводил в полицейском тире и стрелял метко. Честно говоря, он был одним из лучших стрелков своего участка, если не самым лучшим. Он положил пистолет на сгиб руки, хладнокровно, отключив всякие эмоции, прицелился, и несколько раз подряд выстрелил по ногам мчавшегося к машине парня. Грохот пальбы и крик боли эхом отдались в лабиринтах бывшей стройки. Фил кувырком покатился под колёса «форда», пятная кровью асфальт. Распластавшись наконец в дождевой луже, он больше не кричал, только судорожно сжимал пятернёй перебитую пулей правую голень, откуда щедро лилась кровь. И молча смотрел на подбежавшего Хавьера сквозь мокрые космы прилипших ко лбу волос. — Долбоёб! — гаркнул запыхавшийся Хавьер, поспешно распахивая дверцу машины и выхватывая оттуда аптечку. Свободной рукой он набрал «911» на своём телефоне и быстро объяснил оператору, что именно случилось и куда надо подъехать. Всё это заняло меньше полминуты. Он присел рядом со скорчившимся на асфальте Филом и сквозь зубы скомандовал: — Руку убери, gilipollas! И ногу согни! Тот послушно разжал окровавленную пятерню и согнул ногу в колене, кривясь от боли. Обе его босые ноги были ободраны и щедро заляпаны грязью и кровью. Хави мрачно подумал, что парень выглядит в точности как какая-нибудь жертва теракта. Отверстие в голени было только одно — входное. Значит, пуля могла застрять в кости, перебив её. Ничего, в больнице вытащат пулю и залатают ногу. Господь всемогущий, а ведь, дрогни у Хави рука, он вполне мог оставить парня калекой на всю жизнь, всадив эту пулю куда-нибудь в позвоночник! — Какого хуя? — свирепо процедил Хави, поспешно затягивая выше раны жгут и разрывая упаковку с бинтами. — Ты на что надеялся, долбоёб ты несчастный? — На то, что ты меня убьёшь, — едва слышно, но отчётливо отозвался Фил, и Хави, не веря своим ушам, потрясённо взглянул на белое, как мел, и блестевшее от испарины лицо парня. Болевой шок — Хави по себе помнил, каково это. Возможно, из-за шока Фил и нёс такую невыносимую муру! — Не желаю я из-за тебя грех на душу брать, дурак ты хренов! — прорычал Хави, проворно накладывая тугую повязку на рану. — Я бы тебе только… «спасибо» сказал… — с запинкой пробормотал Фил, хватая ртом воздух. Крупная дрожь сотрясала его, он полулежал, опираясь на локти, и неотрывно смотрел на Хави запавшими глазами. Губы его дёрнулись в вымученной усмешке: — Я и сейчас… не в обиде… чико. Поеду в больницу… не в тюрягу… Хави даже глаза прикрыл от свирепой досады. — Долбоёб и есть, — подытожил он и, протянув руку, сжал запястье парня. Слабый пульс зачастил под пальцами. Да где же там эти чёртовы парамедики? Словно отвечая на его мысль, под мостом взвыла сирена «скорой», а Фил, облизнув запёкшиеся губы, вдруг прошептал: — А ты меня тро-огаешь… И торжествующе ухмыльнулся. Ну что за идиот! — В больнице тебя ещё не так потрогают, — жёлчно огрызнулся Хави, разжимая пальцы и поднимаясь с окровавленного асфальта. — Не надейся, что ты там без присмотра останешься, кстати. — Неужто… сам придёшь… дежурить? — почти весело поинтересовался Фил. Паузы между его подначками становились всё длиннее. — Я… ждать буду… скучать… — Заткнись уже, а? — взмолился Хавьер, отходя в сторону, чтобы освободить место выскочившим из подъехавшей машины парамедикам. И с тоской подумал о той горе бумаги, которую ему предстоит сейчас исписать, чтобы объяснить причины стрельбы по подследственному. Черти бы его взяли, этого подследственного! — Эй, — слабым голосом окликнул тот, нетерпеливо помахав рукой с носилок, которые парамедики уже загружали в «скорую». Хави неохотно подошёл поближе. — Слышишь, чико, — с трудом вымолвил Фил, еле шевеля языком: видать, медики уже что-то ему вкатили. — Пойдёшь же… мою хату шмонать... у меня там кот… выпусти его… чтоб с голоду не сдох… Про кота в рапорте детективов, обыскивавших квартиру Мартина, не было ни слова, насколько помнил Хавьер. Скорее всего, они просто не сочли нужным упоминать о каком-то там коте. — Ладно, — устало буркнул он. «Скорая» тронулась с места, утробно взвыв сиреной. Хави сморщился и поспешил к машине. Надо было ехать следом, пока не прибыли патрульные для дежурства в больнице, а то этот говнюк Мартин уж больно шустрый. Был. Хави машинально посмотрел на свои пальцы, перемазанные в крови Фила Мартина. Пропади он пропадом. * * * Завертелась обычная карусель — Хави приехал вслед за «скорой» в больницу, отзвонился в участок и, покаянно поддакивая, выслушал от кэпа Корригана всё, что тот думал про его головотяпство. Потом дождался прибытия полицейского сержанта для дежурства у палаты, в которую Мартина доставили на каталке из оперблока. Глаза парня были плотно закрыты, лицо — белее простыни, в которую его завернули. Хави выслушал дежурного хирурга, вяло сообщившего, что состояние пациента стабильно, по привычке изъял вынутую из ноги засранца