Неожиданная женитьба

Тиони, увлекшийся недавно околопродюсерской деятельностью, перед самым уходом Тэргона продвигал, помнится, проект под условным названием "Кровавый стыд". Тогда Тэргону было смешно — хоть он и пытался это скрыть, дабы не обидеть младшего мужа и не сбить его с пути исправления богемных пороков. — Передачи для путешественников очень популярны, — разливался соловьем Тиони. — У нас будет серия! О кровавых и постыдных деяниях прошлого. Ужас, страдания и разврат! А потом — сцена о том, как наслаждаются жизнью люди, живущие в этих местах сегодня. Такой вот счастливый конец, чтобы зрители не расстраивались... — О-о-о, нет, — хихикал удивительно спевшийся с ним Ясси, — лучше наоборот! Человек живет и радуется... и вдруг! Проваливается как бы в кровавый кошмар и стыд прошлого! А он, такой, бедняжка... моральная коллизия налицо! Гуманность нашего современника раздавлена бесчеловечностью прошлого. Но добро, разумеется, побеждает! — Или еще лучше, — страшным шепотом говорил Тиони, — человек, провалившийся в прошлое, пытается сделать хоть что-то, хоть как-то исправить окружающий его кошмарище. И в результате... в результате все меняет! И оказывается в своем времени, а вокруг все другое, все то же кошмарище, длящееся из прошлого и не прекращающееся, и он снова хочет все изменить! — И все становится только хуже! — Ясси прижимал руки к груди и блестел полными слез глазами. — Леденящая кровь история, зрители точно не расстроятся, — говорил им тогда Тэргон и изо всех сил пытался улыбаться без насмешки. — А еще... еще мы выпустим сопроводительную серию иллюстрированных путеводителей, — добавлял Ясси, а Тиони вытирал слезинку с щеки... ...Идиотское словосочетание "кровавый стыд" более всего подходило к чувству, пробивающему Тэргона даже сквозь пепел собственной сжигаемой Силы (и души). Именно эти два слова всплыли в его сознании, когда он узнал об огороженных вместе с жителями территориях, на которые Бездна и проказа пали слишком явно — и орден принимал участие в этом, обрекая множество слабых светлых эмпатов на смерть. Эти два слова грохотали на каждый удар его сердца, когда он узнал об опытах храмовников над темными выводками. Боги, хоть здесь ордену удалось не изваляться в грязи, в этом они были всегда безупречны, убивая врагов лишь на поле боя и никогда не беря их в плен; темные, погибая, часто превращались в нечто чудовищное, таков эффект смертельных проклятий Тьмы и Пламени, но иногда их тела оставались почти нетронутыми, и в таких случаях их лица казались стражам ордена кощунственно прекрасными, как у маленьких ангелов, а не воинов, и среди мертвых часто встречались женщины. Темные твари даже своих баб не жалеют, говорили в таких случаях солдаты. "Моральная коллизия налицо, — думал Тэргон. — Гуманность нашего современника раздавлена бесчеловечной жестокостью прошлого". Ему тяжело было смотреть в глаза хаоситам — в опрокинутые, неверящие лица Дейнара и Эйлаха — но он, разумеется, все равно смотрел. И видел каменное выражение Никрама, так похожее на свое собственное — да, юный южный лорд был так же взбешен, но он знал, что все бывает, и нет пределов человеческой низости, так же, как знал это Тэргон. Но орден менялся, медленный поворот Колеса Судьбы помогал братьям очищаться от гнили, и они, в чудовищной моральной слепоте не замечавшие ранее, что творят, бездумно исполняя приказы, как убивают эмпатов, не выпуская их с карантинных территорий — они очнулись. "Все было не зря, — сказал Тэргон своим соратникам, когда они заметили это, — орден будет спасен. Сохраните магов Жизни, братья". Перед своей якобы инспекторской поездкой на северо-запад Тэргон отдал кольцо магистра Орэсу — они знали, что он не вернется, приближался последний день их заклятия, завершающий штрих, в котором Тэргону предстояло сгореть. "Боги, когда уже