Эфир

Я где-то читал, что красивая женщина — это радость навсегда. Но на своем собственном опыте я убедился, что даже самая распрекрасная женщина — это радость часа на три максимум. Потому что потом она непременно захочет тебе рассказать о своих детских травмах. «Удушье»

Дженни забывает Клауса, как только переступает порог собственного дома. Она замирает на месте, сжимая правой рукой дверную ручку, и недоуменно хлопает ресничками, пытаясь что-то осознать. На ум не приходит ничего дельного, и Уайт просто запихивает беспокойство куда подальше. У неё и так проблем больше, чем нужно, и париться о всяких… что-то там нет ни сил, ни времени. — Мир не мог длиться вечно. Первое, что видит Дженни, входя в гостиную, так это кривой ряд пустых бутылок: дешевый бурбон, виски, отдающий спиртом, и порошковое вино из картонной трехлитровой коробки. Стойкий аромат перегара неприятно щекочет носовые пазухи. Её мутит, а могла бы привыкнуть. На диване валяется мать, едва перебирающая языком, а в руках у неё привычно покоится стакан с крепким алкоголем. Ладонь дрожит, несколько капель падают на сожжённый сигаретами ковёр. Длинный красный халат задрался, выставляя напоказ бледные покрытые крупными венами и синяками ноги. На тонкой шее следы отцовских пальцев, их трудно не заметить: папа пытался её припугнуть, орал и кричал о том, какая она «сука неблагодарная». Это уже было. Такое повторялось раз за разом. Девчонке немного не по себе, мурашки бегут по спине, потому что как учит нас генетика, то пристрастие к алкоголю передается по наследству. Но силу воли никто не отменял. — А сейчас и восьми нет, — Уайт тяжко вздыхает, проводит ладонью по лицу и шагает в сторону лестницы. Ей бы поспать пару часов перед учебой, отдохнуть от… того, что с ней случилось сегодня. — О, Дженни! — у матери заплетается язык и горят щёки, а в мутноватых глазах нет и намёка на понимание происходящего. С годами привыкаешь к пустоте, к безразличию со стороны людей, которые должны были любить тебя до самого последнего вздоха. — Ты сегодня рано! Нет, не рано. Уайт опоздала, но кого это волнует? — Ага, — она кивает вяло, — я к себе. — Может, ты хочешь поговорить с матерью? Хотя бы немного! Мне важно… подлей-ка вина… что там у тебя в жизни творится! Ты ведь такая взрослая стала, — мама улыбается искусанными потрескавшимися губами и тянет стакан ко рту. Будто без мерзкого пойла у неё пересохнет глотка, будто и слова сказать не получится без дерьма, мутящего разум. Дженни фыркает и отворачивается в сторону, кривя лицо. Сбежать в комнату кажется не таким уж и плохим решением. К чертям такую семью. Когда Дженни станет старше, намного старше, чем она есть сейчас, то непременно обзаведётся мужем и детьми, собственным домом, где во дворе поставит качели и горку. Под окнами расцветут кусты с красными розами, а вдоль крохотного белого заборчика прорастут гортензии и пионы. Уайт будет печь печенье по выходным, целовать своего мужчину перед выходом на работу и провожать детей на школьный автобус, выдавая им бумажные пакеты с завтраком. — Я не буду, как они, — брюнетка подпирает дверь стулом и шлепается на кровать, заворачиваясь в одеяло, словно в кокон. Внизу слышатся шум и крики. Родители снова ругаются. Гремят бутылки и… сон настигает её мгновенно, будто кто-то приказывает «спи». Спи, Дженнифер, баю-бай.