собственную пулю — в качестве вещдока. И обречённо отправился в участок — барабанить на машинке тонны бумаг — кэп Корриган был консерватором — и выслушивать ворчание Лиз. Но та, кстати, вовсе и не ворчала. Повинилась даже, что, дескать, всё это свинство произошло из-за её отсутствия, дождалась, пока Хави заполнит отчёты и вместе с ним поехала в квартиру Фила Мартина, прихватив ключи и ордер на обыск. «Берлога» Мартина производила противоречивое впечатление. Расположенная в самом что ни на есть наркоманском районе, она была ухоженной, чистенькой и даже уютной, несмотря на то, что дверь её украшали похабные граффити, а обстановка являлась достаточно скудной. В одной комнате находились и кухня с барной стойкой, и широкая двуспальная кровать, стоявшая на возвышении — видимо, чтобы подчеркнуть значимость сего предмета меблировки. Незаправленные простыни были небрежно смяты и свисали до пола. Барная стойка заменяла стол, а высокие табуреты возле неё — нормальные человеческие стулья. — Некоторые не могут без выебонов, — хмыкнула Лиз, и Хави согласно кивнул. Фил Мартин прочно ассоциировался у него именно с выебонами. А ещё на стенах тут повсюду висели картины. Странные картины, отметил про себя Хави. Абстрактные, сплошь в ярких цветных пятнах и брызгах, они, тем не менее, создавали настроение, каждая — разное. — Он что, сам рисует? — вполголоса спросила Лиз, кивая на мольберт в дальнем углу комнаты. Хави подошёл и развернул мольберт к себе. Действительно, на холсте, натянутом на подрамник, там и сям были разбросаны сиреневые, жёлтые и багряные пятна и брызги, как и на тех картинах, что украшали стены. — Мазня какая-то, — определила Лиз. — Не скажи… — задумчиво обронил Хави, продолжая пытливо разглядывать неразбериху цветов на этой, видимо, недавно начатой, картине. Она производила совсем иное впечатление, нежели более ранние работы. Тревога — вот что явственно сквозило в ней. Тревога, тоска, смятение. Он собрался было сказать об этом Лиз, но передумал, боясь, что та поднимет его на смех и правильно сделает. Чем он, детектив Кастильо, тут вообще занимается? Стоит и пялится на картинки какого-то мальчишки, гея, вора и мошенника, предполагаемого соучастника тяжких преступлений. Хави сообразил, что мысленно поставил ориентацию Мартина в один ряд с перечнем его прегрешений, и внезапно разозлился, почувствовав резкий укол сожаления. Это никуда не годилось! Почему он всякий раз испытывает угрызения надоедливой совести, размышляя о Филе Мартине? Словно и не он старался проявлять к засранцу максимальное снисхождение! Парень сам нарвался на все неприятности, которые с ним произошли, из-за собственного упрямства и непомерной наглости! Хави тряхнул головой, развернул мольберт обратно к стене и почти приказал Лиззи: — Давай тут всё как следует обшарим. Мало ли, вдруг ребята что-то пропустили. Про кота он решил вообще не упоминать, опять же из боязни, что Лиззи если не засмеёт его, то, как минимум, недоумённо на него посмотрит. Кстати, кот не проявлял признаков жизни. Возможно, подумал Хави, он уже выскочил за дверь во время предыдущего обыска, только и всего, а коллеги-растяпы этого не заметили. Растяпы, впрочем, не заметили нечто более важное. Новенький портативный компьютер, при виде которого у Лиззи загорелись глаза, и она с завистью протянула: «О-о, лэптоп…». Агрегат этот, почти незнакомый Хави, застрял между кроватью и стеной. Очевидно, будучи сброшенным с постели, он не упал на пол, а повис на двух проводах: ведущем от розетки и телефонном, которые запутались в простынях. Хави про себя помянул коллег-раздолбаев тёплым словом, а потом, поколебавшись, отвернул край простыни и присел на кровать. Всё равно больше в комнате сесть было некуда — разве что на причудливые барные табуретки на высоких витых ножках. Проворно усевшись рядом, Лиз открыла лэптоп и с любопытством уставилась в замерцавший экран. Агрегат, к счастью, не был запаролен и никаких таких тайн не хранил. Кроме весьма предсказуемо и услужливо распахнувшихся страниц разных, но вполне однообразных сайтов. — Какие мужики зря пропадают! — с пафосом воскликнула Лиззи и прыснула, ткнув курсором в услужливо открывшийся профайл какого-то красавчика. — Я, вот ей-Богу, ему напишу! Хави только головой покачал, мельком глянув на смуглого мускулистого «качка», одетого только в узкие алые стринги, и сухо заметил: — Ты не в его вкусе, напарник. — А ты вроде как даже покраснел, напарник? — лукаво пропела Лиззи, толкнув его локтем в бок, и Хави, воздев глаза к потолку, отрезал: — Мы на работе, напарник. Прошерсти лучше его почтовый агент, чаты открой или что тут у него… Может, что более полезное найдётся. — Ла-адно, — посерьёзнев, согласилась та, а Хави с некоторым облегчением пошёл осматривать квартиру. Рыться в чужой личной переписке он любил не больше, чем в чужом грязном