все кончится. Скоро я вернусь в свой род каким-нибудь глупым белым или черным шариком". Но в скрупулезно рассчитанный и тщательно выведенный рисунок заклятия вмешались своенравные твари, драконы, порожденные другим измерением. Они примчались в светлую столицу, сминая стихии и разрывая расслоения времени и пространства, и Тэргон увидел, что их заклятие стремится к завершению. Дейнар стоял рядом и смотрел на него. "Воз­вра­щай­ся в зем­ли Ть­мы", — сказал ему Тэргон, поднимая взгляд к небу и призывая Бездну. Боги, подумал он, пусть они смогут уйти. Дракон Хаоса, извивающийся в небе, мощным движением хвоста всколыхнул Бездну, и завершающаяся часть заклятия далась Тэргону с неожиданной легкостью, и Пламя вспыхнуло в его венах вместо крови. А потом он оказался в огромном коконе Тьмы — "все закончено" — и снова увидел все тот же сон, и Ниару с Тиони в нем, и спальню в своем доме, и прыгающие выводки, и подумал, что теперь готов смотреть его вечно. И внезапно ощутил где-то за гранью присутствие своих учеников. И понял, что не умер, а был всего-навсего всосан в Темный мир, и чудовищным усилием воли — это было так же трудно, как вонзить раскаленный железный прут в еле затянутую рану, и несло за собой столь же приятные ощущения — так вот, чудовищным усилием воли он рванул их к себе — и прочь из Темного мира. *** — Я снова стою перед тобой, лишенный Силы, — сказал Тэргон, когда они остались наедине, и Ниара лишь слабо улыбнулась, глядя на тот мучительно спекшийся сплав Пламени, Тьмы и пепла, в который превратилась аура ее мужа. — И мы снова снимаем комнату в какой-то дыре, — сказала она и потянула его в сторону фургончиков, изображающих гостиницу для паломников. Внутри снятого ею фургончика было, разумеется, бедно, но чистенько: крохотная кухня (ее муж так и не научился готовить), тесная душевая кабинка с примкнувшим к ней туалетом, несколько плетеных кресел и стол с букетиком в белой бутылке, изображающие одновременно гостиную и столовую... И большое семейное гнездо с белым бельем, пахнущим лавандой. Ниара принялась расстегивать его мундир — высший офицерский, судя по знакам отличия, ей никогда не доводилось видеть выходную форму светлых, только полевую — и ей хотелось содрать запекшуюся корку с его ауры так же легко, как она снимала его рубашку. Тэргон смотрел на нее без слов и без улыбки, казалось, на его лице живыми были только глаза, и он смотрел на нее с жадностью, в которой было так мало сексуального. Очнулся он, лишь когда они сели на кровать, и Ниара увидела, как он заставил вспыхнуть свое Пламя, пробивающееся сквозь пепел, заставил гореть его в любовном спектре. — Не надо заставлять себя, — сказала она, — отдохни, Тэргон. Он откинулся на кровать и закрыл глаза, и Пламя его поблекло и покрылось пеплом: — Проклятье, я ни на что не способен более, даже доставить удовольствие своей женщине. — Мое удовольствие в том, что ты жив, Тэргон, — она легла рядом с ним и ладонью обвела рельеф его мускулов, спускаясь от груди к паху. — Я счастлива, что могу прикасаться к тебе наяву, а не во сне. Его губы вздрогнули — словно он хотел улыбнуться и забыл как, или хотел сказать что-то, но слова его внезапно покинули. — Каждую ночь я видела тебя, и, просыпаясь, долго прислушивалась к ночи. И часто слышала, как Тиони плакал, но, разбуженный, никогда не помнил — о чем. — Мне жаль, — он до боли сжал ее руку. — Малыш слишком слаб, чтобы противостоять супружеским узам. Я тоже видел вас — каждый раз, когда закрывал глаза. Ниара снова погладила его по животу, а потом провела по голове, по шелку волос, обрезанных в такую непривычную прическу. Ей хотелось распустить спекшиеся нити Тьмы и стереть пепел из его ауры, чтобы она заполнилась переливами Пламени, а Тэргон снова бы смог улыбаться как раньше — самоуверенно и с непередаваемым, затаенным похабством.