***

До окончания школы Дженни остаётся два года. У неё отличные оценки, но слишком много пропусков, которые по дурацкому стечению обстоятельств приходится отрабатывать. И зам.директор, ярый фанат сестёр милосердия и прочей благотворительной чуши, ставит прогульщикам ультиматум: либо вы тратите свои свободные часы во благо, либо получаете замечание в личное дело. И Уайт наперёд знает, что выберет. Во-первых, сегодня не её рабочая смена. Во-вторых, домой идти совершенно точно не хочется. В-третьих, образование — это всё, что у неё есть. Их пятеро и они знают друг друга в лицо. — Джен, есть закурить? — у Санни ярко-красные волосы и туннели в ушах. Его внешний вид — это своеобразный способ борьбы со школьными правилами. «Они, тираны с указками, не умеют права диктовать нам, как одеваться», — вопит он, притаскиваясь на занятия в пижаме. — Не курю, — брюнетка кутается в толстовку, пытаясь поймать силуэт спешащей к ним миссис Томкинс, и давит в себе зевок. Эта мерзкая дождливая погода вводит в транс и убивает все старания юной Дженни на корню. Тринадцать часов сна коту под хвост… чтоб его. — А пора бы начать, — Санни толкает Уайт в бок и уходит. Сигара сама по себе не найдётся. — Эй, Робин! Есть что, а? Робин отрицательно мотает головой. Карла и Сэм переглядываются и, не сговариваясь, тычут Санни в лицо отманикюренными средними пальцами, намекая на то, что тот сегодня явно отхватит, если будет к ним лезть. — Господа! Хватайте свои оранжевые костюмы и садитесь в автобус, — Джиневра, преподаватель по культурному воспитанию, поправляет очки в толстой квадратной оправе и бросает сумку с одеждой прямиком на влажный асфальт. У неё седые редкие волосы, каким-то чудом зачесанные в высокую причёску, десяток морщит на лице, чья мимика ограничивается «брезгливым» и «менее брезгливым» выражением. — И побыстрее. Будто у меня дел других нет, как следить за малолетними преступниками. — Мы прогульщики, — поправляет женщину Карла, натягивая на голову капюшон от летней куртки, — мы пока никого не убили. — Вот именно — пока. — Миссис Томкинс, вы поосторожнее, — Санни улыбается, опускаясь на колени, и выуживает из сумки форму, передавая ту рядом стоящей Дженнифер, — а то, не дай Бог, конечно, вы можете стать первым номером в нашем списке серийных убийств! Джиневра неодобрительно разглядывает парня: — Вы мне угрожаете? — Думаю, вам просто нужно быть поосторожнее со своими словами, — Уайт натягивает костюм поверх джинсов и толстовки, — у нас тоже есть чувства. Сэм, маленькая кареглазая блондинка, фыркает: — Чувство собственного самосохранения. Робин давит смешок, имитируя смех покашливанием. Ей-то плевать на окончание забавного и ни капли не странного диалога: в этом году афроамериканка выпускается. Спустя четыре часа «добровольной» уборки автомагистрали, Карла сдаётся и достаёт телефон из кармана брюк, собираясь проверить новости: — Я беру заслуженный перерыв! Потому что мне можно! Санни палкой подбирает использованный презерватив и усмехается: — Эй, Джен, смотри, у кого-то этой ночью был секс! Кому-то перепало! Твою-то мать, что у него не так со спермой?.. — Или мужик просто передёрнул, — закатывает глаза Сэм. — Эй, ребят! — Карла отрывает глаза от телефона. — Знаете… Господи, Санни, убери это дерьмо нахрен! — Не могу, — парень озорно подмигивает, — миссис Томкинс человек, мне нельзя её трогать. Да и не очень-то хочется. Дженнифер думает, что компания собралась что надо. Во всяком случае, ей точно не скучно… — Так вот, — продолжает Карла, — Сэнди, та стерва из нашего класса, говорит о вечеринке. Она услышала о ней от старшего брата. И!.. — Не тяни. — Так вот, вечеринка закрытая, и Сэнди знает, как туда пройти. С этой фразы все и начинается… — Эй, Джен, — окликает девушку Робин, — кто тебя цапнул? — Ты о чем? — Уайт недоуменно смотрит на знакомую, щурит глаза и, всё же, осматривает открытые участки тела на предмет укуса. — Ничего же нет. — У тебя тут, — афроамериканка хмурится, подходя ближе, и тычет пальцем в ворот толстовки, — следы крови. — Да кетчуп это, — пожимает плечами она, — сто процентов. — Как знаешь. — Эй, мы идём на вечеринку?! Мне так никто и не ответил. — Сразу после того, как соберем все использованные презервативы вдоль дороги, — тянет Уайт, — а их здесь чертовски много. Радует, что эти люди хотя бы предохраняются.

***

— Ерунда какая-то, — Дженни смотрит на собственное запястье, — и не обжигалась негде. Откуда эта фиговина? На коже поступило бледно-розовое пятно в виде круга… И ничем хорошим оно не грозит.