белье, хотя и это было неотъемлемой частью его работы. Он ещё немного позаглядывал под мойку и в кухонные шкафчики, заранее зная, что ничего предосудительного там не обнаружит. Кота он тоже не нашёл, хотя в углу сиротливо притулилась пустая миска для корма и поилка. Хави перекочевал в санузел, где ему неожиданно повезло. Или не повезло, это уж как посмотреть. Ванна в этой оригинальной квартире оказалась тоже оригинальной — старомодной, на удивление громадной, а вместо ножек у неё были львиные лапы. На полках рядом с ней красовалась коллекция всевозможных пахучих баночек и скляночек, что опять же невольно заставило Хави вспомнить о собственных сестрицах-вертихвостках, обожавших такие же штучки. Он рассеянно подумал, что Фил Мартин неимоверно на них похож, особенно на вздорную и языкастую Маргариту. Эта нелепая мысль его прямо-таки развеселила. Улыбаясь, он присел на корточки и заглянул под ванну, включив карманный фонарик. А там, в темноте узкого и тесного пространства, ещё ярче его фонарика светились два огромных глаза! — Киса, киса, — шёпотом позвал Хави и услышал в ответ яростное шипение. Кот Фила Мартина оказался с гонором, как и его хозяин. Хави вздохнул и поднялся, отряхивая брюки. В кармане у него лежал припасённый на всякий случай пакетик с кошачьим кормом. Вот чего он не заготовил заранее, так это переноску. Впрочем, он надеялся, что замотать кота в одеяло будет достаточным для его транспортировки. — Эй, напарник! — окликнула его Лиззи из комнаты. — Посмотри-ка сюда. Голос её был совершенно серьёзным и даже каким-то тревожным, так что Хавьер вмиг оказался рядом с нею, и она молча сунула ему в руки лэптоп. В почтовом ящике Фила Мартина болталась маршрутная квитанция авиабилета до Панамы: билет оформлялся на его имя, а рейс должен был состояться послезавтра. А ещё Лиз откопала папку личных сообщений с какого-то сайта, где ошивался Фил Мартин. В графе «Адресат» стояло имя: «Ронни». И в папке значились только исходящие сообщения. Опция входящих была пуста. «Ронни, — прочёл Хавьер, — ну я же всё понимаю, правда, понимаю, блядь! Мы оба свободные люди, и что это за отношения, которые тянутся почти пять лет? Ни огня, ни риска. Осталось только спиногрызов завести. Тягомотина! В этом всё дело? В рутине? Или что? Что не так? Скажи же!» «Ты чего заткнулся-то, Рон? И номер заблокировал. Ты там кого-то встретил, что ли? Я не в претензии, не ссы. Я даже анализы на ВИЧ с тебя не потребую, когда ты вернёшься. А ты точно вернёшься. Ты всегда ко мне возвращался». «Ты что, решил, что я тут без тебя подохну, что ли? Да нихуя! Я из клубов не вылезаю, чтоб ты знал!». «Рон, ну ты, сука, хоть слово-то напиши. Пять лет, пять, сука, лет! Больно же, ты что, с ума сошёл, что ли, это же я, я!» «Ты мне ничего никогда не обещал, так же, как я тебе. Ты что, ждёшь, когда я пообещаю? Сопли тут размажу, скажу, что я тебя, сука, люблю? Да пошёл ты!» «Я тебя люблю. Я. ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ. Ты понял?». Больше сообщений не было. После этого лэптоп, видимо, и полетел за кровать, где провисел всё это время, не достав до пола, потому-то детективы его раньше и не обнаружили. Лиз и Хавьер безмолвно переглянулись, а потом Лиззи хмуро проворчала: — Знаешь, мне даже жалко стало этого несчастного ублюдка. Вот где, чёрт возьми, нашло приют постоянство! Хави молча кивнул, вспомнив отчаянные глаза скорчившегося на асфальте Фила, а потом бесстрастно произнёс: — Чую, этот самый Рон и есть недостающее звено… связка между Мартином и Мендосой. Возможно, хозяин кейса. — Недостающее дерьмо! — буркнула Лиз. — Но дуралей его не сдаст, — прибавила она, уперевшись локтями в колени и мрачно взирая на экран лэптопа. — Этого своего драгоценного Ронни, хотя, тот, паскуда, нарочно его подставил, он его даже из мести не сдаст. Но это не факт, и мы должны попробовать надавить на него, пользуясь новой информацией. Всё равно парень никуда пока не денется, и он — наша единственная ниточка, ведущая к Мендосе. Поговори с ним как следует, Хави, разложи всё по полочкам, ты же умеешь. «Надеялся, что ты меня убьёшь», — вспомнил вдруг Хави и тоскливо пробормотал: — Почему я? А ты? Лиз прикусила губу и искоса посмотрела на него: — Ты его подстрелил и мучаешься совестью — да, да, не отрицай! Он это чувствует… и ещё он на тебя в какой-то степени запал, этот засранец. — Че-го? — оторопел Хави и медленно поднялся. Лиззи продолжала задумчиво взирать на него снизу вверх своими голубыми глазами, абсолютно серьёзными, между прочим. — А ты что, сам не чувствуешь? Был бы он бабой, ты бы почувствовал? — Да что ты мелешь?! — взвыл Хави, но Лиз твёрдо продолжала, не слушая его: — Он может тебе довериться. Попробуй, ведь ты… — она усмехнулась как-то печально и тоже встала, одёргивая юбку, — ты чистоплюй и романтик, кому же ещё довериться, как не тебе? Я бы на его месте доверилась с потрохами и втюрилась по уши. Под её пронзительным взглядом Хави даже поёжился и, не зная что ответить, поспешно сдёрнул с кровати плотное цветастое покрывало, небрежно скомканное у изножья. — Ортодокса забыла упомянуть, — через силу усмехнулся он и протянул ей покрывало. — Держи вот лучше. — Это для чего? — недоумённо заморгала Лиззи. — Сейчас узнаешь, — пообещал Хавьер, выдержав многозначительную паузу. …С котом пришлось повозиться. Сперва они выманили его из-под ванны, открыв пакетик с кормом. Кот, видимо, давно подъел всё, что оставалось у него в мисках, и выполз из-под ванны как миленький. Он оказался весьма изысканным аристократом: светло-бежевым, с чёрной маской на морде, чёрными лапами и хвостом и ярко-голубыми глазами. «Красавчик», — весело подумал Хави, вспомнив его хозяина, и невольно усмехнулся. Он дождался, когда настороженно озирающийся и нервно подёргивающий кончиком хвоста котяра начнёт утолять первый голод, и одним ловким движением прижал кота к кафельному полу, свободной рукой набрасывая на него сложенное пополам покрывало. Тот шипел и бесновался, пытаясь вырваться из одеяльного кокона. И пару раз даже проехался когтями задних лап по рукам Хави. Но Хави в конце концов с ним справился, сунул подвывающий свёрток под мышку и скомандовал, повернувшись к Лиззи, завороженно наблюдавшей за этим цирком: — Давай соберём всё барахло этого красавчика. Миски, плошки и всё такое. Возьму с собой, а горшок с наполнителем куплю по дороге. — Иисус сладчайший! — опомнившись, Лиззи театрально всплеснула руками. — Ты тащишь такого зверюгу к себе домой? Да он тебе ночью горло перегрызёт. Тебе и бедненькому Папе Хэму! Говоря это, она, впрочем, проворно загружала в пакет перечисленные Хавьером кошачьи причиндалы. — Без драм, без драм, — проворчал Хави, стремительно выходя из квартиры. — Ты сама сказала, что я подстрелил его обалдуя-хозяина. Ну вот, значит, я теперь несу за него полную ответственность. — За обалдуя-хозяина? — невинно уточнила Лиззи, догоняя его. — За кота! — гаркнул Хави, пинком распахивая обшарпанную дверь подъезда и устремляясь к своей машине. Райончик тут и в самом деле был тот ещё — повезло, что колёса «форда» никто добрый не проткнул и антенну не сломал. Кот под мышкой у Хави грозно завывал и вертел чёрным хвостом, торчавшим из свёртка. — Воет как сирена, — с удовольствием отметила Лиззи. «Бедный Папа Хэм», — меланхолично подумал Хави. — А откуда ты вообще узнал про этого кота? — не унималась Лиззи, ставшая вдруг на редкость въедливой. — Ведь парни не нашли его при обыске. — Парни вообще много чего не нашли. Лэптоп, например, — буркнул Хави, продолжая крепко держать упакованного кота обеими руками. — Вот ключи, садись за руль, поведёшь. — Ха-ви… — кротко позвала Лиз и широко заулыбалась. — Откуда ты узнал про кота? — Вот пристала, — буркнул тот, усаживаясь на заднее сиденье со свёртком в руках, словно счастливый папаша, везущий домой своего новорождённого первенца. — Это он мне сказал. Мартин то есть, не кот. Довольна? Поехали. * * * Вечерок у Хави выдался весёленьким. Адов зверь, едва Хави размотал на нём покрывало, басовито замяукал и бесследно исчез в глубинах квартиры, откуда время от времени доносился капризный вой. Видать, ему что-то там сильно не по нраву пришлось. Например, фотографии многочисленных членов семейства Кастильо, развешенные в рамочках на стенах. Или пластиковые косточки-игрушки, обгрызенные Папой Хэмом. Бедный Папа Хэм, в ужасе обнаружив в своих владениях страшного пришельца, забился под обувной шкафчик в прихожей и оттуда с укоризной взирал на Хави, пока тот распаковывал кошачьи причиндалы. «Это чудовище будет у нас жить?!» — словно вопрошал его взгляд. — Терпи, друг, — со вздохом посоветовал ему Хавьер и отправился на кухню, чтобы соорудить себе бокал «Маргариты». Есть ему не хотелось. На душе по-прежнему было муторно, и он пока что представления не имел, как выстраивать линию общения с Филом Мартином. Как и сказала Лиззи, тот по-прежнему оставался единственной и весьма зыбкой ниточкой, потянув за которую, можно было раскрутить клубок преступлений Луиса Мендосы. Однако Хави не сомневался, что Мартин вновь решительно откажется сотрудничать с полицией в его лице. Измышления Лиззи он решительно отбросил, как совершенно беспочвенные. В конце концов, именно он, детектив Кастильо, сперва засадил парня в кутузку, сделав жертвой издевательств, а потом ещё и подстрелил. Отпечатки пальцев на чемоданчике с кассой рэкетиров — вот всё, что полиция могла инкриминировать Филу Мартину. Конечно, стоило бы и дальше выкручивать из него признание любыми средствами, но уподобляться уродам Мендосы Хави не желал. «Треклятый чистоплюй!» — сказала бы Лиз. «И ещё скажет», — устало подумал Хави. Наконец он улёгся спать прямо на кухонном диванчике, ничего толком не решив и остановившись на том, что завтра прямо с утра навестит Мартина в больнице… а дальнейшая тактика родится в процессе допроса. Картина, написанная Мартином, последняя картина, прикреплённая к подрамнику — тревога и пронзительная тоска, запечатлённая в пляске сиреневого, багрового и золотого цветов, — всё время стояла у него перед глазами, когда он проваливался в сон. Утро же началось с противного шкрябанья когтями по дну лотка в туалете и не менее противного мява, причём спросонья Хави никак не мог сообразить, что же это за звуки такие. — Одно хорошо, — пробормотал он, нещадно зевая, и прицепил к ошейнику вылезшего из-под шкафа Папы Хэма поводок, чтобы отправиться с ним на утреннюю пробежку, — красавчик, по крайней мере, не гадит по углам. На рыжей морде Папы Хэма было написано самое что ни на есть скептическое и одновременно стоическое выражение. Чтобы утешить беднягу, Хави скормил ему лишнюю собачью галету. Чёртов кот тем временем деловито прошествовал мимо них в кухню и захрустел там своим кормом, завывая при этом как баньши. Видимо, предупреждал, чтобы не смели покушаться на его завтрак. «Интересно, как зовут этого грёбаного аристократа. Надо бы спросить», — озабоченно подумал Хави и тут же скривился, в очередной раз обругав себя за глупость. Вот только до клички кота и было ему дело! Тем не менее, именно этот вопрос он задал Мартину в первую очередь, неловко устроившись на хилом стульчике напротив его койки. — Кота? — озадаченно повторил Мартин, уставившись на Хави во все глаза. Был он по-прежнему бледным, как простыня, укутывавшая его, и оттого эти самые глаза казались ещё ярче и глубже. Через подключичный катетер ему в вену капала желтоватая жидкость — антибиотик, понял Хави, отлично помнивший, как сам лежал вот так, беспомощно распластавшись под разными медицинскими аппаратами. Все его рубцы и шрамы сразу мерзко заныли. — Кота, кота, — устало подтвердил он. — Это чудовище с выебонами. Как его зовут? Рудольф Нуриев? Фил округлил глаза ещё больше, а потом так и закатился смехом: — Ну-у, ты хорошо сказал, чико! Мне стоило бы так прозвать этого подонка, но я тебя разочарую: его зовут просто Бархат. И… ты что, забрал его к себе? Хави только кивнул. Оборвав смех, Фил устроился повыше на постели и невольно сморщился — видно, задел раненую ногу. И снова воззрился на Хавьера с любопытством и насмешкой: — Я думал, ты просто выпнешь его к хренам на лестницу, а ты прямо какой-то сраный самаритянин! Он тебя как следует подрал, я надеюсь? В его голосе, кроме насмешки, слышалось и явное облегчение. «Переживал за свою животину», — понял Хави и абсурдно порадовался тому, что забрал кота. — Успокойся, — сдержанно посоветовал он, но всё-таки не удержался и добавил: — Так ты специально отправил меня к своему тигру, чтобы этот гад мне за тебя отомстил? Он снова не удержался — на сей раз от улыбки, когда Фил радостно закивал в ответ. «Ты валяешь здесь проклятущего дурака, Хавьер Кастильо! — прозвучал у Хави в ушах укоризненный голос Лиз, и он невольно оглянулся, чтобы проверить, не очутилась ли напарница за спинкой его стула. — И теряешь время!» Что верно, то верно. Он ещё раз посмотрел в блестящие синие глаза Филиппа Мартина, ставшие неожиданно серьёзными, и наконец решился. — Я расскажу тебе кое-что, — медленно проговорил он, сцепив на коленях руки и переведя на них свой взгляд. — Расскажу и уйду. После ты сам решай, сотрудничать тебе со мной дальше или нет. Конечно, можно и дальше манать тебя в тюряге, чтобы тебя там нахлобучивали все, кому не лень… но я знаю, что во всей этой сраной истории ты сбоку припёка. Он услышал, как Фил резко втянул в себя воздух, но больше никакого отклика от него не последовало. Хави перевёл дыхание, продолжая упорно смотреть на свои смуглые руки — хренов Бархат действительно здорово их исцарапал при поимке. Лиззи в его голове проорала: «Идиот!» и прибавила непечатное словцо, но он с прежней методичностью продолжал, раскрывая перед лежавшим на койке парнем — подследственным, мошенником, извращенцем, чтоб ему пусто было! — все свои карты: — Мы конфисковали твой лэптоп, хотя я сомневаюсь, что наши спецы найдут в нём больше, чем нашли мы с Лиз. Твой Ронни тебя подставил… думаю, специально, чтобы избавиться от тебя окончательно, так или иначе. Значит, он решил: когда мы тебя сцапаем, до него уже невозможно будет добраться. Панама и фальшивый паспорт — что ж, он всё рассчитал. Но ведь ты его не сдашь? Мартин молчал, словно умер, и вроде бы даже дышать перестал. Хавьер наконец посмотрел на него и едва не поёжился — потемневший пронзительный взгляд парня воткнулся в него, как копьё. Мартин плотно сжал губы, будто удерживая готовые вырваться слова. Не дождавшись иной реакции, Хави вновь заговорил, размеренно и чётко, сам чувствуя, как от напряжения садится голос, и уже не отводя глаз от бледного лица Фила: — Это моя война с Луисом Мендосой, которую я буду вести, пока его бандюги меня не прикончат — или пока не законопачу этого гада за решётку на веки вечные. Нет, он не насиловал мою сестру, упаси Боже, и не убивал братьев, — Хави криво усмехнулся, — как это в киношках показывают. Но его уроды насилуют других девчонок и принуждают их становиться шлюхами, чтобы потом собирать с них дань. Я знаю этих девчонок. Веронику Гонсалес, например, Лору Кальво или Фелисию Флорес… Они красивые, можешь мне поверить, Мендоса не выбирает других. Его скоты подсаживают на дурь мальчишек, которые едва начали ходить в школу, и те загибаются от передоза, так её и не закончив. Рикардо Кито, Висенте Эскобедо, его брат Рамон… Я знаю их всех, я с ними вырос в одном квартале, на одних улицах. Все они чиканос, как я, и как Мендоса, он, сволочь, тоже чикано. — Хавьер снова перевёл дыхание и заключил совсем тихо, но твёрдо: — Поэтому именно я должен его остановить. У него пересохло в горле. Он машинально взял со столика стакан с водой и отпил пару глотков. Он вдруг вспомнил последнюю погребальную процессию на родной улице, стены домов, кажущиеся раскалёнными от яростного июльского солнца, хмурых мужчин в неловко сидящих чёрных костюмах, гроб, украшенный самодельными цветами, мальчишеское лицо Висенте Эскобедо в гробу и пронзительные причитания его матери, потерявшей за год второго сына. — Почему ты мне всё это рассказываешь, чико? — Мартин наконец разжал потрескавшиеся губы. Английский акцент в его голосе прозвучал ещё резче. — Распинаешься тут передо мной про своих чёртовых чиканос, будто бы они мне какая-то грёбаная родня! Какое мне дело до них! — Потому что я думаю, ты поймёшь, — спокойно отозвался Хавьер. — И поможешь мне. — И почему это я должен понять и помочь? — издевательски оскалился Мартин. На его тонкой шее быстро забилась жилка. — Я знаю, каков ты. Я видел твои картины, — просто сказал Хави и с удовлетворением заметил, как Мартин вздрогнул от изумления. Всё-таки ему удалось задеть за живое этого… это чудовище с выебонами! — Ты судишь обо мне по моим картинам? — Мартин запнулся и проглотил слюну. Кадык его дёрнулся. — Ты что, совсем дурак? «Совсем», — мог бы честно признаться Хавьер, но промолчал, выжидательно посматривая на парня. Он уже сказал всё, что хотел, вывернулся до донышка перед мальчишкой, который, понятно, теперь с полным правом будет его высмеивать. — Я… нипочём не сдам Ронни, — Фил опять сжал губы в тонкую линию, — но твоего Мендосу — могу, — на его осунувшемся лице промелькнули, сменяя друг друга, тоска, бравада, вызов. — Только он притопит меня в заливе, как паршивого кутёнка, этот Мендоса, если я разину рот… — он помедлил, а потом махнул рукой и хрипло рассмеялся. — Да и хуй со мной! — Не притопит, — убеждённо ответил Хавьер с разгорающейся в сердце надеждой. — Я уже говорил, что ты попадёшь под федеральную программу защиты свидетелей, это во-первых. Тебя увезут отсюда и выдадут новые документы, это во-вторых. Ну, а в-третьих… — он чуть помедлил и наконец выпалил: — Я тебя не оставлю. Я сам буду тебя прикрывать, Филипп Дин Мартин… собственным телом, если понадобится, клянусь тебе. Только ляпнув это, он сообразил, что именно сморозил, и как сейчас мелкий стервец перетолкует его последние слова. Но слова эти, высокопарные и глупые, уже вылетели, их было не воротить. Против воли Хавьер коротко усмехнулся, видя, какая гамма эмоций опять проступает на выразительной физиономии Фила. Теперь мальчишка даже и не пытался скрывать их, пока все не победила одна — всепоглощающее торжество. Мартин, кажется, даже облизнулся, а Хави едва не застонал от досады. — Да ты попал, чико, — срывающимся ликующим шёпотом протянул Мартин. Глаза его заискрились, и сам он буквально подскочил на узкой кровати, забыв о боли в ноге и рискуя свалиться. — Ух, как же ты попа-ал… Хавьер в очередной раз тяжело вздохнул и попытался охладить его бестолковый пыл. — Не знаю, какую ерунду ты там себе навоображал, — хмуро пробурчал он, хотя прекрасно понимал, какую. — Я имел в виду, что прикрою тебя, как своего напарника, и вообще… — И вообще я согласен, — безапелляционно перебил его Фил, по-разбойничьи прищурившись. «Нашёл себе забаву, сопляк!» — с безнадёжной тоской подумал Хави, поспешно подымаясь с шаткого стула и отступая к раздвижным дверям палаты. — Брякну в участок, — невнятно сообщил он. — Чтобы приехала Лиззи… детектив Ричардс со всеми нужными бумагами и диктофоном. Если уж ты настроился давать показания. — О да, чико, я ещё как настроился! Пусть едет, — Мартин величественно взмахнул рукой. Бледное лицо его даже окрасилось румянцем от возбуждения. — Нам она не помешает. Нам, maricon de mierda! Хави проглотил витиеватое богохульство, за которое наверняка схлопотал бы подзатыльник от мамы Розы, и дёрнул в сторону створку двери, слыша за спиной преехиднейший смешок Мартина. Господи помилуй, да он же собственными руками посадил мальчишку себе на шею! Одновременно собираясь закрыть его собственной грудью от пули, если понадобится. — Сложный акробатический трюк, — пробормотал он себе под нос, доставая из кармана мобильник, и невольно фыркнул. Помимо пресловутой толерантности, ослиного упрямства, такого же ослиного терпения и старомодных принципов у Хавьера Рамона Кастильо имелось ещё и чувство юмора. И в самое ближайшее время оно должно было пригодиться ему, как ничто другое. * * * От размышлений по поводу собственной глупости Хави, как всегда, отвлекла рабочая рутина: тягомотина с оформлением всех нужных для дальнейшего расследования бумаг и уточнение нового свидетельского статуса Мартина. А кроме того, в душе у Хави вспыхнул охотничий азарт, знакомый любой ищейке, хоть четвероногой, хоть двуногой, когда она выходит на свежий след дичи, которую до того долго и безуспешно искала. Фил Мартин, как оказалось, через своего партнёра действительно был достаточно осведомлён о деле с кейсом и передачей денег, чтобы стать полноценным свидетелем обвинения в суде. Ситуация с отпечатками его пальцев на пресловутом кейсе вообще объяснилась очень просто. Партнёр, которого Фил упорно именовал по кличке — Шугар, упирая на то, что якобы знал его без году неделя, познакомившись в клубе, так вот, этот партнёр попросил его перекодировать замок на кейсе. А тот с радостью оказал ему эту маленькую услугу, вляпавшись тем самым по уши в дерьмо. Почему он не обратил никакого внимания на то, что сам Шугар брался за кейс исключительно в перчатках — судя по тому, что на нём отсутствовали чьи-либо отпечатки, кроме «пальчиков» Фила, — оставалось загадкой. Хотя какая уж там загадка! Хави отлично знал, что любовь не только ослепляет людей, но и делает их кончеными идиотами. Поэтому сам всегда и бежал от неё, как от огня. Итак, Фил Мартин, как единственный свидетель обвинения против Луиса Мендосы, стал самой драгоценной драгоценностью сорок третьего участка, куда перекочевал из больницы, и персонально Хавьера Кастильо. Которого он бессовестно тыркал, гоняя то за кофе-эспрессо, то за тортильяс с сальсой, то за лосьоном после бритья с запахом ванили. Спасибо, губной помады купить не требовал, поганец! Но и без того детективы сорок третьего от души веселились, наблюдая, как Фил, вальяжно развалившись на стуле в комнате для допросов, зыркает на Хави из-под длинных ресниц, надувает губы и выпевает: — Чи-ико, зо-олотце, я тут вспо-омнил, что мне срочняк нужны… Дальше следовало перечисление того, что было ему якобы «срочняк» необходимо в столь адских условиях пребывания, как полицейский участок, и Хави, стиснув зубы, покорно отправлялся за требуемым. Он уже и не чаял, когда вывезет Мартина за пределы города, в тот «казённый дом», где парню предстояло находиться под их с Лиззи присмотром вплоть до самого суда над Мендосой, если, конечно, до такового вообще дело дойдёт. По крайней мере, в том доме не предвиделось наличия коллег-насмешников, за исключением Лиззи, но к её подколкам Хавьер относился со всей невозмутимостью, ибо привык. Беспокоило его только одно, о чём он честно доложил в кабинете Корригана, куда кэп, окончательно потерявший терпение из-за воцарившегося в участке балагана, привёл Филиппа Мартина: — Слишком много народу прознало про этого заср… про свидетеля, капитан, сэр. На Фила он старательно не смотрел. Не смотрел, но всё равно видел, как тот сидел, нахально перекинув длинные ноги через подлокотник кожаного дивана, несмотря на то, что его правая нога ниже колена всё ещё была в лангете. Сидел и пялился на Хави так, словно в кабинете, кроме них двоих, никого не было: ни самого кэпа, ни хмурой Лиззи, ни федерального агента по имени Сид Томпсон. С каким-то интимным прищуром пялился, зараза! — Да и пускай знают, — подал он свой беззаботный хрипловатый голос, и Хави наконец открыто взглянул на него. Это было ошибкой, потому что засранец немедля ему подмигнул. Gilipollas! Теперь он был одет почти так же, как при их первой встрече в этом же участке. Именно Хавьер и доставил ему перед выпиской из больницы всё его барахло, не глядя, вывернув его с полок и вешалок и упихав в дорожную сумку, найденную на дне платяного шкафа. То есть на нём были какие-то яркие попугайские тряпки в облипочку и туфли на высоких каблуках — даже свою раненую ногу не пощадил, обормот. Боа, правда, отсутствовало: в гардеробе Мартина второго такого, по счастью, не оказалось. — Пусть знают, — решительно кивнул и Сид Томпсон. — Мы играем как раз на том, что произойдёт утечка информации, и Мендоса как-то себя раскроет. — Хорошенькие игрушки, — пробормотал Хави себе под нос, и Лиззи сумрачно кивнула. — Охота с подсадной уткой. — Ребята, — проникновенно заявил Томпсон, прижав ладонь к груди, — под каждым кустом в окрестностях этого дома будут находиться мои люди. Вам ничто не угрожает, поверьте. Хави скептически поднял бровь и снова переглянулся с Лиззи. Они прекрасно знали, какими раздолбаями бывают федералы… впрочем, как и копы, чего уж там греха таить. Но в этом плане был и некий резон, как нехотя признал Хави. Среди тех, кто придёт за Мартином, могли оказаться ближайшие подручные Мендосы — Вик Торрес, например, он же Горилла. Хави счёл бы за огромную удачу если не уложить его наповал, то хотя бы посадить за нападение. А оказавшись за решёткой, Горилла мог заговорить. Сдать подельников. Сдать Мендосу. — Ты что, боишься, что ли, чико? — снова подал голос Мартин, и Хави опять взглянул на него в упор. Острый подбородок Мартина был вздёрнут, синие глаза вызывающе блестели. — Не за себя боюсь, — спокойно ответил Хави. — За тебя, придурок, и за детектива Ричардс. Он кивнул в сторону примолкшей Лиззи. — А она что, с нами поедет? — разочарованно протянул Фил. — Непременно, — с удовольствием подтвердил Хави, и Лиззи как-то вымученно усмехнулась. Когда этот цирк почти подошёл к концу, и Хави в очередной раз собрался съездить в квартиру Мартина за срочно понадобившимся тому дорожным несессером, он подозвал Лиззи к своей машине. — Прокатимся, напарник? — серьёзно предложил он и дождался, когда Лиззи устроится на соседнем сиденье. — Ты чего такая? — с некоторой тревогой спросил он, трогая машину с места. Обычно Лиззи никогда не робела перед предстоящей операцией, а, напротив, ждала её, прямо-таки раздувая ноздри от нетерпения. — Предчувствие у меня какое-то, Хави, — помедлив, отозвалась она. Брови её были сдвинуты, на ярких губах — ни тени обычной весёлой и чуть насмешливой улыбки, с какой она всегда взирала на Хави. — Плохое? — он тоже нахмурился. Ни о каких плохих предчувствиях никто из копов никогда вслух не говорил. Озвучить беду значило её накликать. — Н-нет, — с запинкой произнесла Лиззи и тряхнула пышными кудрями в ответ на недоверчивый взгляд Хави. — Нет, напарник, правда. Её тонкая рука на мгновение легла на его руку. — Я бы и не сказала, если бы ты не спросил, — с жаром добавила она. — Просто предчувствие того, что… что-то случится, вот и всё. Не сможем мы там спокойно отсидеться до суда, в этой берлоге. — Мендоса собственной персоной придёт штурмовать берлогу, тут-то мы его и повяжем, — невесело ухмыльнулся Хави, сворачивая к дому Мартина и виляя среди мусорных баков, почему-то выставленных за обочину. — Вот и всё предчувствие. — Ха-ха, — саркастически откликнулась Лиззи и, когда Хави припарковал «форд» у обочины, снова стиснула его запястье. — Слушай, напарник, пока не началось… пообещай мне кое-что важное, а? — Что? — насторожился Хави. — Я не знаю, чего ты там наплёл Мартину в больнице, что он так скоро согласился на сотрудничество. Но ты пообещай мне, — напряжённым глуховатым голосом продолжала Лиз, впившись умоляющим взглядом в его лицо, — лично мне пообещай, что ты не станешь подставляться под пули ради этого говнюка… знаю я, знаю! — нетерпеливо оборвала она раскрывшего рот Хавьера. Теперь её пальцы легли ему на губы. — Наизусть знаю, чёрт бы тебя побрал, всё, что ты сейчас скажешь! Про долг, присягу, ответственность и всё такое. Но он не стоит и капли твоей крови, Хавьер Кастильо… и мне плевать, — она повысила голос, по-прежнему не отнимая горячей ладони от губ Хави, — плевать, пусть он даже талантлив, как сам Ван Гог и благочестив, как мать Тереза! Он не стоит твоей жизни! Я не хочу, чтобы ты погибал ради него! Хави наконец отнял её руку от своего лица, ласково поцеловав длинные пальцы, и на миг приложил их к своей щеке. Воистину Элизабет Дайна Ричардс сама не понимала, о чём просила. — Ты слишком эмоциональна, — укорил он её и успокаивающе улыбнулся. — Ну что ты несёшь? Никто не погибнет. Ты и сама, не раздумывая, встанешь ради него под пули, уж я-то тебя знаю. Послушай лучше, вот список, — он торопливо сунул Лиззи под нос маленький блокнот с каракулями Мартина, желая немедленно её отвлечь от всех злополучных рассуждений, предчувствий и прочей лабуды. Просто сегодня, возможно, был не её день месяца, вот и вся разгадка. Имея дело с таким количеством сестёр, Хави хорошо это знал. — Посмотри там сама всё, что этому паршивцу опять понадобилось, умоляю! А то я уже измордовался с ним вконец. Спаси меня, Лиз Ричардс! И он скроил самую скорбную гримасу, на какую только был способен. Лиззи так и прыснула при виде его вытянувшейся физиономии и, явно оживившись, выскочила из машины. — Он тебя ещё не так измордует! — злорадно предрекла она, захлопывая дверцу. А вот это предчувствие должно было сбыться на все сто, Хавьер не сомневался. Он откинулся на сиденье, прикрыл глаза и стал терпеливо ждать возвращения Лиззи, жадно ловя последние мгновения покоя.